Чувство долга

Если звезды зажигают, значит это кому-то нужно. В нас нет ничего лишнего. Мышцы сгибатели компенсируются мышцами разгибателями, отрежь один — и рука повиснет плетью. Эгоизм дополняется альтруизмом, самолюбие — скромностью, злость — добротой, панцирь — эмпатией, а гедонизм — долгом. Сегодня — про долг.

Маяк

Как любой маятник, отклонение в одну сторону приводит к отклонению в другую. Но если маятник повиснет — часы умрут. Поэтому он нужен, и он — и есть тот «баланс». Меня когда-то поразила мысль, что баланс — это не статически замерший маятник в положении ноль, а движение. Отклонишься влево слишком сильно — упадешь, вправо — упадешь, и вот идешь, раскачиваясь, по тонкой проволоке — вправо-влево, вправо-влево. Замрешь — не сможешь идти. Пошел — отклонился, вынужден балансировать.

В нашей культуре большое отклонение в сторону долга. Мы были должны всем — родителям, школе, стране, коллективу. Это отклонение от баланса привело к естественному качку в обратную сторону: гедонизму. Жить только здесь и сейчас, только для себя, только в удовольствие, и я никому ничего не должен. Гедонизм — это про немедленное удовлетворение: захотелось — сделал, почувствовал — выполнил, надоело — бросил. В нем много прекрасного: внимание к себе, своему телу, потребностям, минутным увлечениям и секундным порывам. Гедонизм — это про быстро, приятно, хорошо и немедленно. А долг — это про «надо», ради чего-то неосязаемого, дальнего, негарантированного, того, что не приколешь на лацкан и не смешаешь с тоником.

Я тут покупала продукты, проводя конференс-колл на телефоне. За то время, что я направляла беседу, давала пояснения, раздавала задания и подводила итоги, я разгрузила тележку, упаковала продукты, ввела пин-код на кредитной карте, сложила их снова в тележку, убрала карту и кошелек, дошла до машины, нашла ключи,открыла багажник, сложила продукты, откатила тележку, села за руль и поехала домой, не отвлекаясь от разговора. Пока я была занята, мой автопилот, лимбическая система мозга сделала за меня все остальное. Когда у нас нет ресурса, мы находим подпорку. Некую структуру, которая позволяет нам выжить, справиться, если прямая сила воли, внимание и мотивация отсутствует. Долг — это внутренняя структура, которая позволяет нам поступить «как должно», когда все стандартные мотивы: смысл, вознаграждение, выгода, воля, интерес — отказали. Долг — это автопилот, сила, которая базируется на наших глубинных ценностях, внутреннем интуитивном знании о «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неправильно». Долг — это то, что заставляет нас сдержать гнев и подавить усталость, отказаться от сиюминутной выгоды ради чего-то большего. Долг — это про горизонт.

Долг — это про то, что не бросать обертку и не давать взятку, потому что мы хотим другое общество для наших детей. Долг — это про жертву быстрым удовлетворением ради далекой ценности. Это про то, что не наорать и не шлепнуть, когда очень хочется, поддержать и принять, когда изнутри вопит совсем иное, долг — это жертва ради дальней перспективы, это отказ в маленьких радостях ради чего-то иллюзорного, вроде правильных привычек. Жизнь в согласии с чувством долга приводит нас к балансу с глубинными ценностями, но уносит нас от баланса с немедленными желаниями.

И вот ребенок голоден, устал и орет. И если дать ему сейчас конфету, за полчаса до еды, то мы решим немедленную проблему ора, но усложним отношения с разочарованием и тщетностью в дальней перспективе. Гедонизм — это про здесь и сейчас, и плевать на должное. Гедонизм — это про то, что если хочется пирожное и платье, то надо пирожное и платье, а до зарплаты дотянем и потом сбросим. Гедонизм — это про маникюр, когда ты нужна дома, про поспать, когда папа тоже устал, про ну и хрен с ним с режимом, давайте лопать чипсы и смотреть кино до полуночи. Гедонизм прекрасен, он про быстрое, немедленное, чувственное, это жертва ценностями ради наслаждения, жертва целями ради хорошего настроения.

Долг — это очень человеческое, гедонизм — это очень животное. И в этом нет оценки, это скорее про истоки. Мы каждый день проживаем этот конфликт: поспать или доделать, сдержаться или позволить себе, быстро и легко или сложно, но правильно. Серьезные, неблагодарные, важные вещи не совершить без долга, без отказа в немедленном удовлетворении. Радость, легкость, наслаждение невозможны без умения позволять себе и баловать себя. И то, и другое приносят счастье, разное счастье, и то, и другое приносят разочарование, разное разочарование. Жизнь в гедонизме приносит радость маленьких вещей и оставляет разочарование растраченной на мелочи жизни. Жизнь в долге приносит радость больших побед и разочарование в пропущенных ежедневных радостях.

Дети учатся балансировать жизнь ровно настолько, насколько балансируют их родители. Потакающий гедонистический родитель научит жить в хотении, и не научит справляться с лишениями и трудностями ради высшей цели. Принципиальный и упертый родитель научит жертвенности и упорству, и не научит позволять себе глотки воздуха на пути.

Я человек больших целей, и тащу себя к ним сквозь усталость, нежелание, недосып и отказ от мелких радостей. Во мноних вещах я скорее человек долга. И я компенсирую это плевком в сторону правильных привычек, режима, порядка в доме, сдержанности, диет и прочего. Я выбрала для себя те области, где у меня есть цели, и иду к ним вопреки, и выбрала те области, где я чистый гедонист и следую себе. Для меня дико расписывать себе питание по калориям, но не дико иметь цели в делах на пять лет вперед и следовать им. В этом — мой баланс,  и я в нем счастлива.

Долг — это заем ресурса из глубинных ценностей, тех самых, которые закладываются очень-очень рано.  Я счастлива, что чувство долга взывает меня к трудолюбию, преданности, упорству, честности. Не знаю, как бы я жила, если бы в наборе ценностей у меня была необходимость быть милой или всегда надевать аккуратное платье. Долг — это то, что я буду делать, даже если очень не хочется, долг — это про мои ценности, те, что стоят нам родительского теплого взгляда. Ценности — это те битвы, которые мы выбираем с детьми. За что нам важнее биться: за невозможность совершить подлость, или за уборку игрушек? Когда наш подросший ребенок окажется без сил, желания и смысла — что он будет должен? За что мы бьемся не на жизнь, что мы защищаем не на жизнь? Что мы дожны на его глазах? Выжить? Отстоять себя? Помочь ближнему? Чистить зубы каждый день? Защитить слабого? Не сдаваться? Вести себя прилично? Не плакать? Вешать одежду в шкаф?

Малыш, ты сможешь!

Есть распространенное и повсеместно используемое выражение «проверять границы», оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное — для чего. «Он просто проверяет границы» — это такое избитое оправдание, что эти некие «границы», нужно провести чертой пожирнее, чтобы неповадно было. Какие, да и нужно ли — никто не спрашивает.

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса 3 лет. И даже не в период «ужасных двухлеток». А с самого первого дня. Что тут говорить — мы сами до сих пор проверяем границы: «А ну как на этот раз это Он? А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет? А смогу ли я? А прогнется ли этот мир под нас?” Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать — можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на стойкость на этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножках? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: «Малыш, ты сможешь!». И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку и размазывая кашу по щекам, и упрямым «Я сам!», стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились, и говорили на разлитый суп «Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем — но ты же сам, сам ешь!», И не показывали, как перемываем за него полы — мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал — что он сильный мальчик, и со всем справится.

Нет для ребенка сильнее послания, чем: «Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой».

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов, нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы, и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы — потребность покорять мир, и потребность быть принятым и любимым.

А потом вдруг вместо умилительного освоения самостоятельного питания или сидения на горшке, ему становится 3 года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

«Нет, я буду делать, как я хочу!» — говорит он в лицо. Или делает в лицо.

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и глупые бихевиористские страхи, ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

hope 086_pe

 

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот — кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением, и не давить силу, а продолжать давать направление.

Когда он «осваивал» конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему «покрутить» что-то другое, и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием его способности понять. И он понимал.

Может быть, вместо «Ах так, тогда …. (не получишь сладкого, лишен мультиков, не пойдешь на праздник, сиди в своей комнате, пока не подумаешь)», мы сможем в очередной раз остановится и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас, в том числе. И должен покорить, рано или поздно, и мы есть, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для запрета пробовать готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

Может быть, если бы мы сказали: «Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе это, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и так далее), но мне кажется, тебе пришла пора самой решать, сделать ли это» — ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые двигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви — незыблема.

 

Может быть, он проверяет не только: «А если я сделаю запретное, что случится?» — в своей силе исследования мира, но и: «А если я сделаю запретное, мама все еще со мной?». Она все еще та мама, которая говорила: «Я с тобой, малыш»? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать, в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. «Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить». Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились, и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.
Когда он кричит в лицо «Я тебя не люблю! Ты плохая!» Очень очень очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала, облитого горячей липкой кашей, или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет «Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно». И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет, без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.

На ночь, высокопарно.

Психологи говорят (хотя достоверных интервью-опросников новорожденных нет), что для новорожденного ребенка родитель = весь мир, практически божество, всесильное, и все принимающее, знающее все его чаяния и удовлетворяющее все его нужды. Ребенок же рождается животным, движимым программами и инстинктами, эгоистичный и занятый целиком и полностью удовлетворением собственных нужд и потребностей.

По сути идея бога — это противопоставление идее животного, это начало, не имеющее собственного эгоизма, целей и потребностей, кроме заботы, мудрости и принятия. Так как я атеистка, для меня идея бога — это просто аккумулированная Человечность, не зря именно про максимально альтруистичных, всепреемлющих и творящих безусловное добро людей говорят, что «он ближе к богу». Для меня такие люди, напротив — это гимн человечности.

Взросление — это долгий и постепенный путь потери внешнего божества и нахождения внутреннего (даже если человек в силу воспитания предпочитает называть это внутреннее — Иисусом). Это постепенное перерождение из животного — в Человека, обретение эмпатии, сознательности, ценностей, идей, ответственности,  способности заботиться, принимать, любить, поддерживать. Поэтому взросление неизбежно проходит путь разочарования в родителе, момент прозрения, когда ребенок понимает, что мама — не бог. В идеале это происходит очень постепенно, и ребенок не чувствует себя брошенным и одиноким, и не ищет себе новых богов, в идеале это не момент — а медленный и плавный процесс.

CLY0RHC9T1

Именно поэтому так важно понимание законов взросления ребенка. Человечность в нас рождается постепенно и не сразу, и, мне кажется, гармоничное взросление происходит тогда, когда родитель отдает роль «бога» по мере того, как ребенок способен ее проращивать в себе.

Когда годовалого ребенка обличают в эгоизме и манипуляциях, когда от трехлетнего ожидают способности сочувствовать, прощать, брать ответственность за свои действия, понимать маму, быть щедрым, выполнять обещания — мама по сути отказывается работать богом, отдавая эту роль ребенку сразу. Но «бог» внутри ребенка не родится еще несколько лет, ребенок просто сталкивается с тем, что он один, и некому довериться, и никто не поймет и не пожалеет. Если попытаться отдать «бога» слишком рано, ребенок не сможет его принять. Он просто вырастет без веры в маму, и как следствие, без веры в себя.

Моей старшей скоро будет 8 лет. Это был очень интересный год, я замечаю, как в ней родилась способность сочувствовать и желание заботиться, как она учится справляться с новыми чувствами сожаления и вины, как постепенно в ней пробуждается душа, как новый мир чужих чувств, боли, сопереживания иногда окатывает ее волной, как она учится выплывать и жить с этим, как там внутри, из животного инстинктивного детеныша рождается человек.

На днях она соврала в чем-то мелком, продуманно и легко, и если еще пару лет назад я по наитию улыбнулась бы, сейчас я чувствую, как приходит время уступить ей кусочек моего бога. Я поговорила позже, через пару дней, говорила искренне и нежно о том, как это больно, когда вот так, в глаза, ради мелкой мелочи она разменивает мое доверие — и я чувствовала, как ее окатывает жар, как бушует внутри смена новых для нее чувств, я не обвиняла, не стыдила, я просто рассказала о своих чувствах, об обиде, и сказала «я с тобой». Мы с ней оказались в одной из многих ситуаций, когда мама становится чуть менее безусловный принимающий бог, и становится чуть  более ранимый, живой человек, а она становится чуть менее бездумный, детский ребенок, и становится чуть  более мудрый, чувствующий человек. Я отдала ей кусочек ответственности, кусочек свободы осознанно менять мир.

Сейчас много споров в терминах о том, что «идти за ребенком», или «вести за собой», «делать счастливую маму» или «понимать ребенка».

Я не вижу необходимости противопоставлять или выбирать.

Рождение ребенка награждает нас таким боговым уровнем ответственности, что от нее часто хочется «чик-чик, я в домике, мне на маникюр». Но это огромный дар, который мы постепенно, по крошке и вовремя передаем ребенку, не раньше, и не позже, а когда он готов.

Ни бежать от роли «полубога», ни цепляться за нее я не хочу.

Я внимательно всматриваюсь в детей и делаю еще один шаг на долгой, долгой дороге:

я отдаю им уверенность во мне, чтобы они обрели уверенность в себе

я отдаю им веру в меня, чтобы они верили в себя

я отдаю влюбленность в меня, чтобы они научились любить

Просьба

Мы все испорчены броской фразой: «Никогда ничего не просите — сами предложат и сами все дадут». Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся, или требуем. Нина мне недавно отлично проявила это различие.

Если подумать, почему мы не любим просить? Потому что просьба оставляет нас открытыми к двум потенциальным вариантам:

— нам откажут.

— нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказа, мы из поколения, которое росло в заборах из «нет», на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого нет, и даже не уважительно аргументированного нет, а унизительного: «Нет, ты еще маленький», «Нет, потому что я так сказала», «Нет, что за глупости!», «Нет, ишь ты придумал» и так далее. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. «Нет» для нас почти равняется «нет, я не люблю тебя», «нет, ты меня раздражаешь», «нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный».

Мы не любим «нет», и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы научились не просить, как научились не просить ласки, нежности, понимания, помощи, поддержки, всегда того, что складывается в одно простое счастье.

Мы не верим, что можно сделать просто что-то для нас, просто так, без причин. Мы переделываем просьбы в поучительные объяснения с массой аргументов, как будто нам нельзя попросить просто так, без причин.

Но если прося, мы называем причины, мы несем другому определенное послание. «Помоги мне донести сумку, мне тяжело» — это уже не совсем просьба, а маленький легкий шантаж. Потому что чем больше аргументов есть на просьбу, тем меньше шансов сказать нет. «Нет» на «мне тяжело» означает «тебе не тяжело, ты несешь чушь, врешь и т.д.» или «мне плевать, что тебе тяжело». Мы сообщаем другому, что в случае, если он откажется, он — по сути — плохой человек. Который либо не верит, либо ему на тебя плевать. А никто таким чувствовать себя не хочет.

А второе послание это — «если мне не тяжело, мне не нужно помогать». Мне не нужно помогать просто так. Просто так, из любви и желания помочь. А именно это и есть та помощь, которая нам нужна.

Получается, что чтобы ее получить, мы должны просить просто так, не шантажируя. «помоги мне донести сумку». Точка.

И еще получается, что если мы просим так, мы даем человеку право сказать «нет». И готовы это «нет» принять, нравится нам или нет.

Вторая часть касается должествования, и также связана с обесцениванием. Если мы попросили и нам помогли, мы как-то внутренне «должны» теперь тоже помочь по просьбе. И это должествование обесценивает ту помощь, которую мы получим, потому что нам она дана уже не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. А неприятно быть в долгу.

И вот этот парадокс вдруг уравнивается, когда понимаешь, что можно услышать нет, и, значит, можно сказать нет. Этого долга нет. Мы имеем право сказать «нет», так же как принимаем «нет».

photo-1439920120577-eb3a83c16dd7

А еще просить не страшно, когда не боишься «быть в долгу». Прося, мы говорим «я прошу тебя просто так, я знаю, что твоя помощь будет чиста, и я готов тебе помочь в ответ, я не боюсь этой ответственности». Просьба просто так — это смелость.

Это нелегко. Я вот сейчас учусь просить. Просто так. Я аргументирую только на вопрос «почему». Вопрос не задан — вопроса нет — ответа или аргументации не требуется. Принимать «нет» я умею, это как-то было и раньше, мне здесь не сложно. Сегодня нет — завтра будет да, если мне не горит, то человек имеет право на свое желание, так же, как я на свое. И я говорю «нет».

Самое интересное, что дети гораздо лучше реагируют на простую просьбу, чем на поучительную.

— Надо собрать игрушки.

— Я не хочу.

— Иначе будет бардак.

— А я устала.

— Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

Мой ребенок пока такого не говорит, но я заранее слышу подростковое «тебе надо — ты и собирай».

Просьбы нет. Есть «надо», которое мало значит, не несет ни тепла, ни желания, ни моей просьбы. Нет моей готовности услышать, хочет она помочь или нет, и принять это. Нет моего обязательства быть благодарной. Нет моей готовности помочь в следующий раз. Быть в долгу, быть обязанной. Я ничего не готова ей дать, никак не готова открыться, я требую — пустыми, ничего не значащими словами и аргументами, нацеленными вселять чувство долга и вины.

Но! Я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства долга. Или вины. Я хочу то самое заветное любовное «просто так».

— Ребята, помогите собрать игрушки

— Я не хочу.

— Ладно, тогда я соберу сама, подождите меня.

Это говорится без упрека в голосе, просто факт, я согласна, что они не хотят, я принимаю это.

— Ребята, помогите собрать игрушки. — Помогают молча

— Спасибо, малыши мои.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в сожительстве со мной ребенок постепенно научился:

— Просить, не чувствуя себя униженным.

— Принимать отказ, не равняя его нелюбви или собственной никчемности.

— Уважать «нет» другого.

— Говорить «нет».

— Почувствовал и научился действовать согласно внутреннему позыву, а не под давлением шантажа, угроз, обвинений.

И все они касаются не только просьб. Как по мне, так это очень глобальные жизненные навыки, поважнее вежливости или умения читать к 3 годам.

Одна из моих любимых цитат:

«Если ребенок не может сказать маме «нет», то как он скажет «нет» наркотикам».

Уверенность-2

olya640_0006

Наверное, у каждой мамы есть такие страхи.

В детстве я была ужасно стеснительным ребенком. Я отлично училась, ходила в кружки, занималась спортом, дружила с ребятами во дворе, но это были все знакомые, понятные ситуации, а вот заговорить с незнакомым человеком, выйти на сцену, вступить в конфликт, познакомиться в новой компании — была страшно до пота в ладошках, презренного помидорного лица, и предательски бьющегося сердца. Я совладала с этим гораздо позже, пустившись во все тяжкие в ранней молодости, и нарочно загоняя себя в эти стрессовые ситуации. Но вот этот удел ссутулившейся девочки, смотрящей с завистью и страхом на бойких подруг, и презирающей себя за слабость, и мечтающей потом в одиночестве, как она научится танцевать (петь, кататься на коньках, одеваться, драться — нужное подставить) и тогда точно всем покажет — это мой страх. Страх передать это дочери. Этот образ — один ходячий комплекс с прижатыми локотками и поджатыми губками. Как я эти локотки, эти неуверенные, скованные, движения из себя выбивала — сальсой, сексом, боксом, бизнесом — выбивала и выбила. Но все равно страшно. Потому что, несмотря на размашистость плечей и оскалистость вгляда, иногда посреди бела дня понимаешь, что стесняешься позвонить незнакомому человеку.

Именно благодаря этому страху, при детях я гораздо чаще пою вслух на улице, влезаю в конфликты, иду общаться с незнакомцами, строю рожи в отражения витрин и выкидываю прочие прилюдные глупости. Чтобы они не боялись. Не боялись громко крикнуть в тихой комнате, попросить помощи незнакомого взрослого, ответить задиристому пацану с площадки, не боялись гостей, сцены, внимания. Чтобы они танцевали так, как будто на них никто не смотрит.
И мне нет большей радости врубить какую-нибудь шансонистую ерунду, от которой ностальгично хочется в пляс, и смотреть, как Тесса, вслед за мной, расправляет плечи, гикает молодецки, обстукивает себя ладошками по бокам, мы с ней расходимся с хитрым взглядом, чтобы вплясаться в русского, босыми пятками по деревянному полу, кружимся, руки в боки, — “иииии, пошла моя красава!”, — в такт, в такт, в такт, и Данилыч носится вокруг нас козликом, и визжит от восторга.

Нерастраченная энергия воли

Мой осененный всевозможными научными регалиями папа считает, что в ребенке воспитано все, и не врождено ничего, кроме простейших инстинктов, причем по сравнению с животными, их количество минимально. Наверное, он прав, тем более что у него наверняка полно научных доказательств, поэтому вопрос мой скорее риторический: интересно, а мы рождаемся с потребностью в правоте? А если она созревает, то в какой момент?

Впрочем, это не важно. Практически с того момента, как мы начинаем хорошо понимать ребенка (что в большинстве случаев, включая мой, к сожалению означает, что ребенок начинает говорить), его, уже, кажется бесит морализаторство, наставления, и уговоры. Какое-то время удается еще выезжать на «ты хочешь чистить зубы красной или синей щеткой?», но моя старшая года в три уже вполне освоила сказать: «Я никакой щеткой чистить зубы не хочу».

Я в последнее время испытываю нехватку словоформ. Все от того, что думающая мама пытается слышать себя со стороны, и у нее уже к девяти утра переполняется буфер от указаний «давай вставать, уже пора в садик, давай снимем пижамку, нет нельзя пойти в садик в пижамке, в пижамке мы спим, не крутись дай мне причесать тебя, нет нельзя ходить непричесанной тебе будут волосы в глаза лезть, надень носочки, нет мы не пойдет в этой юбке, надо умыться сначала, надо умыться, нет, надо умыться, мы умываемся, мы не ходим грязными…» и далее со всеми остановками, а ведь прошло всего десять минут с момента подъема.

Думающая мама ставит себя на место ребенка, и думает, что, сопровождай ее утро такой суфлер, он получил бы в глаз. Так что учитывая обстоятельства, у моей дочери в ее два и девять совершенно ангельское терпение.

А что делать? Как протащить ребенка через день, не застревая на каждой кочке? Умные книги для родителей говорят, что детям нужно это постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим, хотя у меня нет научных доказательств, но я ощущаю, как в ребенке копится «энергия нерастраченной воли» (с) мое.

Говоря философски, именно воля к жизни — основная наша движущая сила, воля, то есть потребность инициировать действие, совершать, решать — а не исполнять, отдаваться на волю, позволять.

2012-08-08 15.23.18

Если за ребенка чрезмерно решать, даже если он по привычке или доброму нраву принимает, у него копится энергия нерастраченной воли, это мое такое ненаучное предположение. И эта энергия найдет себе выход в других «решениях», где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, решении, правоте, тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь.

Как можно найти компромисс между волей ребенка, и потребностью ребенка в ощущении крепости и предсказуемости окружающего бытия (простите за слово, знаю, отдает учебником по философии, но мне кажется, ребенок ощущает все окружающее — родителей, маму, телевизор, погоду, время, людей, кошек и шум фена именно как единое текучее бытие, а не набор отдельных событий. Мне кажется, в его «сказке» это все такой матрицей течет). Я про это отдельно напишу.

Я вижу такие компромиссы:

— «готовить» ребенка к событию заранее в нейтральной форме («оо, смотри-ка, уже стемнело, скоро время купаться» вместо «малыш скоро пойдем в ванную». «ну мы и нагулялись сегодня, самое время для обеда» вместо «нам пора идти обедать». Как и в любом деле, чем лучше подготовка, тем легче жить. Если целый день проговаривать ход событий как данность, ребенок «естественнее» в них входит. Мы целый день рассказываем сказку про день. Жила была девочка и проснулась она, и оделась и умылась…

— дать ему возможность самому проговаривать — «нам скоро в кроватку ложиться, а что мы делаем перед сном?». Знаю по опыту переговоров, что задавать вопросы куда эффективней, чем давать ответы. Сказанное человеком становится его мыслью, волей, решением. Хотя предположу что у этого подхода очень короткий срок действия.

— дать ему возможность собственно проявлять волю, а заодно учиться управлять временем. «нам пора одеваться и ехать, когда будешь готова, подойди я надену тебе ботинки». (замечу, что в 90% случаев моя дочь, внешне полностью игнорирующая такого рода заходы, тем не менее действительно подходит сама через 5-10 минут).

— придумать игру «Тесса не хочет собираться в сад, а мама злится». Обыгрывая ситуацию, мы позволяем ребенку взглянуть на нее со стороны, то есть освободиться, проиграть и пойти дальше. Я комично изображаю рассерженную маму, Тесса с визгом от меня носится выкрикивая «никогда не пойду сегодня в садик!» И ржет аки коник. В процессе ржания часто удается ребенка скрутить и одеть.

— оставить в покое. Периодически я плюю и пусть ходит в пижаме, ест на полу в комнате, и натрескивается печенья перед ужином. В конце концов, себе же мы такое позволяем.

— «давай быстро-быстро». Фокусируюсь не на десятке скучных задач (одеться, умыться, почистить зубы, позавтракать, собраться, причесаться», а на том, что релевантно ребенку. «а хочешь в садик поедем на коляске быстро-быстро, бегом?» — «хочуууу!» — давай тогда быстро-быстро причешемся и побежим в садик».

Это касается не только совершения действий, но и простейшего выбора — куда ехать, что надеть, что есть, каким цветом закрашивать, какую книжку читать. И запретов тоже.
Подводя итог — найди ребенку максимальное количество возможностей для растрачивания энергии воли, избежишь многих битв. Найди возможность помочь ему увидеть предсказуемость мира на его языке (вместо языка понуканий, напоминаний и одергиваний), и день станет куда спокойнее и плавнее.

А то избалуешь — 2

Прошлый пост выявил необходимость поговорить о вседозволенности. Не стану углубляться в размышления, почему в сознании такого количества людей слова «любить» и «принимать» ассоциируются со вседозволенностью. Уверена, на это есть масса исторических и культурных причин.

Что такое «вседозволенность»? Это создание ребенку такой среды, в которой каждое его «хочу» всячески поддерживается и удовлетворяется. Вседозволенность случается зачастую из лучших побуждений, когда родитель, особенно переживший полное лишений детство, стремиться «дать ребенку все». Опасность вседозволенности даже не в том, что ребенок теряет ориентиры всех сил мира, кроме своего «хочу», а в том, что ребенок научается жить, исходя из «хочу». А «хочу» не равняется «нужно».

Природа нас интересно создала: мы с самого малого возраста награждены практически взрослой силой желаний: мы хотим, требуем и добиваемся. Это великая сила, бесконечно толкающая ребенка на приобретение новых знаний и умений (и вещей!), освоение мира и пространства, отстаивание себя. Это, как бы сказать, 100 лошадей под капотом.

Вот чего нет у маленького ребенка, так это опыта, позволяющего ему отличить плохое от хорошего, вредное от полезного, опасное от безопасного, здоровое от ядовитого. Нет руля.

Еще чего нет у маленького ребенка — это датчика температуры двигателя, датчика топлива и давления в шинах, а еще нет тормозов, ручника и стеклоочистителей (уж простите мне такой материалистическое сравнение).

Поэтому дети не могут вырасти без взрослых. Взрослый исполняет все эти роли — направляя, приостанавливая, улучшая видимость, подпитывая, поддерживая и вовремя чиня поломки. Собственно взросление — это постепенная передача этих ответственных ролей ребенку по мере того, как он отращивает себе умение управлять своими чувствами, формирует ценности, набирается опыта, создает свои алгоритмы и учась себя слышать и вовремя распознавать, когда нужен отдых, а когда — ремонт.

Принятие ребенка — это понимание его незрелости. Это бережная готовность вовремя поставить границу, вовремя притормозить, вовремя напитать, это забота, внимание, поддержка. Это понимание сути растущего незрелого существа, понимание, с высоты собственного опыта, его НУЖД, а не только желаний.

Ребенок хочет скакать в кровати, но НУЖДАЕТСЯ в сне. Ребенок хочет ссорится, но НУЖДАЕТСЯ в понимании. Ребенок хочет немедленно отобрать понравившуюся игрушку, но НУЖДАЕТСЯ в столкновении с границами других.

Давая ребенку по потребности, родитель поневоле учит ребенка замечать свои потребности, и отличать их от желаний. Если 4 летний упрямец вопит «я хочу, чтобы банан был опять целым» принятие — это слова «ты не хотел, чтобы я ломала банан», а не попытка банан склеить. Потому что требуя невозможного, ребенок НУЖДАЕТСЯ быть понятым и услышанным, но ХОЧЕТ целый банан.

Говоря о «принятии» ребенка, я всегда говорю о таком состоянии родителя, в котором он с вниманием и заботой доносит до ребенка: «я вижу, слышу и понимаю тебя». Это прежде всего сосредоточенное внимание и понимание, что сейчас проживает это растущее незрелое существо.

Я понимаю, как тебе хочется, понимаю, как грустно, понимаю, каково было тебе в этот момент, понимаю, что сейчас ты на меня ужасно злишься. Мир — вот такой, но я с тобой, я понимаю тебя. Я не могу изменить мир, не могу позволить тебе бить сестру или портить вещи, я не разрешу тебе скакать полночи на голове или залезать на кресло с ногами. Ты наверное на меня обидишься,  но будет так. Но я понимаю, каково тебе.

8282489023_f9c30420e6_h

Возможно, принятие порождает такие страхи, потому что оно требует понять ребенка. Не выполнить некую воспитательную манипуляцию, а каждый раз понять. А как только этот канал эмпатии открывается, его сложно закрыть. Сложно спрятаться обратно в скорлупу из методов воспитания и шаблонов. Внезапно перед тобой  не непослушный скандалист, который ремня просит — а живая, ранимая, доверчивая душа, смотрящая на тебя во все свои детские глаза. Почти такая же, как у тебя самого где-то глубоко внутри.

И ее нельзя развидеть.

А то избалуешь

2681083646_467e833b70_b

Один из странных и мало-логичных для меня мифов звучит примерно так: «если ребенка любить безусловно и принимать, он вырастет избалованным неприспособленным хамом».

Миф этот базируется на нескольких интересных идеях:

Идея 1: «Человек же должен знать, что жизнь бывает жестока». Не то что бы он кому-то должен, но скажем прямо, сложно будет от него это скрыть. Кроме правильного десятиминутного разбора, который знающий осознанный родитель провел в векторе принятия и эмпатии, есть все остальные 23 часа 50 минут, в которые ребенок учится пассивно всему: и нашей поднятой брови, и раздражению, и ухмылке, и нашим взрослым неэмпатичным разговорам, и ругани, и обидам, и анекдотам, и злости, и кроме родителя его окружают еще сотни и тысячи не эмпатичных и не любящих столкновений с жизнью, начиная от медсестры в роддоме и заканчивая соседками по подъезду. Поверьте, ребенок успеет увидеть разнообразие жизни. Намеренно делать ребенку прививки «нелюбви» — это примерно так же, как намеренно заставлять дышать его из выхлопной трубы: а то вдруг привыкнет дышать чистым воздухом. Прививки эти он получит, хочется нам или нет. Ребенок, выросший в попытке любви и принятия (попытке, ибо никто из нас не бог) — будет куда сильнее, просто у у него будет шанс сказать «здесь душно», и «я не ем тухлое». Потому что он не привык.

Идея 2: «если приучить, он привыкнет». Этот миф базируется на незнании особенностей развития личности. На том, что те или иные черты личности формируются поэтапно, и это не вопрос привычки. Что нельзя ждать от ребенка желания делиться в два года, сочувствия — в три или осознанности в четыре. Ребенок не только крайне пластичен, он еще и развивается не сразу. Поэтому ребенок, истерики которого родители пережили в терпении и понимании в 2-3 года не будет истерить в 7 лет, точно так же как ребенок, писающий в штаны в год не будет делать это в 10. Незнание особенностей детского развития рождает массу страхов, и ребенка «приучают» быть добрым в 2 года в страхе, что детский эгоизм сохранится до 25. Сохраниться он и правда может, причем именно тогда, когда нормальному взрослению ребенка мешают, и он застревает в периоде войны за право иметь синюю ложку и мамину любовь, и воюет с упорством трехлетки, до сорока. Он не привыкнет, если ему дать право быть собой в каждом возрасте. Он вырастет. Из мокрых штанов, забывчивости, истерик и бардака.

Идея 3: «если детей любить, они останутся эгоистами». Вот это очень опасный миф, потому что за ним стоит еще более глубокое убеждение, что человек по сути своей — существо дурное, и только жесткий запрет на эгоизм делает из него Человека.

Человек по сути своей — существо социальное. Он обладает способностями ко всему: как к величайшему эгоизму и потребности защитить себя, так и к величайшему самопожертвованию и любви, и проявляет и развивает в себе эти способности в ответ на окружающих людей. Если человек живет в опасной агрессивной среде, где много унижения, насилия и бесчувствия, он вырастает защищенным, озлобленным и бесчувственным. Если человек живет в поддерживающей, уважительной и питающей среде, он вырастает уважающим, благородным и щедрым.

При прочих равных есть овощи с огорода и дышать соснами полезнее, чем жить в Капотне и есть картофельные очистки.

Но мир удивителен: всегда находятся те, кто это отрицает. Кто говорит: «а вот меня били по рукам смычком, и теперь я прекрасно играю на скрипке».

Ну что ж. У нас у всех есть возможность бить ребенка по рукам, и даже не оправдываясь скрипкой. Мало ли что. А вдруг.

Есть такая работа

Вот когда я работаю мамой, я ловлю себя на том, как же много постоянного труда мне приходится вкладывать в роль психолога по отношению к детям.

Почему это труд, почему он не становится просто частью жизни с детьми? Нерефлексируемой, расслабленной жизни?

Популярная психология вынесла в массовое знание нейропсихологические особенности формирования детского мозга, теорию привязанности, теорию поэтапного формирования и ближнего круга, активное слушание, и так далее, и так далее.

Большинство из нас не были воспитаны с этим фоновым знанием. Никто не боялся подавить наши инстинкты исследования, нарушить привязанность, убить мотивацию, создать невроз, задавить самооценку. А мы теперь все это знаем, и знаем про собственную самооценку, и неврозы, и мотивацию, и страхи, и хотим как лучше.

Вот поэтому я работаю психологом своим детям. Поэтому это работа. Из-за хора бабушек в голове. Я работаю, когда говорю «малыш, посмотри на меня, ты устал сейчас и раскричался от усталости, тебе просто пора спать» вместо «хватит орать марш в свою комнату», когда говорю «ой как жалко, ты так старалась» вместо «а я же тебе сто раз говорила!», когда говорю «иди поцелую коленку, ничего, попробуй еще, я помогу» вместо «а что ты хотел, лазишь где попало».

Все мои несказанные «пошел отсюда паршивец!», «тебе это совершенно не идет», «господи какая чушь!», «хватит хныкать как девчонка», «ой нашел чего бояться, позорище», «пока не сделаешь, я с тобой не разговариваю», все битвы с 4 летними упрямцами, в которые я нашла в себе силы не вступать, вся это ежедневная работа — понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавить, но поступить правильно — это работа. Ра-бо-та.

 

photo-1433209980324-3d2d022adcbc

Мне хочется надеяться, что хор в голове моей дочери будет говорить что-то иное. Что ей не придется разделять автоматическое и правильное. Что она просто сможет со своими детьми жить, не думая, не борясь с собой, не работая. Жалеть, не подавляя желания высмеять, принимать, не подавляя желания отвергнуть, обнимать, не желая внутри оттолкнуть.

Это работа на всю жизнь. Она постепенно становится легче, как становится легче тренированному телу. Но нельзя тешить себя иллюзией, что внутри ты изменился, ты просто научился с этим жить.

Слом шаблона — это бесконечный труд, и никем неоцененный. Чего мне стоило НЕ поступить так, как требуют инстинкты, не сможет понять моя дочь. У нее уже есть инстинкт подойти и обнять, когда я ругаюсь. У меня его нет. У меня есть труд подойти и обнять, когда она ругается.

‪#‎оставьдетейвпокое

Многие, возможно, слышали про термин «поток», «быть в потоке», об этом есть куча книг, правда я их не читала. Это такое состояние, когда ты настолько увлекаешься чем-то, что время меняет привычные очертания, можно погрузиться в дело и вынырнуть через 5 часов, поняв, что пропустил свидание и три деловых звонка, жутко хочешь писать и нога уже второй час как затекла. Но ты этого не чувствовал и не видел — ты творил. Это концентрированное, пиковое состояние увлеченной деятельности, потрясающей продуктивности и легкости. То, что удается создать во время нахождения «в потоке» обычно ярко, целостно, и, в общем, лучшее, из того, что удавалось.

Если взрослые для поиска потока меняют жизнь на 360 градусов и нанимают коучей, то дети находятся в нем регулярно и без усилий. 3 летка, который высунув кончик языка расставляет в ряд машинки, 6 летка, собирающий лего, 7 летка, напевающая кукле что-то свое — они там, в потоке. Поэтому они и не слышат «пора чистить зубы», а не потому, что вредоносны и маме назло. Они увлечены, они плывут в чуде сосредоточенного гармоничного действия.

Я помню, к нам пришла наниматься няня, которая хотела продемонстрировать, как она умеет с детьми. Данилыч играл в машинки, вдумчиво молча катая их по ковру и что-то себе соображая. «Какие у тебя машинки красивые! Они твои?» — спросила няня. Данилыч посмотрел на меня раздраженно, но ответил, кивнул. «А сколько у тебя машинок?» спросила няня. Данилыч остановился и молчал. «А какого цвета эта машинка?» (няня решила облегчить задачу).

     — Мама, а можно мы пойдем играть в другую комнату? — ответил Данилыч, косо взглянув на тетю. Я не взяла ее на работу.
    Собеседуя нянь, я обычно задаю им вопрос: «какие методики развития вы используете в игре с ребенком?». Вопрос изначально провокационный, и мне в жизни попались только две няни, которые сказали: «да какие методики, ему мешать не надо». Именно они и стали лучшими друзьями моих детей.
    Пытаюсь придумать ситуацию, близкую всем. Ну скажем, выходной, вы выспались, весна, солнце бьет в окно, вы встаете, и включаете громко любимую веселую песню, и под нее танцуете по комнате, радуясь весне, солнцу, свободному утру. Вот это ощущение полета. И тут вам в наушники прорезается голос: «а какое слово только что было?». А через секунду дает вам важное развивающее пояснение по теории сольфеджио. И когда вы вроде от него отбились и настроение как-то удержали, вам снова ставят паузу, теперь, чтобы попросить вас повторить словами последний куплет. А потом — срочно ответить на сообщение. А потом — срочно полить цветок. А потом спрашивают — а вы знаете, в каком году была написана эта песня?
    Ну, танцуйте. Что же вы.
    Вот так чувствует себя ребенок, в игру которого бесконечно лезут с указаниями, вопросами, развивающими комментариями и историческими справками. Когда ему напоминают не сутулиться, убрать игрушки, не забыть сделать домашнюю работу. Иногда я думаю, что большое счастье, что у меня есть работа и бизнес и куча забот, потому что у меня просто нет ни времени, ни сил еще и бегать за детьми и развивать их с пользой.
    Для меня потоковое состояние у детей так же свято, как детский сон. Я его оберегаю от назойливых нянь и дотошных братьев и сестер. «Данила, не лезь к Тессе, она играет», — умение замечать и уважать сосредоточенность другого так же важно, как умение замечать и уважать личное пространство. Я помню, как надо мной смеялись близкие, когда я спрашивала у 3 месячного карапуза «я сейчас тебя возьму, сниму подгузник и вымою попу, хорошо?». Но это важно, важно с рождения — эта неприкосновенность, эти границы: я не хватаю детей вытереть им нос или рот без предупреждения, я не лезу в них без спроса, я не лезу в их игры без спроса, я не лезу в их дневники, шкафы и личные дела без спроса. Когда 5 летний Данилыч пишет записку «маме нельзя» — маме нельзя. Маме правда нельзя.
    Умение быть в потоке, погружаться в это ресурсное, потрясающее, активное состояние стоит многого, и многие взрослые ищут его.
    Дети владеют этим умением до тех пор, пока мы не влезли в него своими воспитательными сапогами.
    Отстаньте от детей, они знают, что делают.