Пластика крыльев, недорого.

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет — это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Да все нормально. У всех так. Нас тоже били и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это я не в ресурсе. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь — боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один — мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности решать ее. Это шаг — к ответственности.

Перейдя от отрицания и виктимности (не виноватая я, он сам пришел), к ответственности мы забираем рычаги изменений от мира — себе.

Мы понимаем, что решать проблему придется самим, мы представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как мы пытались раньше избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо, мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало «я самая обаятельная и привлекательная», и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, «соберись, тряпка» — это все из одной серии. Как проснуться миллионером не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию «это они во всем виноваты».

Если мы были не очень смелы и попытались накидаться морфином и решить, что не так-то и нужен нам этот вывихнутый локоть, чаще всего мы придем обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания — раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

И это так. Именно пребывание в чувстве потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно пребывание в тянущей боли родовой схватки выбрасывает нам в кровь нечеловеческое количество гормонов любви и счастья, именно пребывание в боли натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши — порвешь. Убеги от боли — не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

149H

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап — качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные типа меня проходят через это только дойдя до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе в лицо (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг) — говоришь «девочка. милая. я с тобой. тебе плохо. я тебя не оставлю». Это можно сделать только отчаявшись дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу «как это с нами случилось? как нам выбраться?». Это можно сделав, только отчаявшись требовать все то, что он тебе должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку «мне так стыдно. и я не знаю, как с этим быть».

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые, и неуверенные. Хрупкие, и страшно — но ты вдруг чувствуешь в себе силу, что справишься, что еще не знаю как — но полетишь, найдешь, решишь.

Потом приходит подростковый период «новообращенных». Первая крепость в крыльях, первый успех приносит опьянение знанием и силой. Мы внезапно обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем в я-сообщениях. Записались  на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто «ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?».

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат, и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял — и ушел. Или на улице кто-то взял и послал — вместе с проповедями — очень далеко, и обидно плюнул прямо в белое пальто.

И тут опять ловушка, опять, как в snakes & ladders, возможность скатиться прямо на уровень «это они виноваты. непросветленные». Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир. Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием — мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее, и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем нежнее справляются с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего — вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и рраз — тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то. «Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать». Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно прожить жизнь. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ — это быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев, и не убегать.

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии — это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных, и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать — это быть там и искать смысл.

Каждая погода благодать

Чтобы задуматься о том, что себя нужно принимать, нужно себя не принимать. Не уверена, в каком точно возрасте условность отношения к нам мира (родителей, одноклассников, бабушек с лавочки), их оценивающего взгляда и поджатых губ заглушает робкую надежду, что со мной и так все хорошо. Возможно, это неизбежная программа, без недовольства нет роста (спорное, впрочем, утверждение), и все такое. Так или иначе в какой-то момент мы оказываемся в теле, которое нас не устраивает, с мыслями, которые нас не устраивают, и жизни, которая тоже не очень-то. И мы беремся созидать: приводим себя в порядок, накачиваем шестерочку на прессе, делаем карьеру, получаем мореходные права и записываемся на курсы укулеле. В этом суть рывка молодости — выбросить нас как можно выше под солнцем, застолбить площадку, оторвать высокорангового и родить от него двоих с музыкальным образованием и трехкомнатную в центре.

И вот по мере того, как наша кривая взлета становится все длиннее, по идее кинетическая должна перейти в потенциальную, а годы — в мудрость. Опыт учит нас не рыпаться на каждый нырок поплавка, выбирать войны и не командовать по мелочам. Мы становимся более наблюдательными и раздумчивыми, мы экономим бисер и доходим до «и это тоже пройдет». Это и есть жизнь, взросление, мудрость — мы перестаем состязаться в громкости лая и высоте каблука, мы становимся куда более разборчивы и куда менее зависимы от того, что о нас нашепчут на лавочке. Мы как бы возвращаемся по кругу к тому чудесному состоянию, которое было у детей, пока им не сообщили, что с такой жопой никакого балета. Мы танцуем как нам нравится, вот прямо с такой вот жопой.

Для меня остается загадкой, почему вместо наслаждения этим чудесным временем, ресурсности, опыта, возможностей, вкуса, временем, когда можно уже уйти от потребления мира по пунктам bucket list и развиваться вглубь, так хочется вцепиться в прошлую условность неприятия, и накачивать попу вакуумными помпами и осуществлять круговую подтяжку по показаниям. Это такая иллюзия побега от смерти? Мол если я в 50 выгляжу как барби с намеком на 30, то я не умру в 80? Почему мы пытаемся выделать дубленой ботоксом кожей себе лицо на 20 лет моложе? Зачем? Какой в этом смысл? Кого мы обманываем, придавая себе товарный вид подростков на танцполе? Неужели это настолько невыносимо — вырасти из девочки в женщину в возрасте, неужели только хотелкой малознакомых мужчин определяется наша ценность?

«Наш чудесный крем поможет вам убрать морщины». А что еще он может убрать? Карьеру, ум, опыт, детей обратно запихнуть, вернуть меня в сьемные хрущевки и доширак на ужин? Я не хочу убирать морщины — в каждой из них кусочек моей жизни, я не хочу натужно скакать на лабутенах и заискивающе отслеживать намек на сексуальный интерес. У меня давно все сложилось с сексуальным интересом, с моей жизнью, детьми, с моим телом и лицом — это мой мир, мой дом, и моя семья, и я не хочу их предавать и расшаркиваться, как будто 40 лет жизни — это что-то постыдное.

photo-1444760134166-9b8f7d0fc038

Мне хочется прожить долгую, интересную жизнь, мне хочется оставаться как можно дольше здоровой, чтобы видеть своих внуков, помогать своим детям и делиться, и оставшиеся мне 30, 40, 50 лет мне хочется прожить, не стесняясь себя. Наслаждение жизнью — не только в бешеных вечеринках, оно и в тихих вечерах, и в фотографиях подросших детей, и в том, что я буду постепенно становиться слабее и тише, буду отступать в тень, и рано или поздно уйду туда, подарив внукам память о теплых бабушкиных руках и о морщинках вокруг ее любящих глаз.

Когда все с ног на голову

Я постоянно сталкиваюсь в русскоязычном интернет-общении с одним интересным феноменом: люди друг другу настоятельно рекомендуют, что должно чувствовать. Это при том, что чувства мы можем в лучшем случае осознать, когда они случились, попытаться подавить или проигнорировать, когда они случились, но мы не можем ими управлять. Они просто рождаются, а потом проходят, как роды. Если это утверждение кажется неверным, попробуйте немедленно кого-то полюбить, или вот прямо сейчас испугаться. Мы можем посмотреть жалостливое кино или фильм ужасов, зная, что это вызовет в нас чувства, но мы не можем вызвать чувства сами по заказу. Поэтому советы «что вы злитесь?», «лучше порадуйтесь», «нечего обижаться», «да не грустите», они не только обесценивающие, они еще и утопические.

Не будучи в состоянии решать, что нам чувствовать, мы зато в состоянии решать, как нам действовать. Можно испытывать какие угодно чувства, но человек в состоянии регулировать свою реакцию. Так вот, на фоне нереального запроса чувствовать по заказу собеседника, параллельно живет феномен признания неспособности действовать согласно ценностям, а не чувствам. «Ну что вы хотите, он же мужик, вот и взбесился». «Ну была расстроена, наговорила гадостей, что ж тут взять». Дело даже не в том, что все мы человеки и можем не справляться (и я в их числе), а в перевертыше того, на что мы влиять не можем (чувства), и того, на что мы влиять можем (действия). А ведь именно эта короткая пауза между вспышкой гнева и решением не выливать этот гнев — и есть ответственность. С ног на голову.

photo-1453974336165-b5c58464f1ed

Далее по кругу: ответственность явно перепутана с  чувством вины. В общем неудивительно, если мы не справляемся с задачей чувствовать наказанную радость, и одновременно считаем, что бессильны и ничего не можем изменить в том, как живем. Единственный выход из этого — чувство вины за этакую свою корявость и никчемность.  Ответственность — это состояние, наполняющее энергией, дающее нам возможность поступать согласно ценностям и целям, а не влачиться на поводке своих гормонально-эмоциональных реакций. Вина — чувство деструктивное, энергию отьедающее, чувство своей неадекватности. Ответственность дает право исправить и изменить, вина требует наказания. Отсюда формула «раз я так чувствую, я плохая мать». А могло бы быть «я так чувствую, но стараюсь поступать по иному, поэтому я хорошая мать». Вина и ответственность — с ног на голову.

Поговорим о «я хорошая мать». Когда я в текстах пишу что-то подобное, я получаю большое количество комментариев с словами «кичиться», «соревноваться», «выпячивать», «демонстрировать». «Гордиться можно только поступками, а не тем, что вы русский человек» — написали мне недавно в посте про русский менталитет. Вообще-то согласно словарю гордость — это «наличие самоуважения, чувства собственного достоинства, собственной ценности», в вовсе не почетная грамота со списком достижений. Поэтому я горжусь своими детьми в принципе, а не тем, как они играют на скрипке или какую медаль принесли с соревнований. Гордость напрочь перепутана с тщеславием и гордыней, что неудивительно — о какой гордости может идти речь? Разве по кругу виноватое, несправляющееся с чувствами и неспособное ничего изменить существо может гордиться собой… просто так?

И вся эта перекошенная структура, в которой чувства перепутаны с делами, ответственность с виной, а гордость с тщеславием, обрушивается всем своим воспитательным масштабом и на детей. Им нельзя злиться, расстраиваться и обижаться, но зато можно переложить ответственность за уроки и собранный портфель на маму (что с них взять!), их надо контролировать, лишая их ответственности, но можно винить за проколы, и гордиться им пока тоже совершенно нечем, особенно если в четверти тройка и в комнате бардак, ведь уважение нужно заслужить, верно? Разве можно уважать писающегося крикливого трехлетку? Или, может быть, так же, как свобода перепутана со вседозволенностью, принятие — с потакательством, мягкость со слабостью, твердость — с хамством, уважение у нас перепутано с …?

Четвертое измерение

Давным давно книги писали на глиняных табличках, на кусочках кожи и бересты, потом появилась бумага, и рукописные книги создавались годами и принадлежали избранным. Market Disruption устроили книгопечатники. Именно благодаря их массовым технологиям люди получили бездушные, механические, одинаковые слепки выхолощенной химической бумаги, которые вытеснили живые, рукодельные книги. Проклятые дети с утра до вечера читали, погружаясь в выдуманные миры — вместо того, чтобы учиться общению и жить настоящей жизнью. Улыбнулись? Я тоже.

Следующая революция пришла в виде электронных книг. Вместо живых, бумажных, вкусно пахнущих книг люди получили в руки куски бездушного пластика с экраном. Я почти уверена, что еще через какое-то время мы будем поглаживать старые, живые, в родных царапинках айпадики, и говорить, что в новой технологии подачи книги сразу в мозг нет души.

Виртуальная реальность интернета пугает многих, и меня в том числе. Но мы почти всегда побаиваемся нового, пока не научимся с ним жить, и не наделим его чертами родного и понятного настоящего.

green led display, symbolic of completion, despair gloom and dejection

Давным давно у человека была одна реальность — его деревня. Список профессий числом в пять и невест числом в двадцать. Потом появилась реальность города, страны. Потом мира: живи на Бали, работай в Америке, деньги получай в Швейцарию.

Виртуальность — просто еще одна возможность. Еще одно измерение.

Раньше музыку можно было услышать, только прийдя на концерт. А потом появилось радио и звукозапись. И столько людей погрузились в «виртуальный мир ненастоящей музыки». Посмотреть на живого актера можно было только при жизни и только в театре. А потом появилось кино, и продажи кино порвали продажи театральных билетов. И мы можем смотреть живого Чаплина, Брандо и Джона Леннона, которых нет уже десятки лет.  Люди смотрят на виртуальных, неживых актеров на экране. Это плохо? Можно поучиться в Массачусетском Технологическом, сидя в деревне Верхние Пупырки. С виртуальными неживыми преподавателями. Разве это плохо? Разве от этого погибнут живые лекции?

Появилась виртуальная реальность, но театр не умер, книги не умерли, концерты не умерли, семинары не умерли — просто выросла их ценность. 

Виртуальная альтернатива жизни дала возможность миру прикоснуться к иначе недосягаемому искусству, знаниям, науке. Она дает возможность общаться с близкими на расстоянии, находить друзей и соратников, думать, делиться, получать помощь и просить помощи.

Почему же столько страхов от «дети погрязли в интернете». Что им противопоставить, как конкурировать, как запретить? «Как избавиться от влияния улицы, когда вокруг одни улицы» (с) М. Жванецкий.

Мое ощущение такое: актуализированный (то есть имеющий стержень, ценности, интересы и цели) ребёнок или взрослый возьмёт оттуда лучшее и сможет пройти мимо худшего. Надломанный ребёнок или взрослый и в пасторали будет бить камнями птиц и плевать в колодец.

Чем нас пугает интернет и игры:

Чернухой-порнухой-привыканием?

В моем детстве уже были компьютерные игры, а так же были подвалы, наркотики, воровство, мошенники и братва — в той самой, полезной реальной жизни. И как-то я нашла свой путь, и уверена, что мои дети найдут. В наркомании виноват не наркотик, а зависимая незрелая душа. Наркотики есть повсюду, но не все на них садятся.

Чем еще пугает интернет? Ощущением дистанции, нереальности, ненастощести, и как следствие — безнаказанности.

Похожий пример можно привести с машиной. Нахождение в машине дает ощущение «кокона», там ты можешь, не глядя на соседа, подрезать, нагло лезть вперед и громко материться. Сделать то же самое с теми же самыми людьми не в очереди на светофор, а в очереди на кассу в магазине — уже совсем другое.  Более того, мы все более осознаем, что «виртуальный след» практически нестираем. То, что я по пьяной лавочке в 26 лет целовалась с женатым бухгалтером на корпоративе — канет в лету, а неосторожная фотография или некрасивая свара может остаться с нами навсегда. Поэтому не знаю как вы, лично я всегда думаю, что я говорю в этом «безнаказанном» пространстве.

Люди остаются людьми — просто они осваивают новое измерение. И наши дети его осваивают легче и быстрее, чем мы.

Тем важнее научиться в нем жить, с ним жить, а не запрещать и ругать, как луддиты — и нести в него все лучшее — наши мысли, ценности, теплоту общения, искусство, красоту. Это новое измерение, в наших силах его наполнить.

Портреты — 4

Он не перестает меня удивлять и восхищать. Он никогда не рассказывает про работу. Он немного младше меня, но я не ощущаю себя старше. Он называет меня Оленька. Он говорит «мы». Он спрашивает моего мнения по поводу своей одежды. Когда я на каблуках и на голову выше, он все равно героически со мной целуется. Мне больше не приходится думать, куда бы нам пойти. В отличии от безответственной меня, он на полном серьезе идет к врачу, когда болен. Он покупает странный набор из винограда, зубной пасты и шампиньонов. Он обращается к моему коту на «вы». Он смеется над моими шутками. Когда он волнуется, он чуть-чуть заикается. Он балованный, и поэтому у меня всегда теперь есть горячий ужин и завтрак. Он красивый, я горжусь идти рядом с ним. Он постоянно меня обнимает, что бы я ни делала. Когда его лицо близко, он выглядит совсем другим — очень мягким, юным и открытым. Он молчалив. Он нравится всем без исключения моим родным и друзьям. Он играет на гитаре лежа в кровати. Он любит детей. Он не сомневается во мне, что бы он про меня ни знал. Он никогда не комментирует мой журнал, но ему нравится, что я пишу. Нам не в чем притираться. Он всегда знает, что я думаю. Я сплю у него на плече. Я с ним ощущаю себя не взрослой и не маленькой, не умной и не глупой, не женщиной и не мужчиной, а просто… собой. Он очень любим.

Потреты — 3

У него нервные пальцы, он постоянно что-то крутит в руках. Это иногда раздражает. Когда он говорит, он наклоняется к собеседнику и смотрит в глаза, он программирует, он убедителен и гипнотичен. Просто я знаю его 26 долгих лет и поэтому на меня не действует. У него уверенные интонации, даже если он понятия не имеет, о чем говорит, и поэтому ему всегда верят. Он рисовщик и денди, но ему это идет. Он носит много серого и заматывается большими теплыми шарфами. Он упрям ужасно, еще хуже меня, и жуткий спорщик. Он очень добр, раним, великодушен и сентиментален, хотя не показывает. Он выдумщик и романтик, его девушкам можно позавидовать. Он любит ходить пешком, то есть он скорее бегает, чем ходит, он всегда бежит. Он похож на нервного, быстрого, неокрепшего олененка. Он единственный мужчина, который готовит мне ужин, когда я приезжаю. Он нежно гладит кошек. Он всегда поможет. Он пишет музыку. Он дарит мне больше цветов, чем все мои мужчины вместе взятые. Он профессионал в своем деле и мне приятно им гордиться и понимать, что однажды, и очень скоро, он меня обгонит. И хотя мы не так много говорим по душам, и во многом не сходимся, он очень близкий мне человек.

Я за него порву кого угодно. Он же брат мой.

Портреты — 2

Он жутко, невыносимо, до исступления упрям. Изредка он прислушивается ко мне, а я делаю вид, что этого не замечаю, он замолкает и склоняет голову набок, упирается щекой в ладонь и… слушает. Он пытается мне объяснить что-то из физики и математики, и радуется, когда я понимаю. Он старается держать фигуру и с вороватым видом уплетает на кухне «медовик». Он очень жесток с людьми и с собой, ему не хватает такта. Он может починить все, что угодно, у него золотые руки. Он не умеет выкидывать старые вещи. Он приносит мне газетные вырезки про кошек и показывает свои детские рисунки с индейцами. Он любит старое советское кино. Он может 4 часа проговорить со мной по телефону. Он постоянно опаздывает. Он ставит под сомнение все, что я делаю, но я знаю, что он гордится мной, и это крайне приятно. Он играет с моей кошкой. Он любит слушать, как я читаю вслух стихи. У него большие, тяжелые и теплые ладони с длинными, почти музыкальными пальцами. Он большой и постоянно обо все бьется. Он смешно танцует. Он носится на машине и на горных лыжах, и не понимает моего страха. Он любит смотреть, как я меряю одежду, и участвует в подборе туфель и тона помады. Он мне всегда будет мальчиком, хотя у него давно седые виски. Я хочу, чтобы у моего ребенка были его глаза.