Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

“Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?”. “Как Саша с детьми, достаточно занимается?”, “А у тебя работа хорошая?”, “А начальник хороший?”, “А платят нормально?”, “А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?”, “А Сашина диета – это нормально?”, “А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?”.

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории “достаточно”.  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения “правильно” или “плохо”, я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так – такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на “она дура”, “он молодец”, “они все козлы”. Убрался в комнате – хороший мальчик. Стукнул сестру – плохой.

На поверхности – так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель “Они там все с ума посходили. Полыхаев” спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок – это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля – все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума – он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка – это язык чувств, и ответ, который ищут дети – это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка – это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия “я” – “я вижу”, “я понимаю”, “я чувствую боль”, “мне одиноко”, “мне больно”, “мне обидно”, “я счастлив”, “я рад”, “я запутался”, “мне стыдно” – и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка – это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом “а это вообще нормально?”.

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, “нуну, соберись, война, не такое терпели”. Да, в стрессе выживания мы отключаем многое – перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками “забей”, “не нагнетай”, “ерунда”. Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок “как маленький”, “воображала”, “хороший мальчик”, “ненормальный” – то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать – так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка – это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций – а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: “меня никто не понимает”, “хочется на ручки”, “просто хочется, чтобы обняли”.

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой “он просто маленький и глупый” куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан – сломан.

 

 

“Бедные ваши дети!”: пассивная агрессия в соцсетях

Когда гнев и раздражение можно выразить прямо, это неприятно, но просто. Если кто-то говорит “ты дура” – при всем негативе послания, мы все-таки четко понимаем, что это – агрессия, и можем принять решение в стиле fight or flight, или ответить тем же, или просто отказаться вступать в конфликт, оставив его на совести (не факт, что присутствующей).

Однако большинство воспитанных людей держат прямую агрессию под запретом. Чувство же от этого никуда не девается, и посему мы имеем 500 комментов пассивной агрессии под колючими постами.

Почему пассивная агрессия намного тяжелее? Во-первых, потому, что она манипулятивна, и по сути не дает морального права ответить прямой агрессией, не платя за это своим самоощущением воспитанного человека. Иногда она так красиво завуалирована, что зачастую сложно ее выловить, но оставляет ядовитое послевкусие. Это манипуляция, цель которой – слить раздражение и ощутить превосходство.

Словесное насилие – это любые выражения, направленные на то, чтобы принудить нас почувствовать себя хуже. Пассивное словесное насилие – это те же выражения, которые лучше или хуже замаскированы под что-то иное. Но маскировка не меняет сути, и именно поэтому, мы зачастую не можем найти, в чем подвох, но ощущаем, что на нас напали.

Конфликт развивается по сценарию – завуалированное унижение – “ачотакова” – “она сама себя высекла”. То есть агрессор сначала осуществляет скрытое нападение, потом пытается доказать, что он не нападал (“я просто высказываю мнение”), а потом сваливает вину за обиду обратно на жертву.

КАК УЗНАТЬ?

Как чаще всего маскируется пассивная вербальная агрессия:

  1. Прямое отрицание сказанного путем обесценивания: “Чушь какая”, “Бред пишите”, “да ну, ерунда”, “фигня”.
  2. Косвенное отрицание сказанного путем фальшивого выяснения источников:  “Ссылки в студию”, “С чего вы это взяли”, “Кто вам это сказал”. Агрессор берет на себя право встать в позицию отчитывающего преподавателя и требовать объяснений.
  3. Уличение в скрытых мотивах: “Непонятно, чем тут хвастаться”, “можно было и не выпендриваться”, “ну купите себе медаль”. Агрессор считает, что уж он-то уличил вас в низости, и это необходимо открыть миру.
  4. Уличение в предполагаемом вранье: “А сами-то небось”, “знаем мы”.
  5. Навязывание чувства вины: “а дети беженцев меж тем голодают”.
  6. Прямая рекомендация как жить: “Лучше бы”, “Надо быть проще”, “Забейте”, “Да радуйтесь лучше”, “будьте добрее”, “мужика вам надо”,  и все, со словом “надо” в начале.
  7. Косвенная рекомендация как жить со ссылкой на некую истину: “все нормальные люди”, “а вот настоящая женщина”.
  8. Фальшивое сочувствие: “мне вас жаль”, “бедные дети”.
  9. Кликушество: “а потом удивляются”, “чего ожидать”, “вот так и вырастают”.
  10. Навязанное нелестное сравнение (белое пальто): “Это что, а вот у”, “а вот я никогда”.
  11. Обесценивание: “ну и что с того”, “и кому это нужно”, “и зачем вы это пишете”, “это и так всем известно”, “тоже мне”
  12. Косвенное осуждение: “такие как вы”.
  13. Непрошеная диагностика причин: “а все потому, что”, “ничего удивительного, ведь вы же”.
  14. Грамма-наци. Давать публичные комментарии об ошибках другого так же этично, как публично комментировать пятна на галстуке.
  15. Просто проекции, зачастую не имеющие никакого отношения к вам и сказанному. Отличаются они тем, что не имеют вообще никакой логической связи с сказанным вами, но при этом являются агрессивными, и говорятся вам, ставя вас в позицию оправдания.
  16. Разговор об авторе в третьем лице в прямом комментарии: “такие всегда”, “она просто”.
  17. Отказ в праве на реакцию после пассивной агрессии: “такие как она просто хотят выделиться, но спорить не буду, мир дружба жвачка”.
  18. Троллинг – писать не буду, он настолько понятен, что его уже можно считать прямой агрессией.

Почему все эти пассы я причисляю к пассивной агрессии? Потому что они а) пытаются выдать себя за заботу, внимание, дискуссию, меж тем являясь скрытым сливом эмоциональной агрессии. б) преследуют цель унизить адресата и возвысить говорящего и в) делаются без запроса.

Характерной чертой является отсутствие “Я” в большинстве (ведь автор пытается не быть агрессором), высказывания идут как бы от лица “всех”, безлично.

 

КАК РЕАГИРОВАТЬ?

Я реагирую так:

  1. Обозначаю, что считаю происходящее агрессией в Я-сообщении. “Мне неприятно, когда вы”, “Я не люблю, когда”.
  2. Если классический виток агрессии продолжается в стиле  “ачотакова”, “я просто высказываю мнение”, “где вы увидели” – могу пояснить, что задело, какое именно строение фразы, оборот, непрошеный совет мне неприятен. Иногда люди готовы слышать, я лично готова слышать, когда кого-то обижаю.
  3. Если виток агрессии продолжается в стиле “не надо быть такой чувствительной”, “это ваши проблемы” – отвечаю, что мое дело обозначить, ваше дело услышать или нет. И выхожу из беседы. Иногда выхожу раньше. Иногда даже не обозначаю, когда общий уровень собеседника позволяет предполагать, что это стандартный стиль общения.

КАК ОТЛИЧИТЬ ОТ ИСКРЕННЕЙ ЖАЛОСТИ, ИНТЕРЕСА, БЕСПОКОЙСТВА?

Человек, желающий искренне помочь, но выразившийся в агрессивной манере, скорее всего услышит вас и или извинится, или переформулирует. Если же он пошел на второй или третий виток агрессии “имею право на мнение”, “тут не на что обижаться”, то см. пункт выше.

КАК НЕ БЫТЬ АГРЕССОРОМ?

Мне помогает остановиться и подумать о своих целях. Если моя цель – выразить эмоции гнева и возмущения, то постараюсь остановить себя, и дойти до более значимых целей.

Если моя цель таки “помочь”, сделать мир лучше, так сказать, то это вынуждает остановиться и задуматься, КАК написать так, чтобы тебя услышали. Моя цель меняется от выражения своих эмоций на достижение диалога, в котором тебя услышат.  Приходится несколько раз проговорить в голове ответ, прежде чем нащупаешь нужные, искренние слова. И тогда рождается что-то вроде:

“Я понимаю вашу позицию, но мой опыт не позволяет с ней согласиться”. (высказать несогласие прямо)

“Не хочу лезть с советами, но в такой ситуации мне помогло то-то и то-то, если хотите, я могу рассказать” (отдать право получить совет или нет)

“Я читала одну книгу, там говорилось” (без совета прочитать)

“Я не могу сравнивать, у нас разные ситуации, но в моем случае…” (прямой отказ от сравнения, личный опыт)

А если нет сил сдерживать праведный гнев, то хотя бы признать его:

“Я знаю, что звучу осуждающе, но для меня это ужасно” (я сообщение, признание своей агрессии).

 

Ну и напоследок. Никто из нас не ангел, и я периодически язвлю и сливаю. И, зная об этом, начинаю с себя. Умение говорить о несогласии уважительно и прямо – это возможность наполненной, интересной дискуссии, которой в формате “кто прав” никогда бы не случилось. А это – богатство.

Язык доверия

Дядька мастер красил стены в коридоре. Дядька мастер был болтлив и добродушен, немедленно порасспросил меня про отпуск, детей и погоду в Испании, пошутил что-то басовито, и мои дети обвисали вокруг него и мешали ему красить стены.

И вот уже Тесса тащит ему показать свои рисунки, и я слышу, щебечет что-то, и на вопрос “что интересного вы выучили в школе” вдруг взахлеб, на прекрасном английском, рассказывает содержание всех их уроков.

При этом, на любой мой вопрос “что вы в школе сегодня делали” обычно отвечает сжато, двумя тремя словами.

 

И я вот что поняла.

Язык у ребенка – это не только условность речи. Это – весь мир. Весь русский мир существует в семье, и ему нет места в школе. А школьный мир существует только на английском языке. И ему нет места в семье. Он прекрасно выплескивается в других Англичан, но мой язык общения с ней отделяет меня от этого, ее мира. Не потому, что я взрослая, или мама, а потому что я не говорю на языке этого мира.

Creepy crawlers которые она изучала на уроке, не существуют в нашем с ней мире. Она не переводит, она живет в 2 мирах.

 

Вот и подумаешь. Доверие или сохранять русский язык. Потому что дальше в нашем с ней мире не будет очень многого, что для нее рождено и существует только на английском.

 

А еще мне подумалось, что это не только проблема двуязычных детей. Это проблема вообще общего языка. Пусть даже он у обоих русский. Не отдельного родительского языка, который течет мимо ребенка, в стандартных фразах и интонациях, как вещание советского информбюро, и ее языка, в котором мир совсем другой, и слова значат другое, эмоционально.

Интересно, как часто, говоря с ребенком, мы говорим с ним на одном языке.

Думаю, вот сколько говорим, на столько и доверия можем рассчитывать.