Границы

В нашем доме нет замков. Кроме входной двери, замков нет на дверях спален, ванных, туалетов, на ящиках столов и тумбочек. Изначально причиной этому было нежелание однажды высаживать дверь, если трехлетний ребенок случайно запрется. Но время прошло, дети выросли, а замки так и не появились.

Гости часто нервничают, не имея возможности запереться в туалете. “Не бойтесь, у нас все знают, что в закрытую дверь входить нельзя”. Отсутствие замков приучило нас всех замечать проведенную дверью границу и не дергать ручку. Отсутствие замков приучило нас всех стучать и спрашивать, “можно зайти?”. Отсутствие замков наградило нас уверенностью, что если просто закрыть дверь, то никто не войдет без спроса. Что не нужно запираться. Тебя и так поймут.

Сейчас много пишут о границах. Имея культурную историю, в которой только ленивый не влезал посмотреть, а как же живет советский человек, культурную историю товарищеского суда и трусов на веревочке в коммунальной ванной, в которой до сих пор допустимо поинтересоваться, “а что же ты до сих пор не замужем”, “а когда второго”, пнуть, что “у него ножки замерзнут”, “наверное жена не кормит”, культурную историю прочитанных дневников и копания в грязном белье, трудно не защищаться. Поэтому, потихоньку обретая те самые границы, мы проходим период агрессивной защиты. “Не ваше дело”, “Вас никто не спрашивает”, “засунь свой совет себе подальше”, мы вынуждены врезать замки, чтобы, побившись в закрытую дверь и проорав в замочную скважину неприятные напутствия, отставленные агрессоры таки отступили. Это неизбежный период, и пройдет еще какое-то время, прежде чем агрессоры перестанут дергать ручку двери и наседать плечом, и можно будет не ставить железных дверей с колючей проволокой и ядовитыми дротиками.

Но у нас растет поколение, которое может избежать этой спирали.

pexels-photo-241028

Когда мои дети были маленькими,  они могли красться мимо меня со стыренной конфетой и сказать “мама, не видь”. Это было их заклинание, их закрытая дверь, в доверии, что достаточно попросить “не видь”, и мама послушает, и не влезет с нотацией. И я не влезала.

“Мама, не смотри рисунки на столе, а то ты будешь ругаться”. И мама не смотрела.

Мама чутко ловила этот особенный взгляд, когда ребенок увлечен чем-то сам, и тут вхожу я, и в его глазах отражается мое вторжение, и мама спрашивала: “я тебе мешаю? Ты хочешь сама? Мне уйти?”. И когда ребенок кивал, мама уходила.

Мама останавливала брата, когда сестра кричала “я хочу одна играть!”, и защищала ее границы. “Она сейчас хочет побыть одна. Не трогай ее”. Не убеждала ее поиграть с братом, не обвиняла “ну что ты его выгоняешь!”, не заставляла “возьми его в игру, видишь, он хочет с тобой”, а защищала.

Мама стучала в закрытую дверь. И спрашивала “можно к тебе?”. Мама не лезла в телефоны, дневники, ящики стола. Мама спрашивала “можно я возьму твою вещь?”. Мама не говорила “нужно делиться”. Мама говорила “она сейчас не хочет делиться, не лезь к ней”. Мама говорила “можно я доем твою курицу?”. Мама спрашивала “ты будешь доедать курицу? Данила хочет ее доесть”. И если мама слышала “нет”, мама говорила “Данила, Тесса не хочет давать тебе курицу”.

И никто в этом не был виноват. Даже, если она так и не доест. Потому что граница – это закон. Ее не нужно оправдывать, ее достаточно обозначить.

Им не надо запираться и прятать, к ним и так никто не вломится.

Если в детстве наше личное пространство не оберегали, у нас нет опыта, как оберегать чужое. Тем тяжелее это делать с детьми, которые по сути вообще недееспособны, неблагонадежны, практически твоя собственность, и границ не знают и не имеют. Именно поэтому так важно границы выставлять не только там, где находятся мои, а еще и там, где находятся его, даже если он сам их пока не чувствует и не осознает.

Рано или поздно ему предстоит их найти и прочувствовать. И это может случиться лет в 13, после выволочки за прочитанное в дневнике, когда он переживет унижение и бессилие, начнет прятать дневник и решит для себя, что не пустит вас в свою жизнь. Можно лезть до тех пор, пока для него это станет невыносимо, и он не закроется и не повесит замки.

А можно гораздо раньше, остановившись самому. Показывая этим – здесь твоя граница. Я ее знаю и уважаю. Она незримая, но я, взрослый, о ней знаю, и именно поэтому не иду дальше. Создав ему опыт, что вокруг него есть неприкосновенное, куда не лезут, не ломятся, и это – его пространство, и это – нормально, и это безопасно. Когда в тебя никто не стреляет, не нужно отстреливаться.

Возможно, тогда в двери к нему никогда не появится замка от вас.

Дорогу осилит идущий

Посмею утвердить – здоровая самооценка – это результат не нахваливания или критики, а результат развития эмоционального интеллекта. Эмоциональный интеллект – это развитое понимание эмоций и мотивов и способность ими управлять. Причем способность управлять рождается из понимания, а никак не вместо.

Дикие древние люди не могли объяснить природу происходящего, и придумывали богов и демонов всех сортов. Злые боги карали, и их боялись, и приносили им жертвы. Добрые боги помогали и ограждали, и их задабривали и призывали на свою сторону. Как только человечество раскусило, что молния, холера, пожар или падеж скота имеют совершенно естественные причины из области физики и медицины, а не из области порчи, оговора, гнева богов и прочей ереси, оно ушло от сжиганий грешниц и заклинаний к профилактике и пассивной безопасности.

Но наука психология совсем молодая, и знания о природе эмоций не так распространены, и поэтому в области чувств мы до сих пор немножко в каменном веке.

Для того, чтобы генерализовать чувство раздражения на ребенка до “зачем вы вообще завели детей, если они вас так бесят” – нужно мистическое сознание того же рода, как генерализовать град в проклятье богов.

Для того, чтобы генерализовать чувство тщетности от сорвавшихся планов в диагноз “стремление женщины к недостижимым результатам, опасное для окружающих” – нужно то же мистическое сознание, которое в травме ребенка видит родовое проклятье.

Для того, чтобы выдавать заклинания “просто полюбите”, “просто простите”, “просто примите” нужно то же мистическое сознание, которое заставляет бегать с бубном по полю и выкрикивать “пролейся, дождь!”.

Мы все крайне сложноустроенные существа, с переплетением физиологии, мышления, эмоций, обстоятельств, памяти, верований, убеждений, ценностей. Мы можем испытывать что угодно и причин на это может быть тысяча. Только терапевт, детально знающий мою предысторию, семью и обстоятельства, ведущий меня много лет, может выдвигать какой-то диагноз и предполагать причины, да и они могут быть ошибочны. Именно поэтому в психологии отсутствуют двойные слепые плацебо контролируемые исследования – потому что нет двоих одинаковых людей с одинаковым набором обстоятельств.

Сегодня я могу быть усталая, и все будет меня раздражать. Но мне не приходит в голову делать вывод, что я живу неправильной жизнью, просто сегодня я так чувствую. Я могу на одно и то же испытать вспышку гнева и вспышку умиления, и это не значит, что я постоянно испытываю гнев или умиление. Я могу любить и ненавидеть одного и того же человека пару раз в течение дня, и я не генерализую это до любви или ненависти. У меня здоровая самооценка. Я знаю, что во мне могут быть любые чувства, и это не говорит ни о чем, кроме того, что я живая.

Быть живой – это к чему-то стремиться, называй мы это “целями”, “желаниями” или как угодно. К чему бы мы ни стремились, у нас никогда не будет все складываться идеально. А это значит, что на любом пути и при любом выборе мы будем регулярно испытывать всю палитру чувств – от отчаяния до надежды, от непонятости до единения, от самого высокого до самого низкого. И это нормально.

Нормально мечтать стать балериной, стирать ноги в кровь, плакать от безысходности, снова подниматься. Это не говорит ни о мазохизме, ни о перфекционизме, ни о детскости, ни о зрелости. Нормально бросить и не дойти, и оправдать себя. Нормально не бросить и дойти, и оправдать себя. Нормально защищаться от диагнозов и доброхотов, нормально отвергать помощь, и нормально ее принимать. Нормально любить детей и сожалеть о другой жизни, и уставать, и все равно возвращаться, и винить себя, и страдать от чувства вины, и искать выход, и находить его, и не находить его. Нормально хотеть быть правой, и нормально признавать свои ошибки, и нормально не признавать своих ошибок. Как писала Барбара Шер “У нас в жизни есть только одна работа – это прожить нашу жизнь”. Не мы себе выбрали, какой сложилась наша жизнь к тому возрасту, в котором мы можем на нее влиять. С каким бы багажом мы ни пришли в нее, нам его нести, и кому-то будет тяжело, а кому-то легко, и все, что мы чувствуем на пути – и есть единственная его реальность.

И что либо изменить, как либо себе помочь, что либо понять, принять, простить и полюбить можно только после того, как получится увидеть нормальность всех чувств. Или нормальность того, что не получается.

“Всё есть яд и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством”. (Парацельс).

И вот тут очень очень важно вспомнить те штуки, которые мы называем глубинными ценностями. Чего мы хотим от этой нашей единственной жизни? Куда дойти?

Найти и заниматься любимым делом. Иметь тепло и доверие в семье. Иметь близкого человека и жить с ним в любви. Оставить после себя что-то ценное. Добиться чего-то особенного. Они, как маяк, ведут нас, а уж путь такой, какой есть.

%d0%bc%d0%b0%d1%8f%d0%ba

“Почему вы все время ноете? У других рюкзаки такие же, а у некоторых потяжелее. Может, у вас психосоматика? Непроработанные отношения с мамой? Нечеткая самоидентификация? Вам надо научиться брать ответственность. Почему вы пытаетесь за все брать ответственность? Вам надо научиться себя контролировать. Почему вы все пытаетесь контролировать? Почему вы хромаете? У вас кроссовки устаревшей модели. Кто в таких ходит? Зачем вы присели отдохнуть, вы же настаивали на походе! Зачем вы встали, вы же только что говорили, что устали? Кому вы что хотите доказать? Зачем вы мне дерзите? Я же желаю вам добра. А еще называете себя мудрым человеком. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком подавляете эмоции. Вы же хромаете и ноете! Зачем вы вообще пошли? Без ноги?”

Будьте любым. Нойте. Не нойте. Бойтесь. Не бойтесь. Геройствуйте. Плачьте. Пойте песни. Только вам одному известно, чего вам стоит ваш путь. Только вам одному видно, как крепнут мышцы, как исчезает дрожь в руках. Или не исчезает.

К черту кликуш с бубнами по обочинам, всегда лучше знающих, что вы за человек, кто вас проклял, и что вам нужно для счастья. Чтобы дойти до своего маяка, не нужна правильная модель кроссовок.

Чтобы дойти до маяка, нужно идти. Остальному научит дорога.

 

Дуракам полработы не показывают

Тессе было 2 года, 2 месяца назад родился ее младший брат, и ее стойкий мир развалился на кусочки. Я катаю коляску с младенцем кругами по саду, и двухлетняя дочь несется за мной с воем “мамаааааа!” всячески нарушая и так некрепкий сон младшего брата. И я не ору “тихо!!!!”, не отправляю ее в свою комнату “подумать”, не шиплю в ненависти, я беру на руки и катаю коляску. В одной руке – коляска, на другой – 20 килограммовый ребенок. Мне тяжело и неудобно. Моя собственная мама внушает мне, что нужно как-то осадить и не позволять садиться себе на шею, а я несу и приговариваю “ты моя любимая единственная доченька, я всегда с тобой, я тебя люблю, ты моя хорошая”.

Ей 3 года, и годовалый брат мешает ее играм. “Пусть Данила уйдет! Пусть он уйдет!” вопит она, а я проговариваю “ты хочешь быть единственной. Ты хочешь, чтобы мама была только твоя”, и сажаю каждого на одно колено. “Я у вас одна, я не могу разорваться, я люблю вас обоих. Я не прогоню Данилу, потому что он мой сын. И я не прогоню тебя, потому что ты моя дочь. Вы оба мои дети, и я никого из вас не буду выгонять”. Мне тяжело с ними двоими, но я никого не готова отправить шипением в ссылку, я измотана и устала, но я не все равно не соглашаюсь.

Даниле два года, он борется теперь за свое единство, замахивается тяжелой машинкой в руке и хочет ударить. И я ловлю его руку и проговариваю в тысячный раз  “ты сейчас очень злишься. Ты хочешь ударить Тессу так сильно, чтобы ее вообще не было. И меня хочешь ударить, потому что очень сердит на меня. Но я не позволю тебе ее бить. И не позволю тебе себя бить. И никому не позволю бить тебя”. Мне ужасно выматывающе, и внутри мечтается всыпать обоим по первое число, чтобы стало тихо и благопристойно. Но я решила, что у меня так не будет. И у меня так нет.

Очередной ходовой пост в сети снова поднял на поверхность упоительную отраду “всыпать ремнем” 6 летнему мальчику, который не послушал призыва не прыгать на диване. Какая-то часть меня понимает это внутреннее торжество, насадить авторитет, показать, кто тут главный, чтобы тихо и ни-ни.

Когда я в раннем возрасте моих детей читала теорию привязанности, я помню, как обидно мне было читать постулаты вроде “ребенок с крепкой привязанностью  слушается родителя без усилий”. О боже, думала я, наверное я все неправильно делаю, вот моя трехлетка на полу в истерике, а я ее понимаю и терплю, вот мой двухлетка крушит все вокруг, и никто не слушает, и все это зря! Может быть нужно было всыпать по первое число, не подойти на очередное “мамааааа!”, наказать так, чтобы не пикнул!! Боже мой, как хотелось это сделать! Чтобы понял, раз и навсегда, кто тут главный.

И вот теперь им почти 7 и 9, и уже какое-то долгое время мне достаточно поднять бровь, чтобы они остановились, как в той самой теории привязанности. Удивительно, но факт – так оно и случилось. Тот фундамент доверия и уважения, к себе и к ним, который я по крошкам, по истерикам, по бесконечному терпению выстраивала – он теперь держит весь дом наших отношений. Сегодня мы ходили на день рождения подруги, сидели в пабе, дети попросились на улицу. “Мама, можно пойти на улицу?”  Мне так удивительно, что они на все спрашивают разрешения, ведь я их ни разу ни наказывала, не лишала сладкого или мультиков, не забирала компьютеры, не запирала в комнате, не отказывалась обнять. Как будто потребность в моем согласии прописана у них где-то там, и оно прописалось само, без вбивания гвоздями “ты должен меня слушаться”. Почему они меня слушаются? Почему мне достаточно сказать “хорошо, только там на улице люди, вы должны играть так, чтобы не мешать никому” – и быть уверенной, не выходя следующий час на проверку, что именно так и будет?

aroni-arsa-children-little-large

Пять долгих лет я разбрасывала камни, пожиная регулярные сомнения и осуждения, ни разу не позволив им остаться в проклинающей обиде, ни разу не наказав ничем. Два простых принципа:

“Отношения прежде всего”

“Никто никогда не должен засыпать в обиде”

С какими бы трудностями мы не сталкивались, неубранная комната, драка, нарушенное обещание, не выполненное обязательство – отношения прежде всего. Вопрос себе – КАКИМИ станут наши отношения в результате? Сможем ли мы сохранить два столпа – доверие и уважение? Как их сохранить?

Я не святая, часто усталая мама с двумя работами и пятью часами сна. Я регулярно взрываюсь, гавкаю, и угрожаю. Мои дети прекрасно знают, что я не выполню свои угрозы, не выброшу “этот сраный айпад” в мусорку, не выброшу неубранные игрушки, не лишу их объятий перед сном. Не уйду спать, пока мы не проговорим, не проплачем, буду стучаться в их обиду, буду молчать и сидеть рядом, пока мы оба не остынем и не найдем слов, которые перейдут в объятия, которые перейдут в тепло там, под ребрами, в знание, что ты не один. Что я остыну, похожу по комнате, как взъяренный волк, и снова приду говорить, что они – мое сердце, и что мне больно, и что я знаю, что им больно, но мы семья, и мы справимся, потому что они добрые и хорошие, и я добрая и хорошая, ну просто вот так, так тоже бывает, бывает, что всем больно, но мы же здесь, друг для друга.

Когда строишь дом, фундамент – самое муторное и неблагодарное занятие. Так хочется уже развесить шторки и картинки, и купить винтажный шкафчик, а ты ждешь, пока подсохнет цемент. И у других уже красивые щитовые домики, и они уже декорируют, а ты все ждешь, в пустой коробке, пока подсохнет цемент. Привязанность – в ее самом глубоком смысле, чувство безопасной зависимости ребенка – это фундамент. Если уметь ждать, цемент высохнет, и тогда вдруг становится очень легко. И если поторопиться, и хрен с ним с фундаментом, сил нет терпеть, нужно, чтобы послушался беспрекословно в 2 года, и ведь если напугать или наказать, он сразу шелковый и удобный, и плюешь на фундамент, и красишь скорее, по сырому. А потом трещины. Мебель не встает в неровный угол. Плитка идет наискось.

Можно и на соплях, и пластырем заклеить воспаление, гаркнуть, заткнуть, и станет временно быстро и удобно. Можно всыпать ремня, когда прыгает на диване, и потом свалить на гены и манипуляции, когда всыпать уже нечего, а он тебя и не хочет, ни с ремнем, ни с пряником.

Путь в тысячу лье начинается с одного шага. Путь в тысячу лье состоит из тысячи шагов. Этот путь проходит родитель и ребенок, и на этом пути крепнут их ноги, и они научаются идти тысячу лье. И могут пройти еще сто раз по тысяче, сквозь школу, пубертат, подростковый период – они научились идти вместе, они доверяют друг другу.  У них такой фундамент, которому ничего не страшно.

Мне хочется поддержать всех родителей, кто в сотый раз берет на ручки в год, кто в сотый раз терпеливо переносит истерику в два, кто в сотый раз справляется с “нет”, “не хочу”, ” ты плохая” в три и в четыре – все правильно. Кто отстаивает себя, кто отстаивает своих детей супротив всех благих пожеланий всыпать им по первое число, и не всыпает, кто снова и снова идет мириться после очередной ссоры, кто снова и снова прощает себя и ребенка после очередного срыва – а их будет немало,  снова берет ответственность на себя, растет, решает, держится и оберегает, как зеницу ока эти два столпа в вас обоих – себе и ребенка – достоинство и уважение – оно все вернется. Эта тяжкая работа, эти инвестиции – они возвращаются.

Возвращаются легкостью, свободой, самостоятельностью, доверием. Тем, что ребенок прощает вам очередной срыв не от страха потерять вас, а от того, что у него есть фундамент прощать. Свободой, в которой вам больше не надо читать его телефон или проверять его дневник – он и так скажет, если что-то не так. Идти за дальней целью своих глубинных принципов всегда сложнее и неблагодарнее в короткой перспективе, и надежнее в дальней. Только так стоят небоскребы – на крепком фундаменте. И сейчас у нас такая работа – терпеливо выжидать, пока подсохнет цемент.

– Тесса, вот представь ситуацию. У бабушки тяжелая сумка, рядом много людей: женщина с ребенком, взрослый мужчина, несколько подростков, полицейский, тетенька в возрасте, молодой парень. Кто, по-твоему, должен ей помочь?

– Я.

 

 

Учителя

Есть фразы, которые остаются с нами на всю жизнь. Они бывают ужасны, и как раскаленное клеймо прижигают рост. Они бывают прекрасны, как отмычка, случайно оказавшаяся в кармане, снова и снова открывающая нам двери. Сегодня я о вторых.

Мне 5-10-15 лет. Восхищенный папин взгляд и фраза “Ну Олька, боец”. Можно поспорить, является ли бойцовость положительным качеством, для меня однозначно – да. Бесконечная подпитка силой и упорством. Я боец. Я из тех, кто не сдается. Я из тех, кто будет ползти по лесу с переломанными ногами, и доползет. Меня ничем не взять. Я last man standing. Всегда и до конца.

Мне 7 лет, тонкий мостик через ручей, три дощечки, страшно. “Не надо бояться, надо опасаться”, снова папа. На всю жизнь алгоритм работы со страхами. Не уходить в панику, а оценить опасность, быть осторожной, предусмотрительной, внимательной – и идти через три шаткие дощечки.

9-10 лет, школа, опять папа “если ты можешь сделать лучше, зачем делать хуже?”. Это не ушло в разрушающий перфекционизм, а ушло в привычку спрашивать себя – а я ведь могу? Ведь могу лучше? И ответ всегда – да. И навсегда ощущение бесконечности возможностей и силы. Наполняющее, ведущее. Я могу.

17 лет, Дима, большая, долгая, первая серьезная любовь. “Если смерть подошла к тебе слишком близко, сделай шаг вперед, возможно, она отступит”. Когда совсем трудно – иди на боль. Иди в конфликт, в опасность, не убегай, встречай в лицо. До сих пор моя модель. Идти на боль в родах, идти под удар в боксе, идти с поднятой головой через стремную компанию вечером – делать этот шаг в лицо судьбе “вот я, и мне нечего терять – а ты, смерть, боль, потеря, опасность – на что способна?”. И она всегда отступает.

vxfl71hfags-nordwood-themes

23 года, встреча выпускников нашего литературного лицея. Стесняясь, выговариваю на общем фоне “а я директор”. Татьяна Борисовна, любимый учитель “ты всегда была амбициозная девочка”. Правда? А я думала я всегда была не самая талантливая закомплексованная невротичка с потребностью в признании. И какое-то освобождение – я же амбициозная! Я имею право рваться наверх и гордиться этим. Я имею право признать себя такой.

26 лет, мой босс Хью. “Ты умная и талантливая, быстро учишься и прекрасно все делаешь. Но если ты хочешь наверх, тебе нужно научиться делать ошибки и наживать врагов”. Опять отмычка. Пошла после этого и поругалась с неприятным вышестоящим. И выиграла. Дала себе право ошибаться и быть нелицеприятной. Отстаивать свое. И продолжаю.

32 года, первый ребенок, книга Элфи Коэна “Безусловные родители”. “Вопрос не в том, что наказания или поощрения не работают, а в том,  для чего они работают?”. Вопрос на сто миллионов. Каждый постулат воспитания, построения бизнеса, снабженный эпитетом “это работает” я пропускаю через вопрос “для чего?”. Что именно это помогает достичь. То ли это, что я хочу? Это алгоритм постоянной сверки со своими глубинными целями и ценностями. Алгоритм критичного мышления, переосмысления. Бесценный для меня.

35 лет, Тессе три года. Она скандалит из-за “ерунды”, я обьясняю, что это ерунда. Всем очень плохо и безысходно. Пока она не выдает “мама, ты должна была меня просто пожалеть”. С этой фразы моего трехлетнего ребенка начался мой путь в эмпатию и чувства. Как отрезвляющая пощечина, напомнившая, что именно чувств ждут наши близкие. Что именно моя бережность, тепло, со-чувствие нужно им наперед мудрости и опыта. Чтобы я была душой и сердцем с ними там, где они. И я снова и снова вспоминаю эти слова и открываю им душу, и плачу с ними заодно, и обнимаю их, когда они неправы.

36 лет, распутье, карьера поперек горла. Кофе с девушкой Сарой, ушедшей из компании, чтобы открыть собственное дело. Ее рассказ о том, как важно нарабатывать связи. Мой огромный блок – все эти тусовки и знакомства – не мое. Не люблю, не умею, не хочу, ненавижу.  “Просто пригласи кого-то на кофе”. Именно тогда легло. Пошла и пригласила первого человека на кофе, и нервничая коленями рассказала, что хочу бизнес в недвижимости, но не знаю, как. И он ничем конкретным не помог. Но появилась отмычка – когда я не знаю, куда дальше, я вылезаю из ракушки и приглашаю кого-то на кофе.

30 лет, Саша, муж. Неуверенно и смущенно “солнышка, может быть мы поженимся?”. Держат эти слова меня навсегда на плаву, через все. Ведь для него я на все времена, сквозь клыки, бойцовость, упорство и колючки – “солнышка”. Я – и “солнышка”!  Это невероятно совсем, и иногда почти дико.  Но как маячок, в моей военизированной реальности, дальний маячок, чтобы не потеряться. Где-то я “солнышка”, и меня там ждут.

Я собираю эти фразы, как драгоценные камни, и подкладываю в кармашки детям.

Остановившиеся часы

Данилыч в школе по случаю Св. Патрика подвергся уроку ирландских танцев и впечатлился. По этому случаю яжемать решила расширить его кругозор, и показать ему еще и другие танцы мира. Вот, подумала я, прекрасный повод всунуть ложечку культурного развития и заодно любви к корням, и нашла ролик ансамбля Александрова. Интересной для меня была дальнейшая реакция всех присутствующих. Данилыч впечатлился от акробатики и начал повторять. Тесса сказала, что красивый костюм, и она тоже такой хочет на следующий “интернациональный день” в школе. Мы с мужем с трудом сдержали неприязнь и позакатывали глаза. Почему? Если судить объективно, то сами танцы яркие и захватывающие, постановка прекрасная, и для любого стороннего человека будет стоять в одном ряду с танцем живота, лезгинкой, аргентинским танго, фламенко или тем же ирландским степом. Почему же все они вызывают у нас интерес и восхищение, а русский вариант – ощущение лубка?

Когда-то мой папа научил меня толковать сны. Он рассказал, что мозг наш откладывает эмоции вместе с событиями как бы в одну архивную папку. И в папке “страх” у нас лежит эпизод, как мы поздно ночью шли по улице и к нам пристала пьяная агрессивная компания. Еще там лежит дело 5 класса “Б”, где мы сморозили глупость у доски и учитель высмеял перед всем классом. Еще там лежит статья, прочитанная в период гормонального сноса беременности, про украденного и убитого ребенка. И поездка в Германию, когда у нас украли кошелек с документами, и вот этот момент, когда мы это осознали. И еще много чего. Сон- это способ мозга дать нам прожить те чувства, которые мы упорно себе запрещаем. Поэтому перед ответственным сложным решением нам вдруг снится, сон, что потерялся ребенок. Не потому, что ребенок потеряется. А потому, что мы уговариваем себя, что боятся нечего. А пока мы спим, мозг боится. И проживает это, перелистывая старые архивные папки, подбирая картинки, чтобы мы испытали таки этот страх.

С чем у нас обоих связаны русские народные танцы? С многим. С чувством бессилия перед происходящим в стране, а тут тебе “калинку-малинку”. С бездушной обязаловкой школы. С дикими, пошлыми, пьяными свадьбами. Причем напрямую они могут быть не связаны, но они упали картинкой в архивный файл под названием “лубок, пошлость, вранье”. Они не в чем не виноваты, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время. И теперь у нас мини-триггер.

Почему большинство из нас ненавидят холодную манную кашу и молоко с пенкой? Потому что именно когда в нас их запихивали в саду, и мы переживали бессилие и отчаяние. Почему я боюсь петь? Может быть, потому, что когда-то меня отчислили из хора с ярлыком? Может быть, потому, что кто-то когда-то посмеялся? Я уже не помню кто и когда, и не помню отчисления, но я точно знаю, что заставить меня спеть на публике невозможно.

Наш мозг защищает нас от плохого. Он снова и снова с молниеносной скоростью поднимает из архива ощущения бессилия, непонятости, одиночества, стыда, вины, страха, и спасает нас от выступлений на публике, права сказать “нет”, права отдохнуть, новых сапог, музыкальной школы и близости. Как старые ржавые часы, навсегда остановившиеся на часе Х, они не дают двигаться дальше.

ybzrpgljmqw-heather-zabriskie

Из этого мне бы хотелось обозначить три вывода:

  1. Та самая пресловутая “зона комфорта”. Та самая пресловутая необходимость за нее идти. Проживая ситуацию, которая изначально вызывает страх и дискомфорт мы имеем возможность переписать архив, а, если быть точнее, дополнить более актуальной информацией. Сейчас это уже сложно вспомнить, но когда-то я стеснялась до заикания и пунцового лица, ненавидела корпоративы и необходимость поговорить о погоде в лифте с незнакомцем. Сейчас я делаю это спокойно и уверенно. Я заставила себя насильно ходить в неприятное только для того, чтобы записать эмоции успеха, победы, силы, умелости, и оно перестало быть неприятным. Моя зона комфорта расширилась, и я каждый день напоминаю себе быть смелой и идти на боль. Не потому, что я мазохист, а наоборот, потому что я хочу комфорта и спокойствия.

2. Помнить о том, что мы кладем в архивную папку вместе с отчаянием, бессилием, страхом, когда намеренно или случайно причиняем его близким и детям. Я называю это другим своим напоминалкой-триггером: “выбирай свои битвы”. Пусть будет “мама ужасно ругалась и я чувствовал себя ничтожеством” в ситуации, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, испортив ее рисунок, а не в ситуации, что он написал в штаны или был неуклюжим. Если уж суждено мне бросить его в бездну одиночества, пусть это будет в ситуации, когда он обидел, а не когда ему было трудно. Если приходится настоять и заставить, то пусть это будет отсутствие лишней конфеты, а не любовь к музыке. Теоретически идеальная мать в сферическом вакууме вообще не оставит никаких ран, но я таких не знаю, и в вакууме не живу, и регулярно могу нагавкать, неуместно пошутить, не понять, принудить и обидеть. Поэтому я стараюсь выбирать свои битвы. И срываться на пасту на раковине и крошки в постели, а не на неумелость, открытость, доверие, смелость.

3. Ловить эти показательные триггеры у детей и переписывать их, не дожидаясь. Я помню в ранние годы у Тессы были сводящие меня с ума моменты: “у туфель недостаточно затянут ремешок”, “волосы мешают”. Часы (часы!) потраченные на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку.  Часы на выход из дома. “Зеленые носочки”. Не всегда знаешь, что за этим стоит, но почему-то ребенок упирается в одну ерунду и выбешивает бессмысленностью требования и отказа. Сейчас я уже понимаю, что возможно тогда это был сам факт ухода из дома. Страх детского сада, который Тесса напрямую не высказывала (возможно, своей реакцией я не давала ей права его высказывать, кто знает). Или просто детский страх расставания.  Но она снова и снова упиралась в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы. И вот тут я вспоминала, что “бессмысленное” ВСЕГДА имеет глубочайший смысл. Это красный флажок – бессмысленное, упорное действие. Знак, что там много эмоций. И нужно снова и снова терпеливо и ласково проходить эту бессмысленность, принимая ее, и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит, и поэтому я буду бережно.

Я не понимаю тебя, но я буду бережно.

В следующий раз, когда вашего ребенка, любимого, близкого, друга триггерит на бессмысленный, чрезмерный эмоциональный ответ – не вините его. У него там такой архив, что не разберешься. У него там больно. Это не обязано иметь смысл. Просто будьте бережны. А если есть силы на большее, дайте ему возможность прожить это безопасно, без наказания отчуждением. А если нет, то простите себе. У вас там тоже архив, тоже остановившиеся часы,  тоже заноза. И она тоже болит.

Пусть они

Видно, сейчас такой период, что я это замечаю. Когда открывается окно обучения, мы восприимчивы и видим все, что туда попадает. Наверное, у меня очередное открытое окно чувств.

Мне всегда была близка идея “жизни, как она есть”. Не некой воображаемой правильной жизни, а вот той, что случается с нами каждую секунду.

Мы прекрасно знаем, как надо жить. Надо ложиться рано и рано вставать, есть здоровую еду, давать себе отдыхать, не проецировать, не злиться на дураков и не обижаться на агрессоров, умно работать с эмоциями, искать и просить помощи, не оправдываться, знать свои границы, причем знать их правильно. Если слишком защищаешься, то у тебя болит (хахаха), если не защищаешься, то не знаешь (хахаха), а если защищаешься умеренно, то явно врешь себе или там, или тут (и тоже хахаха).

Признаю, я могу написать тонну правильного о том, как правильно быть. В жизни, с ребенком, карьерой, эмиграцией, дружбой, отношениями, браком, разводом, конфликтами, границами, проживанием горя, эмпатией, бизнесом и кучей еще всего. Более того, я знаю о важности уязвимости, и вполне могу написать, как это больно, сложно, и не всегда получается. И я знаю, что это следующая стадия “правильности”, уязвимость, и с чем ее едят.  Тут как уровни в игре.

Уровень первый, неосознанный “а я ору на детей, и чотакова”.

Уровень второй, неофит в белом пальто “орать на детей ужасно, все они ужасные мамаши”.

Уровень третий, я не в белом пальто, я живая и уязвимая, все заметили? “все иногда орут на детей, и я иногда бывает, но я осознаю, что это неправильно, но прощаю себе”.

Почему они не ищут помощи психолога? Почему позволяют себе распускаться? Я не в белом пальто, я их понимаю, и желаю им добра, просто им нужна профессиональная помощь. Они должны захотеть измениться.

Теоретически все правильно. Нельзя помочь тому, кто не хочет измениться, не видит проблем. Нужно ли его обвинить и осудить? Чтобы он почувствовал, что неправ, что он малочислен и ничтожен в своих идиотских неконтролируемых чувствах. Может быть это сподвигнет его? Нужно ли его поддержать, понять и пожалеть? Наполнить пониманием и теплом, и тогда у него возьмутся силы измениться?

dbjr10fetee-aimee-vogelsang

А хрен его знает.

Может, у меня нет сегодня понимания и тепла. Может, они не могут не кричать, не проецировать, не источаться злобой. Может, у них нет ни сил, ни умения, ни ресурса попросить помощи, контейнировать, восстановиться. Может, они не могут уйти от абьюзера, взять себя в руки, почувствовать границы, стать лучше. Может, не хотят. Может, не могут захотеть. Может, я не могу лечь вовремя, выспаться, отказаться от полфунта сыра с вином, отказаться от осуждения осуждающих. Может, не могу. Может, не хочу.

Есть только здесь и сейчас. У каждого из нас есть только здесь и сейчас, где мы такие, какие мы есть. Ни статьи Лабковского, о том, какой она должна быть, ни заклинания “а пусть они” этого не изменят. Вот она, сансара, во всей красе. Я сижу на кухне в полпервого ночи, передо мной полбутылки красного и холодное жареное мясо в пластиковом контейнере. А у меня десять несделанных дел, растрескавшийся педикюр и “глупые” обиды, и “умные” ходы по их обработке. Иногда моя жизнь предстает мне в таком розовом свете великости, и наполняет меня силой. Иногда моя жизнь предстает мне в постыдной глупой недолеченности, и я применяю к себе всякие правильные принципы. Иногда мне хочется удавиться. Иногда хочется согнуть вселенную пополам. А иногда – сериал.

Иногда я вижу только глупые, недалекие картонные фигурки, которые живут в своей животной неосознанности, и пошто они вообще на этом свете. И мне хочется осудить. Иногда я вижу израненных, потерянных, невыросших детей, и мне хочется обнять, понять и пожалеть.

А иногда я вижу просто живых, вот как мы все. Куда-то идущих, каждый своей дорогой. Одновременно ощущающих единственность своего смысла, и нижтожность своего существования. Вышедших из возраста, когда сами складочки на их ручках вызывали умиление, не вошедших в возраст, когда сами седины и годы вызывают уважение. Бьющихся каждый день, в своей одинокой войне, за что-то свое. Трижды обесценненное, дважды отбитое ответной грубостью, трижды утерявшее смысл и трижды его выдумавшее.

Каждый из нас сейчас проживет следующие десять минут, сделает шаг куда-то, будет верить, что это кому-то нужно и важно, будет искать одобрение в важных глазах. Жизнь иногда такая непростая, больная и одинокая штука.

Все эти “а пусть они” – они такие же, каждый у себя, неправильные, живые.

 

 

 

Круги

Мне часто помогает такой фокус: я представляю, что то, что я говорю детям, тот посыл, который они получают – становятся их внутренним голосом. Тем самым, который будет звучать в голове потом, в будущем, когда меня не будет рядом.

Я переношусь в себя, взрослую, и думаю – какие слова мне хочется, чтобы звучали внутри? Что мы часто слышим внутри, в стрессе или в радости? Какие слова окружающих пробивают нас так, будто изнутри им отвечает эхо?

Почему “ты не справишься” отлетают от меня, как пинг-понг, может быть потому, что я часто когда-то слышала “ты справишься”? Почему “ты надумываешь” задевают меня и вызывают массу злости и обиды, может быть потому, что внутри сидит уже записанная фонограмма?

Чем с большим стрессом мы сталкиваемся, тем глубже мы проваливаемся в “детскую”, нерациональную позицию. Мелкие неурядицы легко отбиваются рациональными установками, сложные проблемы поднимают что-то изнутри, удар под дых оставляет нас хватать воздух и поднимает все вот это детское, с комком в горле, неразумное, когда отваливаются все подпорки принципов и ценностей, и хочется на ручки или кусаться от бессилия.

И я вот представила, что как будто бы дети прибывают кольцами, как деревья. И с каждым годом новое кольцо все менее сочная сердцевина, и все более твердая, сухая кора. И удары нам встречаются разные: какие кору чуток поцарапают, какие пробьют в сердце, так что течет беззвучный, прозрачный сок. Чем глубже, тем меньше разума, тем больше сердца, чувств. Чем больнее, тем глубже туда.

И поэтому то, что останется записанным на каждом слое, будет говорить и поддерживать на каждой глубине удара.

Тесса пришла:

– Мама, мне задали такую гору математики на каникулы! Как я ненавижу математику!

– Да, у меня тоже были любимые и нелюбимые предметы.

– Зачем ее вообще учить? Я же не буду математиком! У меня другие склонности.

– Да, ты вряд ли им будешь. Но на уровне школьной программы знать математику нужно.

– Зачем?

– Потому что без этого в современном мире не прожить. Потому что ты должна уметь думать в символах математики, кем бы ты ни стала. Если бы ты пришла со скрипкой или танцами, я бы сказала – ок, не нравится, не занимайся. Но базовую школьную программу: математика, язык, вот это все – нужно знать.

– Мне скучно, я не понимаю.

– Понимание и интерес приходит с опытом. Давай позанимаемся побольше, и придет и интерес, и понимание.

– Но я не люблю!

– А тебя никто не заставляет любить. Не люби, а делай.

И тут я ловлю себя на том, что никогда с ней так не говорила. И почему-то ощущаю, что именно так и нужно говорить. И что в 5 лет было не нужно, и даже очень вредно, а в 8 – нужно. Что она другая сейчас, не такая, как была в 5 лет. Что у нее наросло несколько колец, и у нее другие потребности. Что потребность в безусловной маминой любви и поддержке была самой важной до 5-6 лет, а теперь она уступает место потребности в компетентности, потребности в росте и развитии, потребности в успехе. Потребность в любви и поддержке никуда не делась, но она напитанная и сытая, и не ее она сейчас проверяет. Не в моей любви она сомневается, когда делится тем, что ей не дается математика. Она сомневается в себе, в своих возможностях. Это больше не про  меня и про нее, это теперь про нее, а я – лишь отражение. И поэтому я на том же наитии выдала совершенно неожиданное для себя:

–  Ты умная, талантливая и сообразительная. Когда ты сталкиваешься с трудностями, ты пытаешься снова и снова. Математика – это твоя трудность, и это твой вызов. И ты с ним справишься.  Мне тоже не хочется все выходные сидеть, но я отложу свои дела и буду сидеть с тобой столько, сколько тебе нужно, пока ты не разберешься и пока тебе не станет легко. У нас в семье нет людей, которые пасуют перед трудностями. И знать математику плохо ты не будешь. В отстающих ты не будешь. Тебе вовсе необязательно быть лучшей или ездить на олимпиады, но школьную программу ты должна знать хорошо. И если для этого понадобиться больше заниматься, или моя помощь – я готова. Но я не готова принять отсутствие попыток.

Она замолчала и посидела одна какое-то время. Потом пришла с тетрадью и сказала – “Я буду сначала математику.  Буду делать, ты мне не помогай, просто проверяй и потом объясняй ошибки”. Так мы и занимались.

10 задач. 20 задач. 30 задач.

– Тесса, давай перерыв?

– Да, но потом я снова сяду.

10 задач. 20 задач.

– Давай пообедаем.

– Сейчас, еще две страницы.

10 задач. 20 задач.

6 часов. 128 задач.

– Я даже не верю, что я все сделала.

– Я очень горжусь тобой. То, что ты сегодня сделала – это настоящий подвиг.  Тебе было сложно, не хотелось, неприятно – но ты боролась. Как ты сейчас себя чувствуешь?

– Устала. Но я ее победила, мама. Я поняла,  как упрощать дроби, и что такое алгебра. И я не перейду в более слабую группу.

Самое вредное, что несут такие статьи – это путаница в возрастах. Это попытка уговорить двухлетнего, что он не маленький. Попытка уговорить четырехлетного, что он должен справляться сам. Попытка уговорить шестилетнего, что он должен знать школьную программу. Попытка уговорить восьмилетнего, что он маленький, и от него ничего не ждут. И по мере того, как мои дети будут взрослеть, будут меняться мои посылы, и мои ожидания, которые транслируются этими посылами. Если представить, что ребенок ориентируется на наши ожидания, то его чувство ценности и успешности зависит от того, насколько он им соответствует. Тем важнее, чтобы мои ожидания соответствовали возрасту, и, что еще важнее, возможностям ребенка.

gl6orxdmswi-ray-hennessy

Мои послания к детям изменяются.

В два года я говорила: “ты моя маленькая, моя малышка. Я не дам тебя в обиду. Ты можешь на меня положиться. Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

В четыре года я говорила: “тебе сложно, ты растешь. Все придет. Всему свое время. Я тебя всегда поддержу. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В шесть лет я говорила: “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще. Если тебе нужна моя помощь, скажи. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В восемь лет я говорю: “ты можешь и справишься. Тебе придется потрудиться, но я уверена в тебе. Я готова помогать, но жду труда от тебя. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь я скажу: “это твоя жизнь. ты сама способна принять решение. Не думаю, что тебе нужна моя помощь. Доверяй себе. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь меня не спросят.

А потом, когда-нибудь, меня не будет.

И она столкнется с нелегким решением, будет метаться, что же делать? И услышит внутри “Ты способна принять решение сама. Доверяй себе”.

И у нее будут сложности на работе, и будет страшно и неуверенно, и внутренний голос скажет “Ты можешь и справишься. Придется потрудиться”.

И она будет сталкиваться с отказом и неудачами, и, оставшись одна, не будет сама себе говорить “а чего ты хотела?”, “а это еще заслужить надо”, “а с какой стати тебе положено”, а услышит “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще”.

И когда нибудь жизнь ударит ее больно, и она будет одна, надломленная, потерянная. И голос ей скажет изнутри “Ты моя маленькая. Моя малышка”.

Чтобы все наши выросшие дети, когда их ударили в самое сердце, когда не хочется ни жить и ни дышать, не слышали внутри “хватит уже ныть, не маленький”.

Чтобы когда у них родятся их собственные дети, когда мир вдруг сотрясется и разломится от невозможности случившегося, в этом новом, чудном, странном состоянии посмотрели на этот комочек и сказали, не задумываясь: “Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

Пред-назначение

И вдруг пазл сложился.

В своей книге “Твердость Характера” профессор Пенсильванского университета Анджела Дакворт пишет, в частности, о “высшем смысле”, и о том, что работа становится удовольствием, когда обретает этот смысл и подчинена высшей цели. И это не значит, что все грани работы непременно приносят удовольствие. Это значит, что осознание своего смысла, предназначения – способно придать удовольствие любой работе.

Предназначение, предназначение. Я увлекаюсь десятком несвязанных вещей, и некоторые из них увлекают меня настолько, что я могу не спать, не есть, не думать и не мыть голову – настолько я в потоке. Но если я беру каждое из своих увлечений – я не нахожу в нем самом высшего смысла.

Мне интересен бизнес. Я загораюсь от моделей и идей, от того, как они трансформируются в системы, как эти системы работают. Я завораживаюсь системами, этими сложноструктурными построениями, которые я вижу с почти рентгеновским ощущением. Они потрясающи – я вижу эти потоки и процессы, текущие реки средств, ресурсов и данных, шестеренки коммуникации, утечки и протечки издержек и неэффективности, энергии мотивации, инерции, столкновения с рынком и покупателем, мне нравится переводить это в цифры и графики, нравится это рассматривать на свет, как кристалл снежинки, поворачивать перед глазами, понимать.

Мне интересны люди. Интересны эти сложные системы физиологии, психологии, внутреннего и внешнего, мыслей, чувств, эмоций, ощущений, действий. Они такие же – сложные, взаимосвязанные, многоуровневые – я бесконечно и влюбленно вглядываюсь и отмечаю, замечаю, вчувствываюсь, анализирую.

Мне интересны конфликты, интересно, как эти людские системы вдруг сталкиваются на нескольких уровнях, интересно понимать и ощущать, как каждая грань замирает, отдергивается, бросается в нападение, защищается, упирается, терпит. Наблюдать это, внимать, направлять, овладевать этой на внешний взгляд неуправляемой бурей, вести ее, подхватывать выпадающие нитки, придерживать агрессию или отпускать агрессию, принимать агрессию, растворять ее.

Мне интересны дети. Бесконечно интересен это процесс – это все те же сложные системы, интересно видеть в действии механизмы и законы, наблюдать за чудом их внутреннего само созидания, как они выстаивают, как они подстраиваются, как они учатся, перерождаются.

Мне интересен язык. Интересно понимать эти структуры смыслов, реалий, истории, чувств. Интересно, как они живут и развиваются, как впитывают и питают культуру, как это связано. Интересна мимика людей на разных языках, интересна культура людей на разных языках, интересно понимать, как текст может вести, останавливать, бить пощечины и заставлять сердце биться. Я слышу тексты, фильмы, музыку как мелодию, которая ведет, вижу эти потоки смыслов: в ритме, в звуках, в скорости. Вот я развиваю этот текст, нанизывая похожие, через запятую, и вот уже в этом плавном ритме вывожу на ожидание, третий, четвертый виток, ставлю многоточие…

И

Немного держу паузу. Спокойную. Уверенную. И ставлю точку.

Пазл сложился.

9-v-oxu4dtm-jakob-owens

Мне часто говорят, что я могу простыми словами объяснить сложное. Я перевожу мир детей на язык родителей. Я перевожу чувства на язык мыслей и обратно. Я перевожу с маркетиногового на клиентский, с бизнесового на человеческий, с операционного на коммерческий, с научного на чувственный, с эмоционального на рациональный, с архитектурного на бухгалтерский, с языка цифр на язык смысла, с языка боли на язык эмпатии, с языка чужаков на язык ценностей, с манипуляционного на осознательный, с крика на боль, с агрессии на рану, с идейного на системный, с сумбурного на понятный. Я погружаюсь в бизнес, науку, психологию, эмпатию, литературу, аналитику, потому что я учу языки.

Я переводчик.

В этом мой смысл и мое предназначение.

Брать чуждые системы и идеи, понимать их изнутри, удерживать их на секунду на уровне глубинного смысла, и переводить их уже другими, понятными символами. Мир полон не понимающих друг друга систем. Я умею их соединять пониманием.

Поэтому я строю инновационный бизнес в индустрии, где клиенты и поставщики не понимают друг друга. И я строю его на том, что я могу говорить на обоих языках. Поэтому я пишу трогательные тексты, от которых родители начинают лучше понимать своих детей. Поэтому я веду сложные и кризисные переговоры. Поэтому постоянно пишу про столкновению культур: русскости и английскости, толерантности и ее отсутствия, семейности и индивидуализма, детей и родителей, научности и популяризма, женщин и мужчин, феминистов и нет, нанимателей и работников, ученых и нет, сырых чувств и стройных текстов.

И если по ходу возникают успешные бизнесы и карьеры, выстроенные отношения и книги, то это, по сути, побочный выхлоп моей глубочайшей потребности сделать так, чтобы то, что не понимает друг друга – поняло.

И на это я положу жизнь, здоровье, часы сна, и это никогда не будет ощущаться жертвой.

Я переводчик.

Я хочу суметь перевести с чужого – на ваш. Я хочу, чтобы понимали.