Конфликтный человек

Любите ли вы конфликты так, как люблю их я? Умеете ли вы конфликтовать настолько грамотно, чтобы иметь репутацию неконфликтного человека?

В нашем мире  “конфликтность” имеет под собой такое количество негативного эмоционального багажа, что тронуть тему без чувства страха и сопротивления почти невозможно. Поэтому я попытаюсь по луковой шкурке ободрать ее до сердцевины. Все непонятное – пугает. Пусть станет понятным.

Итак, каждый божий день наши интересы и мнения сталкиваются с интересами и мнениями отличных от нас людей. Возникает “потенциальный” конфликт. На этой стадии еще не случилось прямого столкновения, но какая-то (или обе) из сторон замечают несовпадение. В случае, когда ситуация для нас не важна, решение не ввязываться придет само собой и не вызовет внутреннего сопротивления. Собственно, это не конфликт вовсе, а просто очередная зарубка, что мир несовершенен. Но представим, что ситуация для нас важна, что речь идет о близких, детях, собственных глубоких ценностях, атмосфере на работе или в семье, и так далее.

На этой стадии есть два плохих пути:

  1. Попытаться избежать конфликта и уговорить себя, что его нет, что вы не чувствуете злости и раздражения. Это не получится, чувства нельзя уговорить, они просто есть. Сколь не говори “халва”, во рту слаще не станет. А что станет, так это пассивная агрессия. Та сила изменения мира вокруг себя, сила защищать себя, которая рождается в агрессии  – станет ядом в себя. Появятся все эти “подавись”, разговоры за спиной, сарказм и обесценивание, внезапная глухота и забывчивость, обман, потеря доверия и просто токсичность в отношениях. Поэтому так важно давать детям конфликтовать с собой – вариться в яде собственной злости банально вредно для здоровья.
  2. Броситься в бездумный эмоциональный аффект. Обычно это случается раньше или позже, если до этого было желание конфликта избежать. Иными словами, когда пассивная агрессия отравит достаточно изнутри, она все равно выплеснется в неконтролируемую открытую агрессию.

Оба пути случаются от страха конфликта. Того самого страха, который живет с детства, когда за попытку перечить нас наказывали так или иначе. Когда не было опыта эффективного, плодотворного, развивающего конфликта. Поэтому, чтобы не бояться – шкурка первая долой:

СВЕРИМ ЧАСЫ

В каждом из нас, говоря совсем упрощенно, есть мысли, ценности, и чувства. Сесть и спокойно увидеть это в обеих сторонах. Приведу пример: учительница пишет дочери в тетради язвительные, колкие комментарии. Дочь злится и теряет желание учиться. Я в бешенстве на учителя. Итак, я:

  • Чувства: Злость. Чувство, что я неспособна защитить ребенка, тщетность. Обида за дочь. Страх сорваться. Страх выглядеть хамкой. Страх навредить ребенку.
  • Ценности и верования: Дети не учатся хорошо, когда их унижают. Унижение личности – недопустимо. Учителя должны не только учить, но и оказывать эмоциональную поддержку ребенку. Родитель должен защитить своего ребенка.
  • Мысли, рационализации: Учительница скорее всего старой школы. Школа гонит к результатам. Учитель недолюбливает моего ребенка. Учитель – злонамеренная дура. Учитель – сама травматик.

А теперь то же самое, если встать на ее позицию. Естественно, это будет предположение, проверить их – задача следующей стадии конфликта. Итак, учитель:

  • Чувства: Дети раздражают. Родителям плевать. Ребенок не высказывает уважения. Ишь какие все умные. Как мне все это надоело.
  • Верования: Без указаний и критики не научить. Ребенок должен уметь сам справляться с эмоциональной сферой. Эмоционально выхаживать детей – не моя задача. Учитель должен быть жестким.
  • Мысли, рационализации: Их может не быть. Возможно, учитель не в пассивной агрессии, а это его нормальный формат общения. А, возможно, он считает, что родитель ребенку потакает, и пытается восстановить мировой баланс, неся добро через критику.

Когда мы отрефлексировали эти предположения, следующая стадия –

ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ

Сама постановка задачи, как “проверить свои предположения” снимает необходимость немедленно бросится с кулаками и базукой. У нас пока нет цели решить конфликт, нам нужно проверить вводные. Чтобы проверить вводные, нужно, чтобы человек нам доверился и поделился своими мыслями и чувствами. Поэтому в этой стадии мы глубоко под прикрытием, имея четкую разведывательную задачу. Мы выстраиваем раппорт, а, значит, СЛУШАЕМ. Слушаем, и мотаем на ус. Чтобы было, что слушать, нужно разговорить. Нужен дружеский, доброжелательный разговор, в котором вашего мнения, чувств и верований пока нет – чтобы была возможность проявиться всем им у другой стороны. Я, например, пришла поговорить, что мол “у детей скоро экзамены, наверное, сейчас особенно тяжело? Как вам кажется, Тесса настроена на экзамен? Может быть вы видите какие-то проблемы? Может быть мы, как родители, могли бы что-то делать по-иному?”. Услышала много интересного, что подтвердило мои предположения. О том, что “детям нужен прессинг, иначе они не слушают”. “Дети считают, что они никому ничего не должны”, и “дисциплина не рождается из потакания”, и “да, Тесса любит похвалу и отклик, но это мешает учиться классу и неполезно для нее”.

Когда мы имеем налицо все вводные, мы должны решить для себя – шкурка третья – что мы хотим в сухом остатке? –

ПОСТАНОВКА ЦЕЛИ

В этот момент нужно решить, чего, собственно, мы добиваемся. Доказать свою правоту? Уесть? Выйти победителем? Наладить отношения? Изменить динамику? Если мы хотим эмоционального торжества “а я говорила” – лучше сразу забить. Оно того не стоит. Вернее, цена слишком высока. Потребность в правоте лучше решать с собой и с психологом, а не с оппонентом. Это больная рана, которая затмевает разум. Предположим, что мы все такие осознанные и разумные, разобрались с аффектом и желанием быть правой, увидели все точки зрения – и тем не менее, хотим, чтобы было по-нашему.

Тут важное решение – можно ли, при самом лучшем раскладе, изменить убеждения и эмоциональное состояние оппонента? Если это сделать нельзя, нет шансов, в их картине мира нет даже маленькой щели сомнений – тогда решение в том, как мы действуем дальше. Жалуемся? Пишем начальству? Увольняемся? Разводимся? В любом случае, это признание в том, что решить конфликт можно только устранением одной из сторон. А что если надежда есть? Что возможно достучаться? Что есть желание и силы стучаться? Тогда следующая шкурка –

ВЫСТРАИВАЕМ НОВУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Я регулярно получаю запросы от потенциальных работников. “Ваша вакансия идеальна для меня”, “мне очень подходит этот вариант”. Что в них не так? Правильно, в них не так фокус. Они говорят о том, что им важно, а не о том, что важно мне. Поэтому я не готова слышать продолжение. Мы так устроены, что важное для нас – это почти единственная реальность. Важное для других – раздражающая помеха. Поэтому здесь, по-прежнему, вас нет. Есть только оппонент конфликта, и его реальность. И мы ее будем менять. “Тесса так тянется к вам”, – сказала бы я учителю, готовому слушать, – “ей так важно ваше мнение, она видит в вас наставника”. “ей так важно услышать от вас поддержку”,  – сказала бы я. “она часто рассказывает про вас, про то, чему вы учите”, “мне кажется, это так здорово, когда у ребенка появляется учитель, который ее настоящий друг и соратник”, “мы часто пытаемся помочь ей учиться, но она вянет без вашей поддержки”, “вы очень важны для нее, она ловит каждое ваше слово”, сказала бы я. И, возможно, произошел бы маленький тектонический сдвиг, и во вторник с утра учитель бы увидел не ту девочку, которой хочется написать колкую гадость, а другую, живую девочку, которая тянется к ней и внимает ей. И, возможно, она бы говорила другим языком. Наша цель – изменить картину мира оппонента. Перестать быть в ней пилящей женой, тупым родителем, непутевым работником. Стать другом, художником, сказочником.

СОБСТВЕННО, КОНФЛИКТ

Если все предыдущие этапы пройдены, то этот этап происходит сам. Вас вдруг слышат. Вы высказываете свои пожелания и сомнения в нетоксичной манере, и оппонент соглашается попробовать.  Если вы изменили картину мира, остается ее только раскрасить. Договорится с учителем о иной связи. Договориться с мужем, что в следующий раз в таких ситуациях вы будете поступать так. Договориться с боссом на период тестирования вашего свободного графика.  И насладиться теми изменениями, которые претерпели ваши отношения в результате конфликта. Да-да, все это был конфликт, столкновение мнений, но конфликт – сыгранный по нотам, с лучшими убеждениями внутри.

atomic-bomb-966008_1920

А ЕСЛИ ОН НЕ ГОТОВ СЛУШАТЬ

На самом деле, таких людей не очень много. Большинство просто защищают свое кровное и правдивое. И если их в этом понять, то они готовы слышать. Но да, бывает, что или защита их слишком колючая, или сил нет ее обрабатывать, но никак. Никак без прямого столкновения.

Тогда банальные два принципа:

  • подозревай в людях лучшее, несмотря ни на что
  • будь честен со своей целью

Очень часто цель – уесть. Особенно в конфликте с вредным, токсичным, тяжелым оппонентом. Это своего рода расплата за все гадости, некий способ эмоционального баланса. Нашим чувствам это очень важно, так что призываю пойти в тихое место, и там высказать вот это все “ты сраный мудак, вот увидишь, как у тебя все развалится, и тогда-то поплачешь”. Себе, не оппоненту. Можно, конечно, оппоненту, но он тогда выскажет, что вы, собственно, сраная дура, и все такое же. И это не радостно. Давайте быть умнее. Пусть сраный мудак обойдется без поучений. Защитите себя и уйдите из эмоционального месилова. Конфликт – ваша защита своего. Не попытка растоптать его, а спокойная, уверенная, защита своей стороны, почти как докторской (диссертации, не колбасы).

Достоинство. Достоинство на этой стадии зароняет зерно изменений. Все насилие мира направлено прежде всего на унижение достоинства. Все насилие мира разбивается о чувство человеческого достоинства. Меня можно четвертовать и убить, но не заставить отступиться от себя. Если вдруг хватит сил (а если не хватит, то ничего страшного, мы человеки), лучшее – это достойно сказать нет и уйти. Пустое пространство иногда позволяет самому неожиданному развиться. Пустое пространство, а не проклятия вслед.

Впрочем, это вопрос цели. Это всегда вопрос цели. Отомстить?

Или выстроить себе новый навык –

умение конфликтовать?

За рулем

Четыре года назад, после 15 лет безаварийного вождения, я поцарапала машину. Я выезжала из слепого поворота и ее не заметила. Вышедший водитель спросил меня “вы куда смотрели??”.

“Я вас не видела, простите”. Он был там, ехал вполне видимо и присутственно, но я его не видела. Я смотрела, голову вправо-голову влево, смотрела прямо на него, но не видела. На заднем сиденье устроили скандал дети, вопили и ругались, и хотя я смотрела, я не смотрела.

Мы каждый день выезжаем на дорогу, и на заднем сиденье гвалт.  Страх вопит что-то про то, что вперед нельзя и срочно надо остановиться. Одиночество требует немедленно его высадить. Обида нашептывает на ухо и тычет в пустую карту, ей всегда есть, куда исступленно тыкать пальцем. Тройняшки-сомнения причитают, а зачем мы вообще туда поперлись, сидели бы дома. Тревога паникует и охает на поворотах. Паника визжит и клекочет, что не доедем. Зависть бесконечно брюзжит, что она заслужила большее, чем семиместный семейный Пежо. Амбиции орут, что мы еле тащимся. Упрямство пытается их перекричать, чтобы заткнулись.

2gk6bdxsxlq-tim-trad

Я научилась ставить детям музыку и аудио книжки. Научилась говорить железным, не терпящим пререканий голосом “я за рулем”. Всем молчать и не мешать. Часто они притихают, но чаще я научилась от них отключаться. И видеть черные машины справа.

Весь наш багаж там, на задем сиденье, курятник воплей и брюзжания. Иногда есть время, и я высажу одиночество, пообещаю Теслу амбициям, и пристегну страх пятиточечным ремнем. Но чаще времени нет. Мне осталось каких-то 30 лет, и мне надо на север. И заехать в психдиспансер со всей этой гоп-компанией не входит в мой маршрут. И если я повернусь назад и начну требовать, чтобы заткнулись, я опять не увижу черную машину справа.

Поэтому на заднем сидении периодическая свара и гвалт. Но мне надо на север. И я – за рулем.

Мой 2016

В начале года я пережила двойную мастэктомию. Пережила, как и все прошлые сложности – на ногах, браво, молча и не прося помощи. У меня есть этот выживательный стоический ресурс – я берегу тех, кто вокруг меня. От чувства вины и неумения сказать нужное, от тщетности, от боли. Я помню как на второй день после операции я занятно объясняла детям, вот тут и тут отрезали, но ничего, скоро починят, буду как новенькая. Помню, как на четвертый улетела в командировку и только морщилась, когда поднимала чемодан, и когда пришлось объяснять на посте безопасности в аэропорту, что высвечиваемая сканером спрятанная емкость – это всего лишь протез, чтобы не чувствовать себя уродом. Плакала один раз, решившись взглянуть на себя в ванной, и то не от жалости, а от презрения к собственному уродству и неспособности его таковым не считать. От отсутствия жалости.
То, что следующие несколько месяцев я не хотела ни работать, ни творить, загоняя себя ближе к целям только внутренним кнутом – это было лишь результатом собственного профилактического отморожения чувств – я поняла совсем недавно. И, пожалуй, это понимание – главное для меня в этом 2016. Умение чувствовать боль и жить с ней, не сбегать, не заталкивать под панцирь. Мой панцирь никуда не делся, да и не надо ему, он моя часть, но он часть, а не я.
Меня ранит, когда я недодаю детям, когда хочу спрятаться от них и пожить своей жизнью. Ранит свое несовершенство, ранит тщетность всех ситуаций, когда я не смогла, не услышала, отмела. Меня ранит, когда муж не находит нужные слова, не понимает. И мне больше не нужно сбегать – ни в развод, ни в обиду, ни в идеальную маму. Мы такие живые в этой неспособности быть правильными, и такие близкие в этом – с Сашкой, с детьми.
Меня ранит то, что происходит в мире. Смерть, боль, насилие, ослепление. Меня ранит, что я чувствую злость и бессилие, а иногда не чувствую ни добра, ни сострадания. Я раньше много работала с Чехией, мой добрый знакомый говорил мне в лицо – “я тебя ненавижу, потому что ты русская. Я понимаю, что ты даже не родилась, когда вы на танках въехали в мой город, но я не могу ничего с собой поделать”. Мы до сих пор общаемся. Теперь нас так же ненавидят многие на Украине. И ничего не могут с собой поделать. Это больно – когда тебя ненавидят, но мне не нужно от этого сбегать. Мне просто больно, что так.
Я стала много больше открываться и писать в открытую о своих чувствах, вот как сейчас. И чаще всего я встречаю близость и поддержку. Иногда я встречаю удары поддых или глумление. И это тоже ранит, и я могу с этим жить.
Я знаю, что многие из моих близких прочитают и подумают “зачем это все вываливать на публику?”. И обесценят теми или иными словами, открыто или в душе. И мне не нужно будет прикидываться, что мне все равно. Мне будет больно. Но мне не нужно сбегать или делать их не-близкими.
EFWMD3Q47W
 
Мой 2016 – я могу с этим жить. Вначале года я помнится писала пост скрытой агрессии “обьясните мне, что за зверь уязвимость и нафига она сдалась”. Так вот, она сдалась, чтобы меньше терять. Друзей, близких, чувств. Чтобы меньше проводить границ, меньше отделять, отдаляться. Чтобы не отталкивать и не бросать камни, а собирать, строить и греть.
 
А с бизнесом, целями, работой, успехами, прорывами и всем остальным все так и будет хорошо. Уж это я умею и во сне.

Вашу бы энергию, да в мирных целях

Давеча участвовала в нескольких  дискуссиях. Приведу несколько примеров цепочек диалогов (не моих), которые и привели меня к этой статье.

Садики вредны —- а мой ребенок ходил в садик и ему нравилось! —- ну дети разные, но все же ребенку лучше с мамой —- а что вы прицепились к мамам, на них и так все бочки катят, как будто папы нет —- папа не заменит маму, у нее предназначение —- а говорят о деревне привязанностей, разве нет?! —- но до трех лет лучше не работать —- кому лучше? а если семья загибается и мама в депрессии? —- ну если мама в депрессии, тогда конечно лучше без такой мамы —- а вот я была в депрессии, так что, мне было лучше умереть?

И так далее, и так далее, и так далее. Триггерные темы – грудное вскармливание, роды, прививки, садики, домашнее обучение, наказания. Каждая сторона совершенно уверена в своей правоте. Снова и снова, оттачивая мастерство пассивной агрессии, идут Великие Мамские Войны 21 века.

Gossiping Cartoon Vintage Girls
Gossiping Cartoon Vintage Girls

Внесу свой вклад в построение Мира в мире.

Предложение 1: Поменять норму языка.

Каждый раз, когда речь идет о мамских темах, перестать их называть мамскими, а начать называть “родительскими”. Везде, где на автомате мы говорим “мама” – начать говорить “мама или папа”, кроме случаев, когда папа физически не в состоянии эту функцию выполнить. Язык – живая штука, и так меняются нормы языка, и меняются нормы мышления.

 

Предложение 2:

Спорить на холиварные темы в согласованных шкалах “эффекта”, “частоты”, “возможности” и “объекта”.

  1. Шкала частоты (всегда, часто, иногда, изредка, в исключительных случаях, никогда);
  2. Шкала эффекта (смертельно, опасно, вредно, бесполезно, неприятно, нейтрально, приятно, полезно, необходимо, обязательно)
  3. Шкала возможности (невозможно, возможно)
  4. Шкала объекта (для ребенка, для семьи, для окружающих). Ведь ребенок не живет в вакууме, а только в среде семьи, и поэтому говорить только о нем – некорректно.

Будем честны в отражении частоты, возможности и эффекта всех холиварных тем:

“Садики часто бывают возможны для ребенка, иногда приятны для ребенка,  и полезны для семьи. Иногда садики бесполезны для ребенка,  и в исключительных случаях могут быть вредны для ребенка, но часто отсутствие садика невозможно.”

“Грудное вскармливание на людях часто приятно для ребенка и мамы, и иногда необходимо для ребенка и мамы, но изредка бывает неприятно для окружающих”.

“Прививки часто полезны для ребенка и для семьи, и иногда необходимы для окружающих, но в исключительных случаях могут быть опасны и даже смертельны для ребенка. Отсутствие прививок часто может быть полезным для ребенка, в исключительных случаях может быть опасным и даже смертельным для ребенка, но при этом вредно для окружающих.”

“Искусственное вскармливание часто возможно для ребенка, и часто возможно и приятно для семьи. Грудное вскармливание всегда полезно для ребенка, но иногда невозможно для семьи.”

“Совместный сон часто полезен для ребенка и для мамы, и иногда вреден для мамы, и иногда невозможен для мамы. Раздельный сон иногда вреден для ребенка, часто нейтрален для ребенка, иногда необходим для мамы.

Споры отсылать к выяснению статистических погрешностей “иногда” vs. “в исключительных случаях”, пусть там бьются за доли процентов.

Предложение 3:

Для всех, пропавших в гонке за звание “радивой матери”, ввести официальные награды. Причем они должны быть такие прям помпезные,  золотые эполеты на фоне белоснежного мундира,  и ордена, ордена. Предлагаю на каждый вброс “девочки какой кошмар вчера тупая мамаша выгуливала ребенка в соплях опять”, не вступая в прения, сразу награждать передовика 8-й медалью “я лучшая мать”, звездочки ему на погоны уровня генералиссимуса, и почетная грамота подписанная Мизулиной. Потребность в торжестве проще удовлетворить проактивно, мне кажется. Пусть носят.

Предложение 4: 

Сделать волонтерскую программу спонсорства социальных перемен для социально активных граждан. Таргетинг в соц. сетях и все такое. Ключевые слова “мамаша”, “гв – это самое лучшее для вашего ребенка” – только высказался в формате, как тебе десяток петиций на подпись, сбор подписей, участие в пикете местным властям. Энергию же грех не использовать во благо. А так глядишь, сторонница ГВ вместо очередного “вы просто ленитесь дать лучшее своему ребенку” добьется организации материнских комнат на предприятиях, или бесплатную аренду молокоотсосов работающим мамам.

Предложение 5:

Ввести в курс уроков по беременности и родам следующее обязательное упражнение.

Глубокий вдох. Медленный, глубокий выдох. Сказать “Я вас поддержу. Мы все через это проходим. Вам бывает очень трудно, но Вы самая лучшая мама для своего ребенка”. И зубрить. И зубрить. Чтобы от зубов отскакивало именно это, а не “зачем вообще такие детей рожают”.

У меня все.

 

Уязвимость

“…от пытки, что не все любили

одну меня”

(М. Цветаева)

Потребность быть любимым – одна из базовых в нас, на уровне потребности в воздухе и пище. Все религии построены на эксплуатации именно этой потребности – боженька любит тебя безусловно, и за это ты должен. Родитель, мини-боженька для ребенка поступает так же: я люблю тебя просто потому, что ты мой ребенок, и поэтому ты должен. Степень долженствования варьируется от “просто живи” до “вырасти счастливым успешным человеком” и до совсем жестких вариантов, вроде “оправдать вложенные в тебя усилия и средства”. Причем даже самый осознанный родитель, намеренно ушедший от манипуляций любовью, не может дать ребенку той эфемерной безусловной любви, которой жаждет его душа. Когда я не даю ребенку конфеты перед обедом, и прошу подождать до десерта, он может в сердцах мне крикнуть “потому что ты меня не любишь!”. И в его картине мира так и есть.

Возможно, это естественная фича моей любимой неидеальной сансары: всегда стремиться получить полную, безоговорочную и полностью безусловную любовь во всех ее проявлениях и на всех языках, всегда сталкиваться с ее недостачей, и что-то создавать в надежде, что тогда он выполнил все “должен”. И мудрость приходит вместе с осознанием тщетности этой мечты. С пониманием, что усилия и внутреннее “должен” – они ценны сами по себе, и любовь – это вообще про другое. Про человечность, связь, совесть, доверие, про “делай, что должно, и будь, что будет”.

В юности я влюбилась с первого взгляда и страшно, до дрожи. Месяца через два мой избранник с тактом и честностью поведал мне, что нам не по пути. Около дня я просто лежала лицом в кровать и выла. Чувствовать себя нелюбимой было абсолютно невыносимо. Позже тот самый железный зверек, который всю жизнь меня оберегает, воспрял и взял с меня обещание, что так с собой я больше не позволю. И я не позволила. Я отточила навыки и убрала чувства под железный замок. Я научилась разбираться в людях и за версту обходить тех, кто не сулил надежности. Я профилактически уходила их всех отношений задолго до того, как они начинали екать безнадегой. Я не вступала в игры, в которых могла проиграть, а те, в которые вступала – я выигрывала, чего бы мне это ни стоило. Я научилась стратегии, тактике, умению годами выжидать момента, никогда не терять из виду цель, никогда не сдаваться, читать людей и играть людьми, обращать поражения в победу и хранить покер-фэйс в любой непонятной ситуации. Ведь пока ты играешь, ты не проиграл, пока ты меняешь правила игры, ты не проиграл, пока в тебе теплится хотя бы искорка жизни – ты в игре.

Я рисовала свою жизнь строчками в воображаемом портфолио. Такие же воображаемые придирчивые судьи бесконечно просматривают мое портфолио и удовлетворенно кивают головами: “ах она и это? Ну дает! И китайский язык? И дети? И карьера? И без помощи? И пишет? И пироги печет? И дом в Лондоне? И бизнес? И бокс? И красивая? И драться умеет? И это тоже? И там была? И это пробовала? И костер умеет разжигать? И роды без анестезии? И спикер? И по сну консультирует? И с детьми ладит? И замужем третий раз? И в машинах разбирается? И ремонты делает? И деньги зарабатывает? И красный диплом? И дикие выходки? И мясо ест сырое с ножа? Ну дает!”.

О да, я даю, уже вот лет 40. Какие только горы не свернешь, чтобы минимизировать риск, что ты где-то, в чем-то, можешь быть не хороша. А кто его знает, может быть именно этот пробел и подведет. Так что вязать я тоже умею, если что.

olya640_0010

Когда долго и упорно трудишься на всеобщее восхищение, то рано или поздно зарабатываешь себе это самое восхищение. Когда осваиваешь пульт управления реакцией окружающих, то становишься практически неуязвима. У тебя всегда есть туз или фига в кармане, смотря по ситуации, чтобы выйти королевой.

На этом выстраивается уверенность в себе, спокойствие и знание, что выживешь в любых передрягах. К этой уверенности тянутся еще больше, и вот уже корсет неоспоримых качеств и достижений не только скрывает от боли неуверенное сердце, но и становится защитой, опорой и путеводным знаменем.

И только глубоко внутри по-прежнему морщится от уколов подозрений и сжимает в усталой ручке счетчик маленькая нелюбимая девочка. Щелк – опять не у  нее взяли интервью. Щелк – опять они такие веселые на фотографии, а ее не позвали. Она снова и снова стоит молча на площадке, и ее не зовут играть. Щелк – не пригласили на свадьбу. Щелк – похвалили не ее. Щелк – никто не сел с ней рядом в автобусе. Щелк – они смеются без нее. Нажимает пальчиком на счетчик и ведет бесконечный счет доказательствам несуществуещей теоремы, в которой ее все равно не любят.

Нытики

Они всех бесят.

Инфантильные, безответственные, вечно со своими жалобами, “пора бы уже вырасти”, “сколько можно свои обиды ковырять”.

Неблагодарные, невыросшие, “как вам не стыдно”, “простите и отпустите”, “сколько можно пенять на других”, “повзрослейте же уже!”.

Меня били и ничего, человеком вырос, родителям благодарен.

Меня тоже сосед лапал, но я же не кричу об этом на каждом углу.

Какой сексизм? Какое насилие? Какая дискриминация? Какие травмы? Что вы выдумываете!

Стыдно быть жертвой. Стыдно говорить об этом. Стыдно должно быть!

– Мама, у меня заноза!

– Давай вытащу.

– Нет, будет больно!

– Я быстро, ты ничего не почувствуешь!

– Нееет, не хочу!

– Иначе будет только хуже. Я не сделаю тебе больно.

– Нееееееееет!

Сдерживаюсь, вспоминаю лучшее в психологии.

– Малыш, это страх. Мы его с тобой вместе сейчас пройдем. Ты справишься. Я буду рядом.

– Неееет! Я боююююсь!

Внутри тихое бешенство на эту исступленное, неразумное упрямство, уязвимость и слабость. Вот нам рвали аденоиды без анестезии, и мы пережили. Травили всем классом, а мы тут, успешные. Унижали, ранили – а мы не пикнули. Сжали зубы, пережили, утрамбовали в самый дальний угол, не позволили себе плакать и ныть “страааашно”, “бооооольноооо”.

И им не позволим. Ведь должно быть стыдно.

leg-370652_1920

А они ходят и ходят со своей занозой, а она все болит и болит, а они ноют и ноют, и расковыривают раны, и упрямятся вот так ррраз и вылечится. Как вы смеете до сих пор болеть, когда мы для вас столько сделали. Где конструктив? Прекратите донимать окружающих своими кровоточащими культями души, сходите к психологу уже, что ль.

И ведь действительно, никто из нас, сдержавшихся, победивших, выживших, справившихся с помощью или без не обязан работать бесплатным психотерапевтом. Мы все, с яростью неофита, прекрасно знаем, что должен взрослый ответственный человек. Какое к черту понимание, когда мы уже жертву принесли, просто промолчав в своем раздражении. Это такое приятное чувство, моральное превосходство над всеми этими слабыми нытиками, что ради него мы и с занозой залезем на Эверест.

Вообще победить своих демонов – это очень круто. Дойти от обид до прощения – круто. Научится самоподдержке, независимости – круто. Быть мудрой – круто и приятно. Бонусы, вебинары, признание, благодарственные письма в личку.

А у них ничего этого нет. Ни поддержки, ни сил, ни веры в себя, ни решимости, ни конструктива. Только страх и боль. Они топчутся в нем, как с гнойной занозой, и не могут вырваться из капкана жертвы. Это презираемое, страшное место, из которого мы однажды вырвались – они напоминают нам о нем. О боли, о уязвимости, об одиночестве. И мы не хотим знать, не хотим видеть и слышать, мы хотим активную позицию, решимость. А они почему-то там, застряли в чувстве боли и обиды.

Но нельзя заставить не чувствовать боль и обиду, ни кого-то, ни себя. Можно не чувствовать вообще. Забыться, в алкоголе или презрении к тем, кто чувствует, кто еще не дошел, не вырос, не повзрослел, не простил. Кто только в начале пути, который мы уже с гордостью прошли.

Чтобы получилась бабочка, ей нужно побыть гусеницей, ей нужно закуклиться. Когда у тебя за спиной крылья, так легко презрительно отпускать про “рожденных ползать”.  Ну вот ползешь ты, ну вот сидишь тупо и ноешь, и че теперь?

А теперь уважать путь тех, кто еще в коконе, и пока не умеет думать про крылья.

Мухи и котлеты

Это будет не про детей, а про популярные технологии самоуправления. А именно позитивное мышление и целеполагание.

Долгое время рынок психологической самопомощи был захвачен позитивным мышлением. Кто-то умный заметил, что когда небо голубое и трава зеленая – даже полы мыть в радость. И решил, ничтоже сумняшеся, что для этого нужно-то всего ничего – создать себе внутри небоголубое. Подошли к этому семинаристы таблетки счастья так же просто: “мыши, станьте ежиками”. Аффирмации, настрой и “только хорошие мысли”.

После пары десятков лет упражнений в заклинаниях “я самая обаятельная и привлекательная” вдруг обнаружилось, что позитивное мышление не работает. Вернее не так, оно работает, в основном для создания неврозов.

Для того, чтобы это признать, нужно понять одну простую вещь: наши эмоции просто ЕСТЬ. Вся та сложная переливчатая радуга чувств, от ненависти до восторга – есть просто реакция, один из механизмов организма, направленный на выживание. Мы увидели что-то страшное и в нас произошло множество внутренних операций,  с помощью которых наш организм попытался правильно справиться с ситуацией. Выделился адреналин с кортизолом, закрылись глаза, отдернулась рука, всплыли пугающие воспоминания и верования, похолодели руки, выделился пот, мы замолчали, сжались, убежали. Эмоции – лишь один из механизмов, который действует в нас, чтобы мы справлялись с жизнью.

Правдивость эмоций в том, что их нельзя волевым усилием изменить, примерно так же, как нельзя волевым усилием прекратить потеть, остановить выделение слюны или эрекцию. Их можно подавить, наложив запрет из чувств стыда, вины и страха – подавление не прекратит эмоцию, оно просто создаст иллюзию из серии “а я прикинусь, что мне не страшно”. Можно изменить окружающую обстановку, и тем самым изменятся эмоции, но нельзя приказать себе чувствовать что-то определенное.

Эмоции и чувства – это один из механизмов, вынуждающих нас действовать так или иначе. Роды ребенка – великолепный пример – эта цельность работы гормонов, тела, эмоций, поступков, причем взаимосвязанная по кругу – и есть мудрость природы в квинтессенции. Именно поэтому я глубоко верю в нужность и важность всех эмоций, и “негативных” в том числе, но это немного отдельная история.

Целеполагание – вторая часть смеси. Психологи заметили, что формулирование цели, фиксирование цели – работает на ее достижение. И опять же в массы отправился совет цели свои продумывать, записывать, ну и причитающиеся тренинги про то, как это лучше делать.

А потом смешались в кучу мухи с котлетами.

Цель – это направление движения. Это компас. Это когнитивный инструмент, позволяющий отсеивать ненужную информацию и выбирать нужную, позволяющий ориентироваться в выборе, фокусироваться на том, куда. Цель – это про логику, осмысленность, решения.

8a733d11e482cefb26b4c95677539454

А ее почему-то взяли и спутали с желанием, и записали в мотивационный механизм. Я хочу быть богатой и свободной, это мое желание. Оно мотивирует меня работать, вставать рано, не лениться. Моя мотивация будет настолько сильна, насколько сильно мое желание (и слабы всякие другие желания). Цель – построить бизнес будет помогать мне выбирать проекты и связи, отказываться от того, что не ведет к построению бизнеса, искать ресурсы. Это не то, что меня двигает, а то, что говорит мне, куда двигаться. Когда мы идем по компасу, мы не стремимся прийти на север, мы стремимся выйти из леса. Север не обязан придавать нам сил, настраивать на лучшее. Бизнес может оказаться неверной стратегией достижения свободы и богатства, и север может оказаться не верным направлением. И толгда я их пересмотрю.

Не сдаваться, продолжать двигаться, преодолевать усталость и препятствия заставляет нас желание, а не цель.

Проблемы мотивации нельзя решить постановкой цели. И отсутствие мотивации – не проблема неверной цели. Это проблема внутреннего состояния, способности хотеть, права хотеть, честности в этом самом хотении, честности с собой. Внутренняя мотивация не поддается осмысленному требованию или воле, потому что это эмоциональное состояние. Отсутствие ее – всего лишь состояние, такое же, как депрессия, злость, обида, отчаяние, спокойствие, безразличие. С ними ничего нельзя сделать собственной решительностью – можно только изменить обстановку. Выспаться. Поговорить. Уйти от нелюбимого. Послушать музыку. Переждать. Сменить кресло на более удобное. Послушать себя. Позволить себе быть и действовать, как в родах, чутко и бережно, доверяя себе и доверяя природе. Всякое “жжж” внутри – неспроста.

Как и в родах, искусственный окситоцин подавляет выделение настоящего. Искусственная накачка себя на радость и позитив убивает возможность собственной радости. Требование к собственной мотивации так же абсурдно, как требование полюбить.

Оставьте уже мотивацию в покое – если ее нет – это не просто так. Так же как в родах боль ведет и вынуждает находить положения, в которых лучше маме и ребенку, так и отсутствие мотивации вынуждает сменить позу. Двигаться. Менять обстановку. Искать выход. Не надо закалывать его обезболивающим и аффирмациями. Самообман еще никогда не приводил ни к чему хорошему.

И оставьте уже в покое цели. Не они – причина того, что не идется. Они и не должны заставлять идти. Они всего лишь помогают не свернуть на вон ту симпатичную полянку, если решено держаться на север. Ни отказ от целей, ни написание целей не поможет захотеть пойти. Компас не делает из вас путешественника. Путешественника делает шаг.

 

Счастье – это когда тебя понимают

Споры “заставлять – не заставлять-а если заставлять, то насколько” в общем из той же серии, что и “запрещать – не запрещать”, “хвалить – не хвалить”, “наказывать – не наказывать”, “потакать – не потакать”.

Объединяет их то, что ребенку отводится роль этакого болванчика с кнопочками, которые можно нажимать в разных комбинациях. У ребенка нет стратегического мышления, ему не хватает опыта для оценки, он не видит перспективы, он не готов нести ответственность – поэтому родитель должен провести некоторые воспитательные действия, дабы направить этого болванчика в нужном направлении, с таблицей умножение в мозгах, скрипкой под мышкой и в шапке.

Дело даже не в том, что у нас неверные комбинации. Что “ты же любишь бабушку” двухлетке, “хватит плакать” трехлетке, или “без английского не найдешь работы” семилетке имеют столько же смысла, сколько “не надо ходить ногами по столу” коту. С котом мы хотя бы догадываемся, что он живет по иным законам, мы научаемся считывать гнев по ритму хвоста и страх по шерсти дыбом. Коту мы хотя бы даем мысленное право жить в иных категориях эмоций, решений.

Дело в том, что пока мы воспитываем, мы не видим. Мы не пытаемся ПОНЯТЬ, мы видим только негодное поведение болванчика и правим его в меру своей начитанности. Мы лечим анализы. Вчера устроила вечернее втирание про необходимость закончить музыкальную школу, сегодня пошел. Согласился. А чего он согласился? Может правда понял? А может проклял и решил дотерпеть и никогда больше? А хрен его знает, какая разница, анализы хорошие.

photo-1446476012059-4f9c278d54d5

– Я больше не пойду на танцы!

и вот здесь нажать на стоп уже готовым, рвущимся из-под пальцев комбинациям кнопок “как, ты же их так любишь!?”, “ну мы же их оплатили!”, “это все от лени, без труда ничего не получится”, “ты все готова бросить на полпути”, “ты же хотела научиться? надо трудиться!”, “даже слушать не желаю, пошла быстро!”, “а что ты думала будет легко?!” – остановить реактивный воспитательный вброс и побыть Шерлоком Холмсом.

Что за этим стоит? Попробовать, внимательно приглядываясь, выдвинуть версии… Я говорю, и вглядываюсь в ее лицо, жду знака, что угадала…

– Тебе не нравится учитель. – мотает головой – Тебе трудно. – Тебе туфли натирают. – Ты устала на последнем занятии.  – На тебя учитель накричал. – Тебе не дали роль.

И тут ее прорывает, со слезами – “все роли дали только одним девочкам, а я забыла купальник, а они стояли и смеялись, и когда я уходила смеялись” – вся обида и маленькое детское унижение выходит в с этими слезами…

– Знаешь малыш, есть и будут еще много много людей, которые посмеются, обзовут, чтобы сбить тебя. Я знаю, как ты любишь танцы. Не позволяй им забрать это от тебя. Не позволяй им отобрать твою любовь, со всем их идиотским смехом, это твое – защищай его от них, от их смеха и подколок, не давай им сбить тебя. Я с тобой. Хочешь, я так их сегодня высмею, что они будут все красные?

– Не надо, мам. Пошли, а то опоздаем.

Данила, укладываться не хотел, бегал, хулиганил, наконец уже вроде в кровати.

– Мама, я хочу лимонада.

– Какой лимонад, ты уже зубы почистил.

– Я хочу лимонада! Я не буду спать, если ты не дашь мне лимонада!

– Выпей воды.

– Я не хочу воды, я хочу лимонада!!

Тут тоже очень соблазнительно пуститься в тяжкие “от лимонада портятся зубы, а у тебя достаточно дырок”, “ты уже почистил зубы, что за ерунда, ты знаешь правила”, “ты прекрасно знаешь, мы не пьем лимонад на ночь”, “что тебя за муха укусила”, “покомандуй мне еще!”.

Стоп. Что это? Что ему ударился сегодня этот лимонад? Почему в нем столько ярости?

Сажусь рядом, говорю серьезно:  Ты очень-очень хочешь лимонада? – кивает. – Тебе важно, чтобы я тебе его дала. – кивает. Ты хочешь, чтобы я тебя послушалась?

И его прорывает: “Ты никогда меня не слушаешь! Все по-твоему! Все как ты говоришь!!!”

– А ты хочешь, чтобы хоть раз было вот так как ты сказал.

– Да!!!

– Давай я сейчас дам тебе воды, а завтра мы с тобой ведь собирались с утра играть дома – так вот будет все так, как ты скажешь.

– И можно кока-колу на завтра попить?

– Можно.

– И можно с утра поиграть на айпаде?

– Ага.

– И что, вот прямо что я скажу, ты и сделаешь? Даже купишь мне надувного крокодила в Амазоне?

– Куплю. Завтра будет особенное утро. Я знаю, тебе тяжело, ты растешь, а мы, родители все решаем. Так мир устроен. А тебе хочется быть главным. Но завтра будет другой день, до обеда. Договорились?

– Да! Да! Да!

Спит. Без лимонада. И крокодил был не нужен, и печенье на завтра не потребовано. Нужно было, чтобы поняли.

На память перечислю десятки таких открытий. Не хочет в школу, потому что вчера накричал учитель. И нужно послушать, обсудить и поддержать. Не хочет на музыку, потому что думает, что забыла последнюю пьесу. И нужно найти время порепетировать до занятия. Не хочет на занятие, потому что стесняется, что дырка на носке. Не хочет делать домашнее задание, потому что потеряла задание. Не хочет ужинать, потому что не хочет оставить открытым компьютер. Не хочет в парк, потому в прошлый раз там напугала собака. Не хочет в парк, потому что в прошлый раз подружка пришла с новым велосипедом. Не хочет яблоко, потому что в руке лего, и класть его не хочется. Не хочет в туалет, потому что в туалете паутина. Не хочет идти переодеваться, потому что боится темной лестницы. Не хочет чистить зубы, потому что в прошлый раз вода была холодная и ломило. Не хочет чистить зубы, потому что хочется где-то себя отстоять. Не хочет чистить зубы, потому что после этого не выпросишь печенье. Не хочет чистить зубы, потому что потом положат в постель и спать, а он хочет остаться лежать головой на плече у мамы, пригревшись, и слушать книжку. Не хочет чистить зубы, потому что хочется продлить сегодня.

Труд родителя не в том, чтобы принять на себя мучительное бремя насильника воли.

А в том, чтобы понять.

Понять, услышать, увидеть этот мир, ребенкин мир, в его логике, смысле, эмоциях. И когда ты понимаешь, что дело в паутине, в одиночестве, в обиде на подружку, в резком окрике, в темной лестнице, в слишком громкой музыке – когда ты понимаешь, что нет лени, капризов, упрямства – а есть просто другой человек с другой картиной мира и другой логикой – то и воспитывать не приходится. Можно просто убрать паука, включить свет, положить под кровать пластмассовый меч для защиты от чудовищ и вместе придумать едкий ответ вредным девчонкам.

А там, глядишь, и со скрипкой сладится. Все легче, когда тебя понимают.

Со мной так можно и нужно

Одну вещь заметила: каждый раз, когда я пишу что-то по теме принятия решений ребенка, я всегда получаю с десяток комментариев “вот меня не заставили в детстве, и я жалею”.

Вон и муж собственный говорит “вот не заставили меня в детстве английским заниматься, я его и не знаю”. При этом его заставляли заниматься скрипкой, к которой он не притрагивается, и тоже вроде все правильно.

И я всегда просто проходила мимо таких комментариев, так,  просто один из вариантов “в моей смерти прошу винить Клаву К.”, переложение ответственности на родителей и все такое обычное.

А сейчас я решила вдуматься.

Вот взрослый человек, которого  не заставили заниматься скрипкой. Он не хотел, и его не заставили. Он жалеет.

Вот ребенок, который не хочет заниматься скрипкой. Вот стоит девочка лет так, например, 8, и не хочет. Какое оно, это нехотение?

Вот она стоит у рояля, а учитель делает неприятное лицо и ей выговаривает. И ей хочется расплакаться, и стыдно, и она краснеет до корней волос, давится голосом и молчит. Вот ее подушечки пальцев на струнах. Измятые, больно. Вот плечо, оно устало. Рука, затекла. Вот мама, кладет трубку, говорила с учителем, сердитая, чужая, ругается, от этого хочется не быть. Вот солнце за окном, и крики, и подружки качаются на качелях, а она стоит и пилит. Вот эти однообразные, скучные звуки. Вот кролик нарисованный, секретик ее, со вчерашней ночи, который ждет ее в спальне, чтобы дорисовать и пошептаться, но ей нельзя. Вот ноты, черными букашками в глазах, разбегаются, в сердце тяжело – она опять не помнит – “почему ты не помнишь, ты что, ОПЯТЬ забыла?!” – и букашки нот расплываются в набегающих слезах, и она молча пилит и ждет конца урока. Она не хочет играть на скрипке.

Ее нужно было заставить. Как это, когда заставляют? На что это похоже?

Может быть на ложку, ложку с противной холодной сопливой капустой из щей, соленой от слез, которую, давясь, глотаешь под крик “а ну-ка доела немедленно!!”.

Может быть на бетонную плиту на ссутулившихся плечах, когда стоишь под криком “проси прощения, или я с тобой не разговариваю!!” на сбивающееся дыхание, на стыд, с которым выдавливаешь ненавистное “я больше не буду”?

Может быть на звон в голове от захлопнутой двери, на душащие слезы, на жар из глаз, когда убегаешь в комнату и бьешь кулаками по кровати, рыдая и кусая подушку, только что бы не доставить им удовольствия, а потом, сломанный и смирившийся, идешь и моешь этот чертов пол, без которого не выпустят гулять.

Может быть на все клятвы отомстить, когда лишили дня рождения из-за вранья про двойку на контрольной? Может быть на все фантазии как ты умер, и тут-то они и поняли, какими слепыми, глухими и глупыми были, как не любили и не понимали, и ты такой мертвый и трагический, и только в мечтах они вдруг сказали “боже мой! это же мой ребенок! что же я делаю!?”.

 

И вот стоит этот оставшийся в прошлом ребенок и не хочет заниматься скрипкой. И вот стоит эта оставшаяся в прошлом мама и “заставляет”. Кричит. Обвиняет. Шантажирует. Унижает. Винит. Требует. Обзывает. Давит. Насилует.

photo-1423278220277-c63a9688ec90

И вот современный взрослый человек вспоминает и жалеет, что так с тем ребенком, им-ребенком, не поступили. Что он не пережил унижения, стыда, ярости, обиды. Что его не ломали, не насиловали. Что надо было, ведь были вещи поважнее того ребенка, скрипка там, или английский.

Потому что… тот ребенок этого заслуживал? был ленивой, тупой скотиной? не понимал своего счастья? не знал, чего он хочет? с ним так было можно и нужно?

Как так, что в мире оказался ребенок, пусть далеко в прошлом, с которым так можно и нужно? Как так, что взрослый верит, что с ним так было можно и нужно?

Кто вам об этом сказал?

 

Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

“Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?”. “Как Саша с детьми, достаточно занимается?”, “А у тебя работа хорошая?”, “А начальник хороший?”, “А платят нормально?”, “А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?”, “А Сашина диета – это нормально?”, “А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?”.

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории “достаточно”.  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения “правильно” или “плохо”, я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так – такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на “она дура”, “он молодец”, “они все козлы”. Убрался в комнате – хороший мальчик. Стукнул сестру – плохой.

На поверхности – так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель “Они там все с ума посходили. Полыхаев” спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок – это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля – все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума – он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка – это язык чувств, и ответ, который ищут дети – это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка – это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия “я” – “я вижу”, “я понимаю”, “я чувствую боль”, “мне одиноко”, “мне больно”, “мне обидно”, “я счастлив”, “я рад”, “я запутался”, “мне стыдно” – и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка – это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом “а это вообще нормально?”.

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, “нуну, соберись, война, не такое терпели”. Да, в стрессе выживания мы отключаем многое – перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками “забей”, “не нагнетай”, “ерунда”. Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок “как маленький”, “воображала”, “хороший мальчик”, “ненормальный” – то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать – так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка – это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций – а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: “меня никто не понимает”, “хочется на ручки”, “просто хочется, чтобы обняли”.

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой “он просто маленький и глупый” куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан – сломан.