Мой рок-н-ролл

Был какой-то на редкость тяжелый день, может просто за неделю накопилось, спала мало очень, работа, всякие мелкие стрессы, гонка вечная, ехала в метро и от усталости была просто никакая, даже в голове гудело.

Поставила в наушники музыку, закрыла глаза.

Подумала себя пожалеть — не пожалелось.

Подумала, что вот сейчас доеду, и в меня вцепятся двое, и им тоже нужно дать, а потом еще и поработать хоть чуток, и еще миллион каких-то мелочей, и вот как на ринге, еле выползаешь с третьего раунда, а впереди не выдох, а четвертый.

И тут обычно в комментах появляются реплики, мол «надо жизнью наслаждаться», и «нахрен такая жизнь сдалась», и «ради чего это все», «так себя можно загнать», так вот, не надо.

Когда я нахожусь на пике усталости, я очень ясно чувствую одну вещь.

Мы вечно меряемся храмами.

Мы ищем то теплое благоговение, которое на кого-то нисходит в церкви, на кого-то — в объятиях любимого, на кого-то наедине с природой, на кого-то от созерцания искусства, то ощущение внутреннего света, которое наполняет, дает энергию, помогает жить, надеяться, подниматься после поражений, верить и влюбляться…

Пробуем один храм и глубоко верим, что мы нашли, что она именно там, эта энергия, именно в веганстве и медитации, или именно в патриархате и молитве, или еще где, и зовем других в наш храм, и отговариваем от других храмов, а они, ну как они не понимают, что «надо жизнью наслаждаться», и «ради чего это все».

 

Мы потому находим ее в разном, что ее там нет.

 

Это сила, любовь к жизни, источник энергии

 

— он в нас.

 

Поэтому я иррелевантна религиям и практикам. Мне не нужно искать любовь к жизни в позе лотоса на восходе солнца. Она у меня уже есть, эта любовь, в метро, между третьим и четвертым раундом, всегда.

«И старушка увидала,

Что не там очки искала,

Что они на самом деле

У нее на лбу сидели.»

Let it be

Когда я рожала, я бегала от врачей. Вовсе не потому, что подозревала их в каком-то злом умысле — я бегала от их способа мышления. Мозг врача натренирован на то, чтобы вычислять симптомы, а далее назначать решение на основе их анализа. Для меня участие врачей в родах было так же уместно, как их участие в первом свидании: «так, она смотрит на него, засеките, задержка взгляда 4 секунды, зрачки расширены, наблюдаем возбуждение, прилив крови» — суфлер из кустов. Для меня все, что происходит в родах — это жизнь, а не набор симптомов болезни, и  бытие препарированной лягушкой мне претит. Но этот пост не о родах, а об алгоритме мышления, который вместо жизни видит кусочки симптомов.

Не вдаваясь глубоко в образные параллели инь-ян, двух сторон медали, просто скажу что жизнь — в моем представлении — она как бы целостна. То, что происходит в ней, механизмы, изменения, вся эта сложнейшая система — она взаимонастроена, все части работают всклад. Чтобы согнуть руку, один мускул должен сократиться, а другой — расслабиться. Когда мы сосредотачиваемся на одном, мы отвлекаемся от другого. Глубочайшая мудрость нашего устройства, которую мы видим, например, в родах человека — где все, все механизмы и стихии — работают целостно и верно — поразительна. То, как взаимодействует химия гормонов, чувства, реакция тела, изменения тканей и настроения, колебания пульса и чувств — все это имеет смысл, свою партию, свою роль.

Современное отклонение в гедонизм и наслаждение каждым моментом жизни не оставляет места грусти, сомнениям, боли, горю. То, что обычно позиционируется под «жить в моменте», чаще всего предполагает, что моменты все как один должны быть нежно радостными в пастельных тонах. Статей про «быть в моменте злобы и жалости к себе» нет. Все чувства поделены на хорошие и плохие, и хорошие нам надо испытывать непременно постоянно, меняя маршрут на работу, глядя на небо и пиная осенние листья, а плохие, ну они как бы нет. Есть даже особо умные, которые рекомендуют и предлагают «не чувствовать». — «не надо завидовать», «что вы злитесь», «вам ли грустить» — люди и впрямь уверены, что если они скажут «не горюй», то я прекращу горевать. Ну как бы они мне сказали «не болей» я в ту же секунду вылечилась бы от порока сердца.

Эта смесь страха перед «негативным» с врачебной пристальностью и потребностью во всем увидеть симптом и немедленно его убрать — страшная штука. Маленькие дети — чудесная иллюстрация того, как бурно и вдохновенно мы радуемся, и как бурно и глубоко огорчаемся. И как это совершенно естественно сосуществует. Ребенок, истово плачущий двенадцать раз в день, остается счастливым существом до тех пор, пока мама не завела песню «хватит плакать!». А мы за полдня хандры линчуем себя мыслительным позорным столбом.

Мудрая боль отводит нас от яда, спасительная хандра вытаскивает из перенапряжения, злость мобилизует, горечь ведет за руку сквозь нетерпимое, обида выводит из конфликта, ярость бросает в конфликт, нетерпимость выдергивает из неприятности, нетерпение толкает к цели. Попробовать не бояться и побыть собой, и побыть в этом — мне сегодня грустно. Настроение никуда. Делать ничего не хочу. Злая, лучше не трогайте. Смысла не вижу. Себя жалко, и стыдно за это тоже, да.

Это не модно — модно быть позитивным, собранным и заниматься исключительно любимым делом. Даже кошачий туалет надобно убирать с улыбкой на лице. Нельзя злиться на мужа, раздражаться на детей, уставать от работы, винить родителей, чего-то ожидать. Нельзя иметь глухоту, порок сердца, бесплодие, нельзя  быть жертвой насилия, страдать от эпилепсии, жалеть себя.

243H

Неприятие в себе всего «плохого» обратно пропорционально готовности отвечать за свою жизнь. И это логически понятно. Пока живешь в страхе, что вот только позволю себе, сразу ужас-ужас — живешь в плену у страха собственной страшной тайны, которая вообще не тайна, и звучит примерно так: «если я себе позволю, то я не смогу себя остановить».

А парадокс в том, что позволение себе быть в негативе — это как нырок на дно, тот самый прыжок глубоко за зону комфорта. Тот, кто прыгал, знает, что как-то все сложится так, что он вынырнет. Мама звонит мне и говорит «Ну ты не горюй», — а я отвечаю «нет, я погорюю. Я знаю, что будет потом».

Не ставить себе диагнозов, просто побыть. Загореться, броситься, пробовать, всем рассказывать, сиять, провалиться, разочароваться, стыдиться, горевать, делиться, учиться, воскреснуть.

 

Кто не зассыт, тому приз.

Действительно запретная тема

Зло — это такая черная липкая штука, она зарождается от ерунды, от ударенного пальца, от слишком большого шума, от недосыпа, и дальше мы ее перепихиваем друг другу, и пока мы так делаем, оно растет, его нужно съедать любовью и терпением, как пакман.

Дети играли в Майнкрафт, нам было пора. Данилычу сказали: заканчивай, мол, он расстроился, но отдал айпад (маленькое зло родилось в душе).

Тесса спряталась за занавеску, играя. Он потребовал, чтобы она вылезла, уж не знаю, что ему там не понравилось. Она не вылезала, он стал к ней докапываться. Стал ее тянуть, я прикрикнула, мол, не приставай. Он тянул. Еще раз пожестче сказала Данилычу, мол, отстань от Тессы, она тебя не трогает. Он ее треснул, тут гаркнул папа, уже жестко, Данилыч завыл и завалился на диван. Я подошла разрядить обстановку, активно послушала, как ему обидно, что забрали айпад. И тут Тесса, сказала Данилычу какую-то едкость. Данилыч разозлился и пнул меня. Я сказала, ладно, я в ванную, давайте уж собираться. Данилыч треснул Тессу, Тесса треснула Данилыча. Папа рявкнул, что достали и чтобы разошлись, громко. Данилыч ушел завывая в комнату. Я вышла из ванной, пошла к Данилычу, сидела рядом, ворожила-говорила, гладила-понимала, 20 минут сквозь обиду и отпинывание, улыбнулся, обнял. Пошла в комнату, там Тесса, отвернувшись тоже на диване обиженная. Села к ней, гладила-ворожила, шептала-заговаривала. Еще полчаса. Скачут веселые, пошли в машину, путешествовать.

Сашка едет, черный как ночь, на встречных рычит, тормозит резко, газует нервно, на вопросы отвечает сквозь зубы. Говорила-ворожила, болтала-заговаривала.

Вот так оно рождается и растет. От маленькой обиды, которую сразу не поняли вырастает в агрессию, агрессия рождает ответную, и теперь их уже два между обоими, и тут родитель не в ресурсе кричит, и вот они уже в темной липкой штуке оба до крика, и родителя она затопляет до глаз сначала раздражением, потом виной, еще больше. А я хожу-ворожу, глажу-понимаю, говорю-заговариваю. Такая работа. Пока глаза опять не улыбаются. Вот сегодня я опять победила. Я всегда побеждаю.

И только меня никто не.

Язык доверия

Дядька мастер красил стены в коридоре. Дядька мастер был болтлив и добродушен, немедленно порасспросил меня про отпуск, детей и погоду в Испании, пошутил что-то басовито, и мои дети обвисали вокруг него и мешали ему красить стены.

И вот уже Тесса тащит ему показать свои рисунки, и я слышу, щебечет что-то, и на вопрос «что интересного вы выучили в школе» вдруг взахлеб, на прекрасном английском, рассказывает содержание всех их уроков.

При этом, на любой мой вопрос «что вы в школе сегодня делали» обычно отвечает сжато, двумя тремя словами.

 

И я вот что поняла.

Язык у ребенка — это не только условность речи. Это — весь мир. Весь русский мир существует в семье, и ему нет места в школе. А школьный мир существует только на английском языке. И ему нет места в семье. Он прекрасно выплескивается в других Англичан, но мой язык общения с ней отделяет меня от этого, ее мира. Не потому, что я взрослая, или мама, а потому что я не говорю на языке этого мира.

Creepy crawlers которые она изучала на уроке, не существуют в нашем с ней мире. Она не переводит, она живет в 2 мирах.

 

Вот и подумаешь. Доверие или сохранять русский язык. Потому что дальше в нашем с ней мире не будет очень многого, что для нее рождено и существует только на английском.

 

А еще мне подумалось, что это не только проблема двуязычных детей. Это проблема вообще общего языка. Пусть даже он у обоих русский. Не отдельного родительского языка, который течет мимо ребенка, в стандартных фразах и интонациях, как вещание советского информбюро, и ее языка, в котором мир совсем другой, и слова значат другое, эмоционально.

Интересно, как часто, говоря с ребенком, мы говорим с ним на одном языке.

Думаю, вот сколько говорим, на столько и доверия можем рассчитывать.

Семейство кошачьих

https://www.dropbox.com/home/BLOGS?preview=photo-1428263138494-e8e56a91a02e.jpeg

Были два веселых чебурашных котенка. Выросли в двух котов.

Рыжий был симпатяжкой. С белой грудкой, пушистый, дети его тискали и таскали с собой, укладывали в кроватку и накрывали одеяльцем, он терпел. Вырос в подлого подлизу. Бесконечно трется о ноги и выпрашивает ласки, бесконечно лезет ко всем в доверие, подло ворует все, что плохо лежит, и давясь пожирает ворованную котлету, многажды был бит и вышвырнут, не помогает, с тем же отчаянным видом ворует прямо из под руки. После этого съедает две миски корма и истерически вымогает колбасу.

Детьми любим, мной презираем за собачий характер.

Полосатый кот всегда был диковат и тискать себя не позволял. Никогда ничего не просит, пропадает днями, молча ждет. Живет в основном на улице. Заходит раз в пару дней. В дом заходит только тогда, когда детей и мужа нет на кухне. Осторожно, оглядываясь, ест. Немного. Потом коротко мявкает — выпусти — и уходит гулять. Совсем дикий, редко дает погладить. Не ворует. Носит убитых птиц.

Люблю и уважаю как настоящего кота.

Иллюстрация жизни.

Что бывает с существом, когда с криками «утипусечка» двое взрослых бесконечно ломают его границы. И что бывает с тем, кто сломать их не позволил.

О границах

Есть распространенное и повсеместно используемое выражение «проверять границы», оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное — для чего. «Он просто проверяет границы» — это такое избитое оправдание, что эти некие «границы», нужно провести чертой пожирнее, чтобы неповадно было. Какие, да и нужно ли — никто не спрашивает.

 

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса 3 лет. И даже не в период «ужасных двухлеток». А с самого первого дня. Что тут говорить — мы сами до сих пор проверяем границы: «А ну как на этот раз это Он? А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет? А смогу ли я? А прогнется ли этот мир под нас?” Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать — можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на стойкость на этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножках? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: «Малыш, ты сможешь!». И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку и размазывая кашу по щекам, и упрямым «Я сам!», стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились, и говорили на разлитый суп «Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем — но ты же сам, сам ешь!», И не показывали, как перемываем за него полы — мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал — что он сильный мальчик, и со всем справится.

 

Нет для ребенка сильнее послания, чем: «Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой».

 

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов, нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы, и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы — потребность покорять мир, и потребность быть принятым и любимым.

 

А потом вдруг вместо умилительного освоения самостоятельного питания или сидения на горшке, ему становится 3 года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

 

«Нет, я буду делать, как я хочу!» — говорит он в лицо. Или делает в лицо.

 

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и глупые бихевиористские страхи, ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

 

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот — кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением, и не давить силу, а продолжать давать направление.

 

Когда он «осваивал» конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему «покрутить» что-то другое, и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием его способности понять. И он понимал.

 

Может быть, вместо «ах так, тогда …. (не получишь сладкого, лишен мультиков, не пойдешь на праздник, сиди в своей комнате, пока не подумаешь), мы сможем в очередной раз остановится и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас, в том числе. И должен покорить, рано или поздно, и мы есть, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для запрета пробовать готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

 

Может быть, если бы мы сказали: «Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе ххх, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и так далее), но мне кажется, тебе пришла пора самой решать ххх» — ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

 

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые двигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви — незыблема.

 

Может быть, он проверяет не только: «А если я сделаю запретное, что случится?» — в своей силе исследования мира, но и: «А если я сделаю запретное, мама все еще со мной?». Она все еще та мама, которая говорила: «Я с тобой, малыш»? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать, в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. «Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить». Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились, и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.
Когда он кричит в лицо «Я тебя не люблю! Ты плохая!» Очень очень очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала, облитого горячей липкой кашей, или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет «Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно». И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет, без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.  

Некоторые заповеди о содержании собак

Многие древние культуры приняли собаку своим тотемом. Это не зря. Как говорил Заратустра, «Да не спутает смертный человек кобеля с сукой, и да не уровняет их, ибо разные они в естестве своем». Согласно заповедям, люди, выбравшие кобеля или суку, должны обращаться с ними согласно их природе с самого раннего возраста, и помнить отличия:

  1. Если вы решили завести суку, помните, что кобели любят охотиться, сражаться, носиться и преследовать. Сука же должна обожать своих хозяев и наслаждаться лаской. Допускать ее до игры или охоты не стоит, иначе охота и игра истощат ее энергию.
  2. Маленькие щенята приносят огромное удовольствие хозяевам, потешно играя и понарошку охотясь. По мере взросления нужно помнить, что сука всегда должна вести себя, как щенок. Даже беременная, старая или больная сука должна потешно кувыркаться и вилять хвостом. Если она начинает спать на кресле или отправляется гулять, она становится слишком похожа на кобеля, и этому стоит препятствовать.  Помните, суки существуют для того, чтобы услаждать вас, и это стоит воспитывать, лишая ее корма, если она начинает позволять себе зрелость и самостоятельность.
  3. Чистота в доме тоже очень разнится у сук и кобелей. Любой владелец животного должен быть готовым к линьке, выгулу, некоторому беспорядку. Помните, впрочем, что это право кобелей. Сука не может грызть вещи, линять, устраивать беспорядок. Ее пребывание  в доме должно быть незаметным, чтобы хозяева удивлялись ее чистоте.
  4. Псы — самостоятельные и независимые животные, и заслуживают уважения к своим потребностям. Потребность суки — это услаждение хозяев своей радостью и непринужденностью. Если вы рассержены или устали, и она не встречает вас радостно в прихожей и не выполняет своего предназначения, ей следует напомнить о ее роли лишением корма и ласки.  Не пытайтесь добиться того же от кобеля: нельзя заставить это гордое животное радовать вас помимо воли.
  5. Помните, что унижать или проявлять жестокость к животным нельзя. Это может грозить от кобеля агрессией и даже укусом. Сука же несет ответственность за отношение к ней. Не вините себя, если вы пнули, ударили или зло подшутили над собакой: именно она ответственна за эту ситуацию.
  6. Все свои желания и потребности собаки выражают языком тела, иногда — лаем.  Если кобель рассержен или голоден, он может требовательно лаять, а если вы лезете к нему без спроса — может даже поцарапать или куснуть. Помните, что сука не имеет на это права, она должна выражать свои потребности вилянием хвоста и просительным взглядом, а, если ей неприятна ваша игра — должна вежливо потерпеть. Вы должны требовать от суки благостного поведения и умения держать себя в руках в любых ситуациях.
  7. Старайтесь не обижать пса, он может обидеться и мстить. Сука не должна обижаться, любой пинок или унижение она должна принимать благостно, иначе она теряет свою энергию.
  8. Если вы держите в доме собак обоих полов, попробуйте положить еду только кобелю и проследить, не завидует ли ему сука. Зависть — это противоположность смирению и простоте, от такой собаки — одни неприятности, вам стоит избавиться от нее.
  9. Если ваш пес голоден — покормите его. Если голодна сука — дождитесь, пока она не научится просить еды вилянием хвоста и благородным смирением. Когда вы ее покормите, проследите, чтобы она выразила благодарность и радость. Если вы позволите ей просто получать еду по потребности, она забудет о своем предназначении: радовать вас.
  10. Строго следите за тем, как собака реагирует на вид свободно бегающих на улице собак. Если вы заметите заинтересованность, вам следует жестоко ее наказать. Походы на улицу взялись не от благочестивой жизни.
  11. Не позволяйте даже в шутку суке играть с вами, прыгать на вашу кровать, хватать ваши вещи. Сука должна считать человека повелителем, и фамильярность ей не может быть позволена — это право только у кобелей.
  12. Кобели часто склонны считать дом своим, чувствовать себя хозяином и требовать такого к себе отношения, защищая территорию. Сука же должна испытывать застенчивую благодарность за корм, кров и ласку. Если она воспринимает ваше поглаживание как должное, или, что еще хуже, требует еды, она уходит со своей стези.
  13. Не позволяйте суке бегать за палкой, ловить мяч, охотиться и добывать еду. Это право кобелей и истощает ее энергию. Суке может быть позволено заниматься прослушиванием музыки и созерцанием картин (но ни в коем случае не птиц за окном, иначе это пробудит в ней охотничьи инстинкты и отвлечет ее от ее предназначения).
  14. Помните, что ваш пес — это свободное, независимое животное, которое за долгие годы эволюции научилось прекрасно охотиться, добывать пищу, сражаться с врагами и отстаивать территорию. Если вы вдруг увидели суку, занятую этими занятиями, гоните ее палкой: она забыла о своем предназначении и не может более считаться настоящей собакой.

 

 

Уважение

Именно уважение почему-то для нас сложная форма отношений. Мы можем любить, ненавидеть, терпеть, презирать, но уважать, как высказалась моя оппонент «можно только того, кто старше и умнее, потому что уважение — это преклонение».

Но уважение — это не преклонение. Это принятие границ, пути, и выбора другого, даже если они тебе совершенно не близки. Это некое внутреннее решение не впускать эмоции и оценки в то, как ты ведешь себя по отношению к другому, это право другого на быть, как ему видится.

Это очень сложно, потому что если мы беремся уважать ребенка, например, то нам придется принять такие неожиданные факты, что он с нами не согласен. И не видит в нас авторитета, например. И имеет собственное мнение. И не хочет заниматься музыкой. И не готов целовать любимую бабушку и читать стишок на стульчике по требованию. И ссорится с нами — да — прямо вот в лицо говорит неприятное и топает ногой! И надо как-то это принять, что нельзя наорать в лицо: «ануштоясказала!», и искать другие способы, и они могут не получится, и ты останешься с этим, и все равно нельзя наорать в лицо.

Принять такое означает — что нам придется встретиться лицом к лицу с фактом, что мы не можем договориться с ребенком. И искать этому причины, и способы. Уважение вынуждает нас бесконечно встречаться с тщетностью попыток вершить чужую жизнь, и жить с этой тщетностью в обнимку.

Человеческие отношения так странно устроены, что мы теряем то, что отбираем у другого, и обретаем то, что даем. Нельзя унижать другого, и сохранить достоинство. Нельзя хамить, не превратившись в хама. Нельзя третировать и не быть агрессором.

Если мы не уважаем ребенка (да или взрослого), мы теряем собственное уважение. Если мы унижаем, манипулируем, шантажируем — мы становимся манипулятором и шантажистом. Давая и даря силу, принятие, поддержку — мы обретаем силу, мудрость, благородство. И чем больше мы дарим ее, тем больше ее у нас, и тем больше у ребенка, и наоборот.

Достаточно одного маленького шага в нужную сторону: извиниться, когда этого делать не хочется. Не уйти в шантаж, когда это так удобно. Поступая, как тот человек, каким мы бы хотели быть, мы становимся тем, кем бы мы хотели быть. Это не интуитивное знание, это внутренний настрой. У меня часто случаются моменты, когда мне хочется отменить, отобрать, наорать. Но я спрашиваю себя, «разве это поступок уважения и доверия?». И я знаю ответ. И не поступаю так.

С детьми страшно, насколько легко и эффективно можно ломать, крушить и строить под себя. Вся фрустрация отсутствия контроля в ежедневной жизни может вылиться в детей: уж тут можно рыкнуть и сделать по-своему, не утруждаясь поиском подхода. Но нужно утрудиться. Нужно усложнить себе жизнь и не ломать, хотя это легко, эффективно и почти безнаказанно. Но нужно остановиться и сделать по-сложному. Правильно. Так рождается уважение. Только так я смогу смотреть себе в глаза и уважать себя.

Ванька-встанька

Я до сих пор руками помню шороховатость красно-синего пледа на кровати, солнечные блики на темно-желтых обоях с неаккуратно сведенными швами, ощущение затекшего локтя, пустого дома, детства — я читала. Я приходила из школы, кормила брата, и читала. Читала. Читала. Темно оранжевый, обтертый до мягкой тряпочки корешок Майн Рида, истрепанная супер-обложка поэтов серебряного века, Шолохов, Чехов, По, Ремарк, черно-белая фотография и красной надписью Повесть о Настоящем Человеке.  Я читала неаккуратно, загибая уголки, подчеркивая ручкой и засыпая крошками, читала запойно, выписывая хорошие обороты в блокноты, сострадая, сорадуясь, соукрепляясь вместе с книгами.

В голове у меня сидит до сих пор цитата из какой-то позабытой книги про войну, ни автора, ни названия я уже не помню, в ней говорилось о старике, который помогал партизанам. «А потом японцы поймали его и засунули ему ноги в огонь. Он кричал все время, пока не умер, не он ничего не рассказал». Вместе с Мересьевым это осталось у меня образом очень важного качества: истинного упорства. Пока популярная литература живописала героев в хлестких фразах, железной выдержке и горделивом превосходстве нордического характера, мне оказался  близок другой образ: образ человека, который не стыдится боли, слабости, но тем не менее продолжает ползти, зубами, как может,  но вперед.

Я знаю, как приятна стезя выдержки лица. Горделивое не показывание боли и слабости, всезнающий прищур и сжатые челюсти — это богатая, благодарная позиция с бонусами морального превосходства, неоцененности и собственной исключительности. Я до сих пор прекрасно помню победное ощущение, с которым говоришь «да режьте, у меня низкий болевой порог», «это всего лишь растяжение, я дойду сама», «я справлюсь», «спасибо, я не нуждаюсь в утешениях», и так, с сарказмом, «не дождетесь».

Без героической маски неуютно. Быть на нулях, застревать, болеть, теряться, сомневаться — неприятно, а делать это открыто — неприятно вдвойне. И зачем, казалось бы? Слабость  омерзительна, наивность смехотворна, доверчивость и открытость наказуема. Кто же как не я об этом знает все.

Ради детей. Нельзя, никак не получится любить и уважать ребенка, если мы считаем его незрелость, наивность и зависимость — постыдной недоделкой, которую нужно срочно доделать. Нельзя любить, презирая и стыдясь самой сути. Дети всегда будут знать, что любят не их, а то, чем они должны поскорее стать. А их — вот таких неправильных и нескладных — не видят и не хотят.

Ради себя.  Нет таких людей, которые не переживали бы моменты слабости. И здесь важна не столько возможность публичных откровений, сколько прежде всего честность с собой.

Есть ли у меня право быть потерянной, неумной, непоследовательной, проживать эти периоды, не вынося себе приговоров. Есть ли у меня право плакать от боли, грустить, обижаться, быть непродуктивной, вредной, непоследовательной, мелочной и злой?

Не люблю духовные практики — они табуируют эмоции. В зависимости от религии, адепты исправно лишают себя права на гнев, злость, уныние, зависть и так далее. Логика этого понятна: не приняв ответственности, нельзя разделить чувства и поступки. Не будучи способным разделить чувства и поступки, мы навсегда остаемся в ловушке, где мы пытаемся заткнуть родник вместо того, чтобы направлять воду в нужное русло.

 

Мы можем чувствовать все, что угодно, но при этом поступать так, как считаем нужным.

В этом для меня величайшая свобода и сила ответственности.

 

Принимая в себе любые чувства (да, и самые низменные и противные тоже), понимая их отдельность от своих поступков и выборов, мы освобождаем в себе огромную энергию и силу, всю ту, которая годами тратилась на сдерживание и прятание от себя «негативных» мыслей и чувств. Нет ничего страшного в том, что сегодня я не чувствую любви, обижаюсь, теряю надежду, впадаю в уныние и извожу себя чувством вины. Наверное, это почему-то надо, и пусть. Главное, что я знаю про себя, что я буду кричать, ругаться, ныть, ходить, как волк, в клетке, но я не сдамся. Я встану и снова пойду вперед. И эта вера появилась только тогда, когда ты сто раз тонул, но всегда выплывал. Когда позволил себе тонуть чтобы обнаружить, что умеешь плавать.

photo-1439902315629-cd882022cea0

Эта вера в себе стоит всего на свете.

Эта та же самая вера, с которой ты берешь на руки маленького ребенка зная, что он научится ходить. С которой ты заканчиваешь в унынии долгий безрезультатный день, как мой день сегодня, когда все не так и непонятно, куда идти, и все тускло кроме знания того, что я снова встану на ноги.

Поскользнусь, упаду, ударюсь, заплачу, пожалуюсь, попеняю судьбу, пожалею себя, вздохну и поднимусь снова.

 

«Миссис Джекил и Миссис Хайд». Статья из журнала World N1, 2012 год.

8web

Мне 36 лет. С 33 я вице-президент крупной компании. Я специалист по кризисному менеджменту и развитию бизнеса, и одинаково хорошо себя чувствую в переговорах с арабами, нигерийцами, пьяными хорватами и невыносимыми французами. Я хороший руководитель и дотошный аналитик. У меня шрам от ножевого ранения в боку, татуировка ведьмы на животе, и при желании я еще могу отправить маваши в висок. Я вожу спортивные машины, ем сырое мясо, пью текилу и ношу узкие платья.

 

Мне 36 лет. У меня двое малолетних и синеглазых, дом 1874 года в Лондоне со стеклянными дверями в сад, где цветут розы и черешня. Я рожаю без врачей и с удовольствием, и кормлю грудью, несмотря на командировки. Мне хорошо удаются чизкейки и селедка под шубой, я мариную собственные огурцы, и леплю с дочкой крокодилов из пластилина. Я пишу щемящие тексты и плачу от мелодрам.

 

Имея в моделях собственного отца-профессора, блестящего лектора и харизматика, именно таким мужчинам не верю. Чем больше лоска, слов, обаяния, тонкости, манер, романтики, стиля и острословия, тем больше мой взгляд начинает скучнеть и блуждать по комнате в поисках кого-то угрюмого в растянутом свитере в углу. Гоша, он же Жора, он же Гога — мой герой. Простота. Немногословие. Внутренняя прямота — чем же еще уравновесить фарфоровое кружево в моей голове.

 

Я мотаюсь между Каирами, Варшавами и Касабланками, в моей сумке лэптоп, три договора на отчитку, корпоративная кредитка и молокоотсос. Я крашусь за две минуты, одеваюсь за пять, и сплю в среднем 5 часов в сутки. Я звоню домой и шепчу моей малышеньке сказку на ночь, я срываю комфортную дистанцию, и, почти касаясь губами щеки вредоносного байера, произношу хрипловатым, многообещающим голосом “я уверена, что мы можем договориться о пяти процентах, но если я в вас ошиблась, скажите прямо”.

 

В Кейптауне свежий ветер, облака над плоскими горами и пустые дороги. У нас деловая встреча, мы обедаем на террасе у скалистого берега, море штормит, и ниже, на шоссе, двое серферов в послуспущнных костюмах болтают с водителем техасского старого грузовика. У обоих мокрые длинные волосы и крутой склон плеч, я скольжу спокойным, гладящим взглядом от размахнувшихся лопаток вниз до узких, почти мальчишеских бедер, и двух ложбинок чуть ниже талии, Кэмерон ловит мой пристальный взгляд и ему становится неспокойно. Кэмерону 25, он в выутюженном костюме, с переливающимися мускулами рэгбиста под рубашкой, метр девяносто, вихраст, белобрыс, и очень старается. Кэмерон говорит что-то умное по работе, я киваю и делаю глаза мягкими, мамскими и ободряющими, и удерживаюсь, чтобы не включить тяжелый и нехороший взгляд, за которым обычно я беру за галстук и веду в постель, просто и бесцеремонно. Для этого взгляда не хватает сигареты, свисающей из уголка рта, и чтобы некому было звать меня «солнышко», и чтобы некому было звать меня «мама». Мы летим вместе в Йоханнесбург, и в забитом самолете мы травим лучшие байки про самолеты, аэропорты и пьяные вечеринки, а потом Роджер отвозит меня на тюнингованном двухдверном бумере в отель, и мы говорим о работе и ценах не детские сады, и договариваемся на завтра на 9 утра. Я 6 лет как не курю, и почти 6 лет, как замужем, и два хитрых тигренка висят на мне и зовут меня «мама», поэтому миссис Хайд во мне молчит.
«Какая с тобой была самая невероятная история?», спрашивает Кэмерон, и рассказывает, как он напился и потерял ключи, и лез в окно. У меня много историй, мой хороший, юный Кэмерон, какую тебе рассказать? Про исчезнувшего австрийского банкира или про торговцев оружием в Китае, про три дня с цепью на ноге или про то, как нереально медленно и гулко бьется сердце, когда твой любимый достает из кармана гранату,  про нелегальные азиатские притоны или про заброшенный странный говорящий дом в степи, про восемь ожегов от сигарет на запястье или про бездомную холодную ночь под чужим именем и с чужой внешностью в Рейкъявике, про то, как я убила кошку, или про то, как выволокла на себе стокилограммового мужика по острым горным камням, про то, какие на вкус живые скорпионы или какие на вкус женщины, откуда у меня ножевое ранение или после которого десятка ты перестаешь пытаться запомнить имя, про то, как ударить до крови, и про вкус выбитых зубов во рту, про то, как считывать женщин по векам и мужчин — по кистям рук, и твои руки, мой хороший, юный Кэмерон, не сулят мне ничего особо захватывающего, несмотря на переливающиеся мускулы регбиста под рубашкой.
Моя миссис Хайд спит. Я втяну когти и шершавым языком буду вылизывать своих белокурых и неуемных, и позволять им скатываться по моей мягкой шкуре, и набрасываться, и быть юными и сильными. Я уткнусь бугристой головой, и мой мужчина накрутит мои волосы на кулак, заломит мне в оскале шею, и отведет к себе, потому что он мой муж, и все про меня знает, и называет меня «мамаситой» и «солнышком», несмотря на проступающие сквозь кожу тигриные полосы. Кошачьи не знают верности, но привыкают к дому, и в этом их верность. Я позвоню домой, мы помолчим в трубку, и я отправлюсь работать и спать.

Здорово, что была шальная, бесстрашная, бесчувственная жизнь.

Здорово, когда всему свое время.

Покойно.