«Миссис Джекил и Миссис Хайд». Статья из журнала World N1, 2012 год.

8web

Мне 36 лет. С 33 я вице-президент крупной компании. Я специалист по кризисному менеджменту и развитию бизнеса, и одинаково хорошо себя чувствую в переговорах с арабами, нигерийцами, пьяными хорватами и невыносимыми французами. Я хороший руководитель и дотошный аналитик. У меня шрам от ножевого ранения в боку, татуировка ведьмы на животе, и при желании я еще могу отправить маваши в висок. Я вожу спортивные машины, ем сырое мясо, пью текилу и ношу узкие платья.

 

Мне 36 лет. У меня двое малолетних и синеглазых, дом 1874 года в Лондоне со стеклянными дверями в сад, где цветут розы и черешня. Я рожаю без врачей и с удовольствием, и кормлю грудью, несмотря на командировки. Мне хорошо удаются чизкейки и селедка под шубой, я мариную собственные огурцы, и леплю с дочкой крокодилов из пластилина. Я пишу щемящие тексты и плачу от мелодрам.

 

Имея в моделях собственного отца-профессора, блестящего лектора и харизматика, именно таким мужчинам не верю. Чем больше лоска, слов, обаяния, тонкости, манер, романтики, стиля и острословия, тем больше мой взгляд начинает скучнеть и блуждать по комнате в поисках кого-то угрюмого в растянутом свитере в углу. Гоша, он же Жора, он же Гога — мой герой. Простота. Немногословие. Внутренняя прямота — чем же еще уравновесить фарфоровое кружево в моей голове.

 

Я мотаюсь между Каирами, Варшавами и Касабланками, в моей сумке лэптоп, три договора на отчитку, корпоративная кредитка и молокоотсос. Я крашусь за две минуты, одеваюсь за пять, и сплю в среднем 5 часов в сутки. Я звоню домой и шепчу моей малышеньке сказку на ночь, я срываю комфортную дистанцию, и, почти касаясь губами щеки вредоносного байера, произношу хрипловатым, многообещающим голосом “я уверена, что мы можем договориться о пяти процентах, но если я в вас ошиблась, скажите прямо”.

 

В Кейптауне свежий ветер, облака над плоскими горами и пустые дороги. У нас деловая встреча, мы обедаем на террасе у скалистого берега, море штормит, и ниже, на шоссе, двое серферов в послуспущнных костюмах болтают с водителем техасского старого грузовика. У обоих мокрые длинные волосы и крутой склон плеч, я скольжу спокойным, гладящим взглядом от размахнувшихся лопаток вниз до узких, почти мальчишеских бедер, и двух ложбинок чуть ниже талии, Кэмерон ловит мой пристальный взгляд и ему становится неспокойно. Кэмерону 25, он в выутюженном костюме, с переливающимися мускулами рэгбиста под рубашкой, метр девяносто, вихраст, белобрыс, и очень старается. Кэмерон говорит что-то умное по работе, я киваю и делаю глаза мягкими, мамскими и ободряющими, и удерживаюсь, чтобы не включить тяжелый и нехороший взгляд, за которым обычно я беру за галстук и веду в постель, просто и бесцеремонно. Для этого взгляда не хватает сигареты, свисающей из уголка рта, и чтобы некому было звать меня «солнышко», и чтобы некому было звать меня «мама». Мы летим вместе в Йоханнесбург, и в забитом самолете мы травим лучшие байки про самолеты, аэропорты и пьяные вечеринки, а потом Роджер отвозит меня на тюнингованном двухдверном бумере в отель, и мы говорим о работе и ценах не детские сады, и договариваемся на завтра на 9 утра. Я 6 лет как не курю, и почти 6 лет, как замужем, и два хитрых тигренка висят на мне и зовут меня «мама», поэтому миссис Хайд во мне молчит.
«Какая с тобой была самая невероятная история?», спрашивает Кэмерон, и рассказывает, как он напился и потерял ключи, и лез в окно. У меня много историй, мой хороший, юный Кэмерон, какую тебе рассказать? Про исчезнувшего австрийского банкира или про торговцев оружием в Китае, про три дня с цепью на ноге или про то, как нереально медленно и гулко бьется сердце, когда твой любимый достает из кармана гранату,  про нелегальные азиатские притоны или про заброшенный странный говорящий дом в степи, про восемь ожегов от сигарет на запястье или про бездомную холодную ночь под чужим именем и с чужой внешностью в Рейкъявике, про то, как я убила кошку, или про то, как выволокла на себе стокилограммового мужика по острым горным камням, про то, какие на вкус живые скорпионы или какие на вкус женщины, откуда у меня ножевое ранение или после которого десятка ты перестаешь пытаться запомнить имя, про то, как ударить до крови, и про вкус выбитых зубов во рту, про то, как считывать женщин по векам и мужчин — по кистям рук, и твои руки, мой хороший, юный Кэмерон, не сулят мне ничего особо захватывающего, несмотря на переливающиеся мускулы регбиста под рубашкой.
Моя миссис Хайд спит. Я втяну когти и шершавым языком буду вылизывать своих белокурых и неуемных, и позволять им скатываться по моей мягкой шкуре, и набрасываться, и быть юными и сильными. Я уткнусь бугристой головой, и мой мужчина накрутит мои волосы на кулак, заломит мне в оскале шею, и отведет к себе, потому что он мой муж, и все про меня знает, и называет меня «мамаситой» и «солнышком», несмотря на проступающие сквозь кожу тигриные полосы. Кошачьи не знают верности, но привыкают к дому, и в этом их верность. Я позвоню домой, мы помолчим в трубку, и я отправлюсь работать и спать.

Здорово, что была шальная, бесстрашная, бесчувственная жизнь.

Здорово, когда всему свое время.

Покойно.

Серьезное о любви

20 вещей в отношениях с мужчиной, которым научили меня дети:

1) Беспокойство, неуверенность и проверка границ — это скачок развития, выход на новый уровень. Это страх перед прыжком в неизвестное будущеее
2) После каждого скачка развития наступает откат в незрелость, страх и потребность в поддержке. Это адреналин после прыжка в неизвестность.
3)Только крысы хорошо реагируют на поощрения и наказания. Мы — не крысы.
4) «Плохое поведение» — это потребность в любви и принятии и знак того, что мы нарушаем границы.
5) Искренность нужна так же, как любовь и принятие. Будь безусловной, пока можешь. Будь честной, когда не можешь.
6) Говори «я», и «хочу» и «не хочу». Будь прямой. Проси. Говори «мне больно», а не «так не ведут себя, если любят человека». Говори «я зла как черт», а не «неужели так трудно было позвонить». Нас генетически тошнит от поучений и обвинений.
7) Сам по себе конфликт не страшен. Страшен страх конфликта.
8) Топанье ногами, хлопанье дверьми и крик «тогда я уйду», «не трогай меня», «я тебя не люблю» — это нормально. Пусть уйдет. Пусть не любит какое-то время. Доверься. Не беги следом с причитаниями. Не вини по возвращении. Он там вылупляется в себя. Пусть. Это важно.
9) Он сам.
10) Когда все ужасно, важно понимание и молчание. Не надо ерзать словами от страха, как рыба на сковороде.
11) Заботу, помощь, внимание нельзя выдрессировать. То есть можно, но на кой она, такая, сдалась.
12) Не лезь, когда он занят.
13) Не замечай, когда он ошибается. Извлечь урок — это его задача, а не твоя.
14) Сегодня просто такой день.
15) Твоя задача — не чтобы он был навеки привязан к тебе. Твоя задача — не стоять на его пути, когда он счастлив без тебя.
16) Правота не стоит ломаного гроша. В выборе остаться правой в споре или сохранить отношения, всегда выбирай отношения.
17) Уважение к себе достигается не требованиями об оном, а уважением к себе и уважением к нему.
18) У него своя жизнь.
19) Не воспитывай.
20) Рано или поздно вам придется расстаться. Цени то, что есть сейчас. Так уже не будет никогда.

Мама, не видь

Возможно многие сталкивались с подобной ситуацией: маленький ребенок делает что-то «нехорошее», и наивно говорит маме: «мама, не видь».

Что он говорит? Он говорит: «Я ЗНАЮ, что то, что я делаю, тебе не понравится, но я хочу это делать и не хочу, чтобы сейчас случилась «осуждающая мама».

Для меня это является доказательством того, насколько для маленьких детей мы всеобъемлющи, насколько мы — его среда. Для него «ругающаяся мама» — это неприятная ситуация, и он просит у МАМЫ, чтобы эта ситуация не сложилась. Злая мама, непонимающая мама, отталкивающая, высмеивающая, чужая — это горести в его мире, и он плачет МАМЕ, чтобы тех мам не стало, и была МАМА: хорошая мама, добрая, с теплыми руками, знающая его до донышка, знающая, всегда помнящая, никогда не забывающая, что он хороший.

Как может ребенок, которому мама только что запретила что-то, весь на нее разозленный и кричащий злые гадости, потом  плакать на ее руках? Это не на ее руках он плачет, он плачет на руках у МАМЫ, некоего ощущения окружающей его теплой, мудрой заботы, плачет горестно обиду к той, запретившей и несправедливой тете-маме.

Давеча мой пятилетний сын стянул айпад. Он знал, что время игры закончено, и тихонько унес его в дальнюю комнату. Я видела, подошла к нему, мол хватит, отдай. КАК он был возмущен! «У меня НЕТ АЙПАДА!!!!» — прокричал он мне в лицо, кутая айпад в одеяло и закрывая его телом. Я остановилась.

Можно было очень легко поймать его. Выловить прямо на живца, на месте, и предать посрамлению. Вырвать айпад, и прижечь его, пойманного с поличным и униженного, на месте всем могуществом правоты и брезгливого разочарования. Как ты мог! Маме врать в глаза! Ну, чтобы запомнил и больше не смел никогда.

Красной тряпкой для меня является выражение «ребенок манипулирует». Не потому что я не верю, что так не бывает — верю, я видела очень хитрых, холодных, циничных детей.  Потому что это много говорит о взрослом. Сначала о понятии: в общем смысле мы все друг другом так или иначе «манипулируем»: мы всегда хотим, чтобы другой что-то делал, как нам нравится, и это нормальная, составная часть отношений. Когда маленький ребенок плачет  и тянет к маме ручки — он манипулирует, он хочет, чтобы мама взяла его на ручки, и добивается этого. Но мы не называем это «манипуляцией», мы называем это отношениями. Два человека свободно выражают друг другу свои чувства, просьбы, потребности, обиды и пожелания, и что-то из этого получается. Настоящая же, раздражающая манипуляция — это осознанно сыгранные, нечестные чувства, дабы получить желаемое.

Как ребенок учится такой, настоящей манипуляции? Известно как. «Быстро извинись», «Обними братика», «Поцелуй бабушку», «Тебе должно быть стыдно», «Быстро иди пожалей маму», «проси прощения».

В мире ребенка бесконечно случаются горести в виде рассерженных мам, обиженных мам, обвиняющих мам, запрещающих мам, оскорбленных в лучших чувствах мам. И ребенок быстро учится всеми этими мамами манипулировать. Если мама орет, надо сделать глаза и сказать «мамочка прости меня пожалуйста». Не важно, что ты чувствуешь, надо это сыграть, и орущая мама прекратится. Обвиняющую маму можно остановить «я так не буду», она улыбается. Обиженная мама перестает дуться, если подойти и сказать «мамочка ты самая красивая». Наверное, по жизни это не самое ненужное умение, манипулировать, и мамами такими нам все равно периодически случается быть, и ребенок учится на нас, как в спарринге, решать конфликты, просить, усмирять. Это жизнь.

Страшно не то, что ребенок учится манипулировать разными мамами, страшно, когда у него нет МАМЫ. Нет того, кому можно выплакать всех этих трудных злых мам и не найти еще одну в ответ. Когда он теряет это ощущение окружающей его мудрой, теплой заботы, которая знает его до донышка, всегда знает, помнит и никогда не забывает, что он  — хороший. Когда он один в борьбе со сложными разными мамами, и некому плакать, и некого попросить «не видь», нет исхода ему.

Minecraft (1)«У тебя нет айпада?» — спросила я. «Хм. Странно. Наверное где-то еще. Пойду поищу, он мне нужен для работы», и я ушла.

Боковым зрением я видела, как мой сын, пряча айпад в одеяло, побежал наверх в мою спальню, а потом прибежал оттуда радостный «мама, он в спальне!».  И я поблагодарила, что он помог мне найти айпад.

Пока я еще ему МАМА, которая слышит его отчаянную просьбу «не видь». Не лови меня, не унижай, не пригвождай мой поступок ко мне своим презрением, не превращайся в тех мам, с которыми так одиноко и приходится врать.

И я держусь, не превращаюсь.

Волшебство чуждого ребенка

Когда-то я в юности я была на тренинге, где нас поделили на команды и отправили в город «собирать улыбки». Нужно было фотографировать незнакомых людей и выигрывала команда, принесшая наибольшее количество улыбок. В нашей команде было 5 человек. Я обычно автоматически включаюсь в руководство, поэтому немедленно было выбрано место с большим количеством слоняющихся днем людей (Арбат), распределены мини команды, придуман план обращения. В нашей команде была девушка, мне, скажем прямо, чуждая. Из тех людей, которые бесят просто своей отличностью: манерная, охи-ахи, реснички-вздохи. Ну в общем пока мы все ринулись в бой, она пошла гулять. В назначенное время мы собрались, сверили результаты. Пришла и девушка, назовем ее Наташа. Она не подходила к чужакам на улице, она нашла один автобус с группой китайских детей и сняла их. 24 улыбки на одном кадре, наш лучший результат.
Я вынесла из этой истории один из своих зароков: лучшие уроки и результаты могут прийти от тех, кто тебе совершенно чужд и неблизок.

Инаковость вызывает смешанные чувства, от раздражения до иронии, и от любопытства до бешенства. Это почти инстинкт, ибо инаковость бросает вызов нашим верованиям и ценностям, и мы инстинктивно защищаемся: обесцениванием, унижением, сарказмом, высмеиванием. Я регулярно получаю поток язвительностей и оценок, стоит мне написать что-то более яркое, чем выдержанная безликая середина. Да и сама грешу регулярными уколами в сторону ксенофобов, ведических гуру, религиозных фанатиков и фитоняшек.

А дети — это отдельный вызов. Дети отличны от нас, и в то же время они только что были частью нашего тела — то есть почти нашей собственностью. И вот они отделились, и ко всему прочему «не понимают слов», «не слушаются», «не любят», «не просят прощения», «не хотят понять» и вообще всячески смеют отличаться. И каждый день с ребенком — это урок принятия его отличности: мы научены «не просить», а он «мам мам мам мам», нам нельзя ябедничать, ныть, скандалить, требовать и хотеть неразумного и невозможного, впадать в зависимость, надоедать, доставать окружающих, вредничать, злиться, проявлять агрессию, быть неаккуратными, непоседливыми, неразумными, кричать и бурно выражать эмоции, показывать страх и слабость, быть непоследовательными, забывать обещания, обижать, обижаться и залезать в ботинках на сиденье в метро.

А они все это бесконечно делают!

Они вынуждают нас каждый день совершать один важный родительский выбор: сталкиваться с тщетностью, принимая их такими, какие есть, или винить, шпынять, выговаривать, поучать, вынуждать, манипулировать или еще как-то иначе править их объективную детскость.

И выбор этот сложнее, чем кажется на первый взгляд. Нахождение в тщетности «меня внутри дико бесит, что ты орешь из-за такой ерунды, но я сознательно не буду селить в тебе чувство вины за твою незрелость» — это трудно и неприятно. Здорово, когда муж или близкие поддержат, дважды труднее, когда принятие приходится еще и защищать от окружающих.

Но что-то волшебное происходит благодаря этому душевному усилию, что-то такое для себя, важное и глубокое, рождается внутри, когда вопреки всем своим внутренним условностям ты делаешь выбор не оттолкнуть, а услышать. При этом роль и ответственность родителя никуда не девается, ты по-прежнему разводишь драки, уговариваешь мыть руки и не лезть с ногами на сиденье. Но ты не можешь добиться этого манипуляцией страхом, виной, высмеиванием, обесцениванием, ты самостоятельно лишаешь себя «оружия» и вынужден искать другие способы.

Как написал Элфи Коэн в своей книге «Безусловное родительство»: «Пока мы манипулируем, мы никогда не научимся влиять».

Решение принять детскую незрелость и не пытаться ей попользоваться для достижения своих воспитательных целей вынуждает нас выстраивать иные отношения с ребенком.

И вот эти отношения, эта близость, привязанность и доверие — это то волшебство, та самая «тайная опора», о которой внутри себя знают и мечтают все, кроме самых отчаявшихся. Принимая незрелость, ограниченность, чуждость ребенка от «правильного» взрослого человека, мы строим близость с ними, мы принимаем и свою детскость и незрелость, мы обретаем себя обратно.

Вся эта хрень про «поиск половинки» — она начинается и кончается именно в родительстве, а вовсе не в любовнике. Наша отсутствующая половина была потеряна в детстве, а не по дороге на дискотеку.

Принимая детей, мы не можем не принять себя-детей, в себе незрелость и слабость, не простить и не найти эту отчужденную и давно спрятанную под коврик половину, и наконец перестать бояться оценки «ты не такая», «ты такая нам не нравишься».

Когда мы можем сказать чуждому, неприятному, раздражающему сейчас ребенку «я люблю тебя. ты мой. я люблю тебя любым»., мы научаемся говорить такое себе.

И вот это и есть волшебство.

В преддверии материнства

Когда-то в далекой юности я пребывала в полной уверенности, что выбор мой – свободен и бесконечен, и я занималась тем, что умею и люблю, – я становилась тем, кем хотела, я сбывала мечты. Однако, вот мне 32, и на носу «материнство», и мое совершенно ясное понимание, что работа, интересы и ребенок друг другу совсем не мешают, теперь выстаивает Кибальчишом под градом информации о том, как я не права и ничего не понимаю.

Но когда ты сама подлый манипулятор, то очертания чужих манипуляций проступают яркой сеточкой в этом мутном потоке «мамских войн», как их правильно называют.

Что же мы имеем: распространенное мнение о том, что женщина совершает свободный выбор между материнством и карьерой. Кто-то решает отказаться от карьеры и посвятить себя материнству (тут обычно добавляются приятные эпитеты типа «такому естественному»), а кто-то ценой своего общения с детьми и немалыми деньгами за уход за ними покупает себе возможность продолжать заниматься любимым делом (вторая часть выбора обычно снабжается уже не такими приятными эпитетами и сравнениями).

То есть мне, свободомыслящей гражданке, пытаются продать нагора развод на «черное и белое» и подсунуть выбор, который на самом деле выбором НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. Ни одно, ни другое альтернативой не является, и быть ей не должно. Меня, нормального и полноценного человека хотят разделать на две половинки, и заставить выбирать, какую из них гнобить, называя это свободным выбором – от чего мы откажемся сегодня, цену какой стороны своей души мы должны заплатить, и более того, почему собственно должны?

Хитрость подставы заключается именно в неадекватности альтернативы, которая искусственно предлагается в качестве выбора:

Сами мы не местные, и я, конечно, дико извиняюсь, но то материнство, которое я своей малоопытной в этих делах головой вижу пропагандируемым и распространяемым повсеместно – это, мягко говоря, больше похоже на легкую форму паранойи.

Икона идеального материнства, пропагандируемая в 21 веке – это женщина, настолько погруженная в ребенка, настолько от него неотделимая, что она сама – ее душа, мысли, тело – практически исчезает как самость. Она отдает ребенку собственный дом, позволяя ему рисовать на стенах и портить мебель, она настраивает сознание на скучное многократное повторение действий и отказывается от быстрых решений и критического мышления, чтобы совпадать больше с ребенком в ритмах, она воспринимает акт смены подгузника как акт важный сам по себе, а не поиск решения проблемы. Ее личные вещи – одежда, украшения – пошли в детские игры, были порваны, залиты овощным пюре, убраны в дальний ящик. То же самое произошло и с ней самой. Она приняла, что романтическим отношениям, которые были у нее с мужем ДО детей – нет возврата. Она приняла, что, в конце концов, он не будет делить с ней домашние дела (например, как оттереть морковный сок от ковра), не потому что он «не хочет», а потому что, ну, потому что просто женщины и мужчины, они «разные», и в этом нет ничего страшного (хотя помнится, ранее она считала нечто совершенно противоположное).

Хорошей маме больше не нужно искать «истинной близости» с мужем – взамен у нее есть «глубокая связь» с ребенком. Она проводит массу времени на полу – на его уровне, помогая ему учиться и исследовать. Она превращается в замену игровому комплексу, позволяя ему лазить по себе, дергать ее за волосы, тыкать пальцами в глаза. Она никогда, НИКОГДА не выпускает ребенка из поля зрения, она никогда не отключается от фонтана творчества в режиме «мама-затейник». Она никогда не использует телевизор как няню – однако если он все же включен, она смотрит с ним вместе, и дает «развивающие пояснения» в секунды тишины. Она носит его на себе, она спит с ним в одной кровати, потому что она прочитала, что так ему полезнее. Если же нет, она находит другие способы «компенсировать отсутствие мамы» — она ударяется в раннее развитие, они вместе читают книжку про цвета и формы с неослабевающим интересом, потому что если бы она позволила себе проявить скуку, ее ребенок бы немедленно это почувствовал. Она всегда присаживается на колени рядом и смотрит ему в глаза, когда говорит. Она занята «позитивным отзеркаливанием».

Если бы она этого не делала, у ребенка был бы комплекс «брошенного ребенка».

Она не позволяет ребенку испытывать одиночество и боль. Она всегда с ним на связи, всегда рядом.

Она кормит грудью КАК МИНИМУМ год. Если она работает, она сцеживается, сидя в кабинке на крышке унитаза, пока ее друзья идут обедать, читают книги или ходят в кафе. Она не может позволить себе остановиться раньше, ведь исследования показывают, что лишении ребенка материнского молока раньше чем в год, могут стоить ему несколько баллов IQ – ту самую разницу между ребенком «нормальным» и «одаренным». Грудное вскармливание вдруг оказывается не только полезным и хорошим способом НАКОРМИТЬ ребенка, это уже часть пакетного предложения «супермама».

Она отказалась от мыслей, которые могут быть сочтены «эгоистичными». Ведь все, любой момент в жизни ее ребенка вдруг оказались настолько важным, настолько ОПРЕДЕЛЯЮЩИМ, что это требует отдавать себя полностью постоянно.

Она позволяет себе два типа существование – погружение в нужды ребенка и чувство вины – ведь что бы она ни делала, на какие жертвы бы ни шла, этого никогда не достаточно.

Эксперты и психологи тоже не дают ей продыха. Очередные исследования показывают, что нельзя оставлять дошкольника играть в одиночестве более чем на 15 минут, и большинство его времени должно быть проведено в «прямом контакте». Что нужно брать пример с женщин Мексики, которые кормят грудью 70-90 раз в день. А самое интересное, что все они сходятся в том, что ничто из этого, ни кормление, ни постоянное совместное угугуканье, ни обнимания, ни зрительный контакт, ни песенки, ни чтение, ни совместное складывание формочек и долбежка половником по кастрюле – ни стоят ничего – если это не делается с абсолютной радостью, с удовольствием и интересом, каждую минуту и секунду каждого дня.

Но так было не всегда.

Наши мамы не проводили огромную часть времени на полу с нами – они стирали, готовили, консервировали, ходили на работу. Кто из нас вырос на таком же количестве религиозных повторений «молодец», «у тебя отлично получается» по тысяче раз на дню в процессе размазывания фруктового пюре по белой скатерти? Кого из нас пускали спать дни и ночи в родительские постели, обнимали и целовали столько, сколько это делают мамы сейчас? Скольких из нас не пускали в папины кабинеты и к папиным столам, и отправляли спать пораньше, чтобы провести время вдвоем с мужем – не беспокоясь, что они помешают нам «развить тягу к знаниям», или заставят «потерять доверие к родителям»? К нам даже изредка применялось (о, ужас!) НАСИЛИЕ в виде шлепка по попе. И все это считалось совершенно естественным.

Полное отсутствие разумных пропорций между ужасом наших преступлений против ребенка (настоящими и вымышленными), и та глубина вины, которые они вызывают у молодых мам, должны были бы вызвать тревогу. Если дети не набирают вес, если у них изжога или колики, если они меньше улыбаются, не хотят, чтобы их обнимали столько, сколько хотят обнимать их мамы, рисуют черным цветом или выучили слово «умер» из мультика, не читают до детского сада – это страшный эффект «отделения от мамы». Мы не можем уйти из дома, мы даже не можем выйти из комнаты, не беспокоясь при этом о пожизненной травме, которую мы немедленно нанесем детям. Ставки слишком высоки. Попытка самореализации теперь стоит, ни много, ни мало – страшную невосполнимую травму, практически проклятие для ребенка.

Постоянный режим слежения – за едой, за окружающими, за другими детьми, за другими взрослыми, за последними тенденциями психологии, медицины, гомеопатии, психиатрии – это нормальное состояние родителя. Никто не доверяет никому присмотреть за своим ребенком. Не только потому, что ОНИ могут причинить им некий физический вред (а они могут!), но потому что могут сформировать у них ПЛОХИЕ ПРИВЫЧКИ.

Наше беспокойство только подкрепляется СМИ, голодными до сенсаций в отсутствие интереса к положительным новостям. Детские сады полны педофилов. Смертельные пищевые аллергии заразны. Аутизм вырос на 273% — и – а это самое главное – никто не говорит почему. Никаких прививок. Даже молоко теперь запрещено в связи с новооткрытой Лактозной Непереносимостью. СМИ не только питают наши страхи и фобии, почти каждая истории снабжена моралью: «ВЫ МОГЛИ ЭТОГО ИЗБЕЖАТЬ!» Вы могли сделать что-то, чтобы плохое не случилось с вашим ребенком. Чаще всего для этого нужно что-то приобрести, купить, записаться на какую-то очередную терапию, или, любимое «сходить к психологу».

И как может родитель, перед лицом такого прессинга и стресса, не попасть в ловушку ответственности и вины за, в общем-то, ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ.

Современная религия подкреплена всеми возможными доводами экспертов. Но почему-то все забывают, что например, в 70-х те же психологи предостерегали от излишней материнской привязанности, рекомендовали женщинам вести более полную, свободную жизнь, и большинство из них до сих пор сходятся, что в ролевую модель ребенок выбирает того из взрослых, кого он ощущает более властным, компетентным, и уверенным источником благ и достатка. И если важно, чтобы девочка хотела стать мамой, может, лучше подумать об образе мамы, отличающемся от нынешнего идеала?

Все это известно уже долгие годы, но мы почему-то предпочитаем этого не замечать. Мы продолжаем, несмотря ни на что, поступать согласно Религии, вопреки собственным интересам и интересам наших детей, выбирая такую теорию материнства, в которой нам никогда не стать идеальными, которая оставляет нас в постоянном чувстве страха, тревоги и вины.

Разделяя и противопоставляя амбиции в работе (ту же самую возможность обеспечить ребенка) и заботу о нем, которую по нынешней моде работающая мать дать ну просто не может, мы на самом деле делим неделимое в женщине, и в человеке.

Запросы современной работы делают это насильственное раздвоение еще глубже – 10-12 часовой день, часы в пробках, в большинстве случаев отсутствие помощи от мужа по дому, отсутствие адекватных недорогих садов – все это отделяет мать от ребенка на гораздо более долгий период, чем она хотела бы. Отсутствие гибкости, отсутствие нормальной социальной политики, отсутствие адекватной защиты прав работающей матери действительно заставляетделать выбор в пользу одного из путей.

Только не надо продавать мне, что эта неадекватность альтернатив – это мой свободный выбор! Или мое естественное желание посвятить себя полностью материнству.

Все мамы, и работающие и нет – амбициозны, все хотят статуса, достаточно посмотреть на смертельные схватки в мамских комьюнити. Тогда почему бы не признать, что то, что мы делаем – это естественно, и прекратить демонизировать работающих мам. Зачем вообще заниматься этой теологией, а не улучшением реальной жизни? Насколько бы было эффективнее, если бы вся энергия ушла не на порицание работающих мам, а на борьбу за улучшениеусловий, которые могли бы позволить им работать и иметь адекватный присмотр за ребенком одновременно?

Но почему же модная нынче теория материнства получила такую популярность? Почему глянцевые журналы манипулятивно позиционируют новую ценность «ты можешь позволить себе быть дома с ребенком». Мысль о том, что работать, имея маленького ребенка, ПЛОХО – теперь вдруг стала общепринятой истиной. «Чья жизнь важнее – твоя или ребенка» — это уродливое уравнение вдруг было подсунуто как единственный выбор. Выбор был очевиден – работающая женщина работает ЗА СЧЕТ времени с ребенком. Домохозяйство же – это «естественный» путь.

Однако если присмотреться к тем примерам, которые создают чувство вины ВСЕМ работающим матерями, то те, кто отказался от работы – это примеры чаще всего женщин, чьи мужья зарабатывают достаточно, чтобы содержать семью, оплачивать преподавателей, массаж и развивающие группы, психологов и логопедов и новые платья жены. Чувство же вины внедряется в тех, чьи зарплаты кормят семью, оплачивают посильную медицину, растущие цены на жилье, квартплату и детские сады.

Огромное количество мам с любимой и интересной работой ХОТЕЛИ БЫ работать, даже если бы муж и обеспечивал всю семью более чем достаточно. А самое плохое, что, так или иначе, не работающие мамы (или действительно радостно выбравшие стезю домохозяек, или ласково «выдворенные» с работы, чтобы дать место тем, кто готов пахать по 14 часов, или ушедшие под давлением мужа и общества, приглушившие свои мечты и амбиции «во имя»), опять же, вместо того, чтобы говорить о трудности и неадекватности ситуации, которая не позволяет женщинам БЫТЬ ТЕМ, ЧТО ИМ ХОЧЕТСЯ, СОВМЕЩАТЬ, набрасываются на мам работающих, «ну тех, которым, вы же понимаете, по большому счету вообще наплевать на своих детей».

А живуче это все потому, что за экстремально черно-белой альтернативой (100% материнство или 14 часовой рабочий день) не видно того, что в РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ альтернативой не является.

Вполне МОЖНО совместить ОБЫЧНЫЕ амбиции с ОБЫЧНЫМ материнством, если иногда не помогать плодить паранойю и перфекционизм, или хотя бы отслеживать в себе эти мании и страхи.

И вместо услужливо скрытых колкостей «я ратую за более внимательный подход к нуждам ребенка» (о, давайте же покажем пальцем на тех, у кого этот подход так явно менее внимательный), лучше бы потратить массу позитивной энергии на улучшение и упрощение той жесткой жизни, от которой этого ребенка так неусыпно нужно оберегать.

Стресс

Мысль вот какая.

Мы растем путем стресса. Если мышца не заболела, она не укрепится и не вырастет. Если не произошло выхода за зону комфорта — не произошло прогресса. Одновременно с этим известно, что долговременный и сильный стресс убивает. То есть «полезный» стресс — это стресс, который выводит за зону комфорта, но позволяет туда вернуться и восстановиться прежде, чем снова за нее выходить. Работает как с телом, так и с волей, умениями, навыками. Чтобы перестать стесняться, нужно перестать стесняться на 5 минут. Давясь и стесняясь, и постепенно привыкнешь к этому уровню дискомфорта, расширив зону комфорта, и снова будешь расти следующим шагом, и следующим шагом.

Так вот, возвращаясь ко всячески уважаемому мною современному родительству, получается, что совсем неплохо не «подрываться на каждый писк» в глобальном смысле слова. Иметь право на свое плохое настроение и нервы. Уставать. Уходить и отдыхать. Срываться иногда. Позволять ребенку время от времени оказываться вне зоны комфорта, в стрессе, вынужденным искать решение — и снова возвращаться в лоно безусловности, любви, принятия, тепла, восстанавливаться там. Если не выводить совсем, не будет роста. Если не давать восстанавливаться — не будет роста.

Так вот, раз мы растем через стресс, может быть «безусловная» любовь невозможна и не должна быть возможна в принципе (в силу того, что мы человеки, а не боги), и ее периодический срыв в условность и есть нужный дозированный стресс, и так и задумано природой. Как стерильность, которая в природе невозможна. Когда открыли бактерии, все помешались на стерильности, пока не выяснили, что с бактериями-то в разумном количестве — оно здоровее получается, хотя вот тиф и холеру лучше исключить.

Так и с безусловным родительством. Стараться быть богом вредновато. Периодически быть человеком — здоровее получается. Но унижение и дрессировку лучше исключить.

Эволюция личной истории

Cумбурная мысль, пока мозги мои были заполнены только праздниками и детьми и отдохнули от рацио и целей. Я тут прочитала, что согласно исследованиям, мы помним только 4%. Ну то есть люди описывали событие, а через 10 лет описывали его снова, и совпадало только 4%. А когда им обращали внимание, они говорили «странно, почерк мой, но не мог я этого написать 10 лет назад, я точно знаю, было по-другому». Так я к чему это. Если это так, то все истории, с которыми мы идем к психотерапевтам — эта наша выдумка. Почему-то нам так выгодно думать и таким помнить свое прошлое, чтобы настоящее было таким, как есть сейчас.

 

Наш организм постоянно компенсирует все свои недостатки. Если у нас падает зрение, у нас повышается слух. А если слух тоже падает, то вырастает подозрительность. Значит, своими «историями» мы достраиваем свою текущую жизнь до баланса. Если нам не ладится, то наша личная история объяснит, почему. Это не отрицает психологические травмы, это говорит о том, что нет некоего исходного «себя», к которому можно вернуться, отмотав на терапии обиды детства. Мы цельны в любой момент, и весь этот бред в нас — гармоничен нам текущим. И тогда, получается, что нет особого смысла пытаться отмотать жизнь обратно и подправить в детстве. Мы будем пытаться исправить выдуманное детство. Что-то конечно в нас изменится, непонятно, правда, что и зачем.

 

Можно по-другому. Действовать, без всякой мотивации и смысла. И вдруг появится мотивация и смысл. Неожиданный. Мы снова компенсировали. Родили новую историю себя. Записали ее в и итогах года. Разве это не свобода? Уехать в Индию, сажать бамбук и найти себя в ведах. И быть в балансе. Построить компанию, заработать миллион и найти себя в коучинге и быть в балансе. Это значит, что можно делать все — что угодно. И личная история подстроится. Это и есть свобода.

Это же классно, верно?