Эмпатия, и с чем ее

Друг! Не кори меня за тот
Взгляд, деловой и тусклый.
Так вглатываются в глоток:
Вглубь — до потери чувства!

Для меня было открытием узнать из книги Нобелевского лауреата Даниэля Канемана “Думай медленно, решай быстро” (кстати, какой неприятный рекламный перевод, в оригинале книга называется “быстрое и медленное мышление”), что та часть мозга, в которой рождаются наши чувства, не имеет связи с той частью мозга, которая продуцирует речь. Иными словами, чувства (в отличие от мыслей), рождаются бессловесными. В этом – корень искусства, чтобы передать чувство – нужно найти образ, вызывающий такие же чувства. Образы – это язык чувств.

И вот что получается: параллельно со всякими умными мыслями, этой стройной и прозрачной рекой фактов, построений, логики, в нас постоянно течет темная и бессловесная река чувств. Умение их выражать – это всегда приобретенное умение. Инструменты, которыми их выражают – это всегда приобретенные инструменты.

Когда Цветаева пишет “вглотнуться в глоток” – мы интуитивно понимаем, что она хочет сказать, хотя слова “вглатываться” не существует в словаре. Это язык искусства, язык, помогающий нам говорить языком чувств.

Способность к эмпатии врождена у человека, отсутствие эмпатии считается психическим нарушением, такие люди обычно неспособны различать собственные чувства. Чем больше мы способны понимать свои чувства, тем больше мы способны понимать чувства других. Это одна и та же способность, в разных направлениях.

Так в ткань врабатываясь, ткач
Ткет свой последний пропад.
Так дети, вплакиваясь в плач,
Вшептываются в шепот.

Когда мы общаемся с ребенком посредством эмпатии, мы помогаем ему с инструментами. От нас он узнает, что вот это ощущение – это ярость, а вот это – гнев, а вот это – обида. Когда я читала детям Денискины рассказы, они заглядывали мне в лицо и спрашивали “мама, почему ты плачешь?”. С искренним любопытством и интересом человека, открывающего непонятное явление. Те слова, от которых у меня сводило горло и лились слезы не вызывали у них таких чувств. Они изучали мое лицо, как пристрастные исследователи.  А потом им стало 7 лет и губы у них начинали дрожать, и в глазах появлялись слезы. Они доросли до сложности чувства, и смогли понять.

– Я не люблю, когда Данила плачет, – говорит мне Тесса.

– Потому что громко?

– Потому что мне тоже хочется плакать.

h0ltog1t_0o-rhendi-rukmana

Эмпатия – непростое и небыстрое умение, она предполагает осознанность чувств и способность отделить свои чувства от чувств другого человека. Маленькие дети не умеют и не должны уметь этого делать. В раннем возрасте они идентифицируются с чувствами (замечали как они почти механически повторяют смех или плач там, где им может быть не очень-то смешно и не очень-то грустно?) и учатся, повторяя наши способы. Когда мы говорим трехлетке “иди пожалей маму”, и он подходит и “жалеет” – он не жалеет. Он повторяет то, что следует за командой “пожалеть”. Надо подойти, обнять, погладить, сказать “ты самая лучшая мамачка я тебя очинь лублу”. У него есть инструмент, но нет эмпатии. Она созреет гораздо позже, и созреет она не из этих инструментов, а из понимания его собственных чувств. А оно, в свою очередь, родится из эмпатии родителя. Из его слов “ты обижен”, “ты сейчас ненавидишь своего брата”, “ты жутко злишься и чувствуешь вину”.

Так вплясываются… (Велик
Бог — посему крутитесь!)
Так дети, вкрикиваясь в крик,
Вмалчиваются в тихость.

Вот это вот естественное развитие, сначала управление инструментами, потом, постепенно, через понимание себя, через отделение своих чувств от других, которое приходит с этим пониманием, постепенно приводит к осознанности чувств и способности проявлять эмпатию. Но это естественное развитие можно остановить.

Сначала на стадии инструментов: запретить выражение чувств. Запретить под угрозой отъема любви, самого ценного для ребенка. “Не сметь так говорить про брата”, “прекрати плакать, что ты как маленький, как не стыдно”. Так как общество не поощряет публичные истерики взрослых, тут поселяется страх, сродни страху “в институт пойдет в подгузниках”, “так и будешь до 20 лет с ложки кормить”. Могу заявить со всей ответственностью – дети усваивают, что приемлемо, а что нет, так же легко, как перестают сообщать всему миру, что они покакали, или бегать без трусов. Они не большие дураки в считывании невербалки окружающих, дайте уж им кредит доверия.

Далее, на стадии осознания своих чувств. “Ты же очень любишь бабушку”, “не смей так  говорить, ты любишь своего братика”. Так как чувства невозможно изменить ни волевым усилием, ни приказом мамы, дети просто строят очень путаную картину, в которых ощущение, которое мы все испытываем при ненависти, почему-то называют любовью. А потом вырастают в “люблюнимагу” к абьюзеру. Как, почему, в каком классе школы она усвоила, что вот это чувство страха потери и зависимости называется любовью? Вот в этом.

И самое главное и частое – на стадии отделения чувств от себя. Собственно, этой стадии может вообще не случиться, если родители сами считают, что их чувства – это они. “Как тебе не стыдно, что ты за человек такой, так говорить!”, вот эти все “ты жадина”, “ты бесчувственный и злой”. Понять и принять концепцию, что можно испытывать любые чувства, и это не значит, что мы ужасны и виноваты – не так легко и взрослым, что уж тут говорить о детях. Эмоционального взросления не может случиться, если мы считаем себя уродами, когда испытываем чувства, которые относим к уродским. Собственно, способность отделить свои чувства от себя и есть показатель эмоциональной взрослости. И ко мне она пришла только ближе к 40, и очень постепенно.

Если мы не можем отделить свои чувства от себя, то естественно появятся всякие слова типа “индульгенция”, “потакание”. Если я – это то, что я чувствую, то я становлюсь недостойной тварью с завидной регулярностью. Но если я знаю, что это всего лишь чувства, темная река внутри, что это не меняет меня, моих целей, ценностей и решений, то у меня появляется возможность подумать – а чего это я, собственно, хороший человек, испытываю ненависть к своему ребенку? И как только я смогла подумать в такой плоскости – я уже отделила. Чувства перестали быть единственной реальностью, они стали симптомом чего-то. У меня появилась минутка на вот это вот размышление “мамачки мои, вот это дааа, и это я так чувствую? чегойто?”. Минутка, в которой рождается ответственность. Возможность выбирать ответ. Возможность не проорать “ты урод испортил мне всю жизнь”, а выйти и подышать. И еще подумать.

Сама способность понимать амбивалентные чувства возникает у детей к 9 годам. И если продержаться и не клеймить чувств ребенка из нашего собственного страха ужасных чувств, за которые стоит испытывать вину, то ваш ребенок вас удивит.

Выяснится, что вовсе необязательно вменять ему эту самую вину в воспитательных целях.

Выяснится, что он все понял и так.

Так жалом тронутая кровь
Жалуется — без ядов!
Так вбаливаются в любовь:
Впадываются в: падать.

Стихи (с) Марина Цветаева

Вашу бы энергию, да в мирных целях

Давеча участвовала в нескольких  дискуссиях. Приведу несколько примеров цепочек диалогов (не моих), которые и привели меня к этой статье.

Садики вредны —- а мой ребенок ходил в садик и ему нравилось! —- ну дети разные, но все же ребенку лучше с мамой —- а что вы прицепились к мамам, на них и так все бочки катят, как будто папы нет —- папа не заменит маму, у нее предназначение —- а говорят о деревне привязанностей, разве нет?! —- но до трех лет лучше не работать —- кому лучше? а если семья загибается и мама в депрессии? —- ну если мама в депрессии, тогда конечно лучше без такой мамы —- а вот я была в депрессии, так что, мне было лучше умереть?

И так далее, и так далее, и так далее. Триггерные темы – грудное вскармливание, роды, прививки, садики, домашнее обучение, наказания. Каждая сторона совершенно уверена в своей правоте. Снова и снова, оттачивая мастерство пассивной агрессии, идут Великие Мамские Войны 21 века.

Gossiping Cartoon Vintage Girls
Gossiping Cartoon Vintage Girls

Внесу свой вклад в построение Мира в мире.

Предложение 1: Поменять норму языка.

Каждый раз, когда речь идет о мамских темах, перестать их называть мамскими, а начать называть “родительскими”. Везде, где на автомате мы говорим “мама” – начать говорить “мама или папа”, кроме случаев, когда папа физически не в состоянии эту функцию выполнить. Язык – живая штука, и так меняются нормы языка, и меняются нормы мышления.

 

Предложение 2:

Спорить на холиварные темы в согласованных шкалах “эффекта”, “частоты”, “возможности” и “объекта”.

  1. Шкала частоты (всегда, часто, иногда, изредка, в исключительных случаях, никогда);
  2. Шкала эффекта (смертельно, опасно, вредно, бесполезно, неприятно, нейтрально, приятно, полезно, необходимо, обязательно)
  3. Шкала возможности (невозможно, возможно)
  4. Шкала объекта (для ребенка, для семьи, для окружающих). Ведь ребенок не живет в вакууме, а только в среде семьи, и поэтому говорить только о нем – некорректно.

Будем честны в отражении частоты, возможности и эффекта всех холиварных тем:

“Садики часто бывают возможны для ребенка, иногда приятны для ребенка,  и полезны для семьи. Иногда садики бесполезны для ребенка,  и в исключительных случаях могут быть вредны для ребенка, но часто отсутствие садика невозможно.”

“Грудное вскармливание на людях часто приятно для ребенка и мамы, и иногда необходимо для ребенка и мамы, но изредка бывает неприятно для окружающих”.

“Прививки часто полезны для ребенка и для семьи, и иногда необходимы для окружающих, но в исключительных случаях могут быть опасны и даже смертельны для ребенка. Отсутствие прививок часто может быть полезным для ребенка, в исключительных случаях может быть опасным и даже смертельным для ребенка, но при этом вредно для окружающих.”

“Искусственное вскармливание часто возможно для ребенка, и часто возможно и приятно для семьи. Грудное вскармливание всегда полезно для ребенка, но иногда невозможно для семьи.”

“Совместный сон часто полезен для ребенка и для мамы, и иногда вреден для мамы, и иногда невозможен для мамы. Раздельный сон иногда вреден для ребенка, часто нейтрален для ребенка, иногда необходим для мамы.

Споры отсылать к выяснению статистических погрешностей “иногда” vs. “в исключительных случаях”, пусть там бьются за доли процентов.

Предложение 3:

Для всех, пропавших в гонке за звание “радивой матери”, ввести официальные награды. Причем они должны быть такие прям помпезные,  золотые эполеты на фоне белоснежного мундира,  и ордена, ордена. Предлагаю на каждый вброс “девочки какой кошмар вчера тупая мамаша выгуливала ребенка в соплях опять”, не вступая в прения, сразу награждать передовика 8-й медалью “я лучшая мать”, звездочки ему на погоны уровня генералиссимуса, и почетная грамота подписанная Мизулиной. Потребность в торжестве проще удовлетворить проактивно, мне кажется. Пусть носят.

Предложение 4: 

Сделать волонтерскую программу спонсорства социальных перемен для социально активных граждан. Таргетинг в соц. сетях и все такое. Ключевые слова “мамаша”, “гв – это самое лучшее для вашего ребенка” – только высказался в формате, как тебе десяток петиций на подпись, сбор подписей, участие в пикете местным властям. Энергию же грех не использовать во благо. А так глядишь, сторонница ГВ вместо очередного “вы просто ленитесь дать лучшее своему ребенку” добьется организации материнских комнат на предприятиях, или бесплатную аренду молокоотсосов работающим мамам.

Предложение 5:

Ввести в курс уроков по беременности и родам следующее обязательное упражнение.

Глубокий вдох. Медленный, глубокий выдох. Сказать “Я вас поддержу. Мы все через это проходим. Вам бывает очень трудно, но Вы самая лучшая мама для своего ребенка”. И зубрить. И зубрить. Чтобы от зубов отскакивало именно это, а не “зачем вообще такие детей рожают”.

У меня все.

 

Моя молитва

Мы с детьми гуляем по Амстердаму, они не хотят идти ни в магазины, ни в рестораны, а хотят скорее в апартаменты в свои телефоны и видео, и мне до слез больно, что они как будто утекают сквозь пальцы, как роса, и еще лет 5-7 и им перестанет быть со мной интересно совсем. Я хочу видеть их глаза, говорить, слушать, трогать, быть рядом, хочу не потерять эту ниточку доверия в глазах, я вырываюсь на их концерты и футбольные матчи, но я не могу разорваться и быть рядом всегда, да и не хочу, если честно. Но я хочу меньше уставать, и больше хотеть быть вместе, и меньше хотеть одиночества, и меньше хотеть своего. И это разрывает меня на части.
 
В июле заканчивается моя работа, и сразу станет не на что жить. И нужно срочно искать что-то взамен, потому что денег с бизнеса будет недостаточно, и если я начну их вытаскивать, я перестану расти. И я так хочу этот бизнес, так же сильно, как хочу быть лучшей мамой своим детям, и не готова его отдать очередной работе, не готова еще жить в кабале двух рабочих мест, медленно самоубиваясь от недосыпа. И я не готова поступиться и сесть на экономию, и перестать ездить в Амстердам и кататься на лыжах, и жить на дрянных дешевых продуктах – потому что мне не ведомо смирение. И это разрывает меня на части.
 
Я хочу новый, чистый, светлый дом, до слез хочу время на себя, время выдохнуть, хочу писать не от того, что сроки поджимают и всем должна, хочу ходить на танцы или играть в театре, хочу рисовать, устроить сад, подобрать занавески, испечь торт, хочу ходить на спорт без отвращения и усталости, отьедая уже от и так отсутствующего сна, хочу легкости, готовить вкусное и подбирать платье к выходным. Но я не готова ни минуты отобрать ни об бизнеса, ни от благосостояния, ни от детей, потому что всем им и так не достает.
 
Я хочу, страшно, до слез, хочу всего одновременно, и ничем не готова разумно поступиться. Разве только здоровьем. Мне некому жалиться – вокруг меня хрупкие люди. Мне некому молиться – я не верю в богов.
Я собираюсь, снова и снова притягиваю себе весь свой мир, роняя, недобирая, пытаясь унести, удержать, не отдать, не разорваться – и молюсь. Молюсь себе.
photo-1427805371062-cacdd21273f1
Выдержи. Ты сможешь. Дай сил. Дай сил. Осталось не так много донести всех своих детей, всю свою любовь, все свои мечты, все свои цели, никого не отдать, никем не поступиться – пусть неидеально, пусть ранено – но не отдать, только не отдать ничего. Осталось немного. Каких-то 20-30 лет. Ты добежишь до конца, донесешь и упадешь замертво. И станет совсем легко.
Я спрашиваю себя – а разве не хотела бы ты иную жизнь?
Но я ничего не готова отдать. И мою жизнь, мой характер, все мои трещинки не готова отдать тоже. Поэтому так.

Со мной так можно и нужно

Одну вещь заметила: каждый раз, когда я пишу что-то по теме принятия решений ребенка, я всегда получаю с десяток комментариев “вот меня не заставили в детстве, и я жалею”.

Вон и муж собственный говорит “вот не заставили меня в детстве английским заниматься, я его и не знаю”. При этом его заставляли заниматься скрипкой, к которой он не притрагивается, и тоже вроде все правильно.

И я всегда просто проходила мимо таких комментариев, так,  просто один из вариантов “в моей смерти прошу винить Клаву К.”, переложение ответственности на родителей и все такое обычное.

А сейчас я решила вдуматься.

Вот взрослый человек, которого  не заставили заниматься скрипкой. Он не хотел, и его не заставили. Он жалеет.

Вот ребенок, который не хочет заниматься скрипкой. Вот стоит девочка лет так, например, 8, и не хочет. Какое оно, это нехотение?

Вот она стоит у рояля, а учитель делает неприятное лицо и ей выговаривает. И ей хочется расплакаться, и стыдно, и она краснеет до корней волос, давится голосом и молчит. Вот ее подушечки пальцев на струнах. Измятые, больно. Вот плечо, оно устало. Рука, затекла. Вот мама, кладет трубку, говорила с учителем, сердитая, чужая, ругается, от этого хочется не быть. Вот солнце за окном, и крики, и подружки качаются на качелях, а она стоит и пилит. Вот эти однообразные, скучные звуки. Вот кролик нарисованный, секретик ее, со вчерашней ночи, который ждет ее в спальне, чтобы дорисовать и пошептаться, но ей нельзя. Вот ноты, черными букашками в глазах, разбегаются, в сердце тяжело – она опять не помнит – “почему ты не помнишь, ты что, ОПЯТЬ забыла?!” – и букашки нот расплываются в набегающих слезах, и она молча пилит и ждет конца урока. Она не хочет играть на скрипке.

Ее нужно было заставить. Как это, когда заставляют? На что это похоже?

Может быть на ложку, ложку с противной холодной сопливой капустой из щей, соленой от слез, которую, давясь, глотаешь под крик “а ну-ка доела немедленно!!”.

Может быть на бетонную плиту на ссутулившихся плечах, когда стоишь под криком “проси прощения, или я с тобой не разговариваю!!” на сбивающееся дыхание, на стыд, с которым выдавливаешь ненавистное “я больше не буду”?

Может быть на звон в голове от захлопнутой двери, на душащие слезы, на жар из глаз, когда убегаешь в комнату и бьешь кулаками по кровати, рыдая и кусая подушку, только что бы не доставить им удовольствия, а потом, сломанный и смирившийся, идешь и моешь этот чертов пол, без которого не выпустят гулять.

Может быть на все клятвы отомстить, когда лишили дня рождения из-за вранья про двойку на контрольной? Может быть на все фантазии как ты умер, и тут-то они и поняли, какими слепыми, глухими и глупыми были, как не любили и не понимали, и ты такой мертвый и трагический, и только в мечтах они вдруг сказали “боже мой! это же мой ребенок! что же я делаю!?”.

 

И вот стоит этот оставшийся в прошлом ребенок и не хочет заниматься скрипкой. И вот стоит эта оставшаяся в прошлом мама и “заставляет”. Кричит. Обвиняет. Шантажирует. Унижает. Винит. Требует. Обзывает. Давит. Насилует.

photo-1423278220277-c63a9688ec90

И вот современный взрослый человек вспоминает и жалеет, что так с тем ребенком, им-ребенком, не поступили. Что он не пережил унижения, стыда, ярости, обиды. Что его не ломали, не насиловали. Что надо было, ведь были вещи поважнее того ребенка, скрипка там, или английский.

Потому что… тот ребенок этого заслуживал? был ленивой, тупой скотиной? не понимал своего счастья? не знал, чего он хочет? с ним так было можно и нужно?

Как так, что в мире оказался ребенок, пусть далеко в прошлом, с которым так можно и нужно? Как так, что взрослый верит, что с ним так было можно и нужно?

Кто вам об этом сказал?

 

Когда все с ног на голову

Я постоянно сталкиваюсь в русскоязычном интернет-общении с одним интересным феноменом: люди друг другу настоятельно рекомендуют, что должно чувствовать. Это при том, что чувства мы можем в лучшем случае осознать, когда они случились, попытаться подавить или проигнорировать, когда они случились, но мы не можем ими управлять. Они просто рождаются, а потом проходят, как роды. Если это утверждение кажется неверным, попробуйте немедленно кого-то полюбить, или вот прямо сейчас испугаться. Мы можем посмотреть жалостливое кино или фильм ужасов, зная, что это вызовет в нас чувства, но мы не можем вызвать чувства сами по заказу. Поэтому советы “что вы злитесь?”, “лучше порадуйтесь”, “нечего обижаться”, “да не грустите”, они не только обесценивающие, они еще и утопические.

Не будучи в состоянии решать, что нам чувствовать, мы зато в состоянии решать, как нам действовать. Можно испытывать какие угодно чувства, но человек в состоянии регулировать свою реакцию. Так вот, на фоне нереального запроса чувствовать по заказу собеседника, параллельно живет феномен признания неспособности действовать согласно ценностям, а не чувствам. “Ну что вы хотите, он же мужик, вот и взбесился”. “Ну была расстроена, наговорила гадостей, что ж тут взять”. Дело даже не в том, что все мы человеки и можем не справляться (и я в их числе), а в перевертыше того, на что мы влиять не можем (чувства), и того, на что мы влиять можем (действия). А ведь именно эта короткая пауза между вспышкой гнева и решением не выливать этот гнев – и есть ответственность. С ног на голову.

photo-1453974336165-b5c58464f1ed

Далее по кругу: ответственность явно перепутана с  чувством вины. В общем неудивительно, если мы не справляемся с задачей чувствовать наказанную радость, и одновременно считаем, что бессильны и ничего не можем изменить в том, как живем. Единственный выход из этого – чувство вины за этакую свою корявость и никчемность.  Ответственность – это состояние, наполняющее энергией, дающее нам возможность поступать согласно ценностям и целям, а не влачиться на поводке своих гормонально-эмоциональных реакций. Вина – чувство деструктивное, энергию отьедающее, чувство своей неадекватности. Ответственность дает право исправить и изменить, вина требует наказания. Отсюда формула “раз я так чувствую, я плохая мать”. А могло бы быть “я так чувствую, но стараюсь поступать по иному, поэтому я хорошая мать”. Вина и ответственность – с ног на голову.

Поговорим о “я хорошая мать”. Когда я в текстах пишу что-то подобное, я получаю большое количество комментариев с словами “кичиться”, “соревноваться”, “выпячивать”, “демонстрировать”. “Гордиться можно только поступками, а не тем, что вы русский человек” – написали мне недавно в посте про русский менталитет. Вообще-то согласно словарю гордость – это “наличие самоуважения, чувства собственного достоинства, собственной ценности”, в вовсе не почетная грамота со списком достижений. Поэтому я горжусь своими детьми в принципе, а не тем, как они играют на скрипке или какую медаль принесли с соревнований. Гордость напрочь перепутана с тщеславием и гордыней, что неудивительно – о какой гордости может идти речь? Разве по кругу виноватое, несправляющееся с чувствами и неспособное ничего изменить существо может гордиться собой… просто так?

И вся эта перекошенная структура, в которой чувства перепутаны с делами, ответственность с виной, а гордость с тщеславием, обрушивается всем своим воспитательным масштабом и на детей. Им нельзя злиться, расстраиваться и обижаться, но зато можно переложить ответственность за уроки и собранный портфель на маму (что с них взять!), их надо контролировать, лишая их ответственности, но можно винить за проколы, и гордиться им пока тоже совершенно нечем, особенно если в четверти тройка и в комнате бардак, ведь уважение нужно заслужить, верно? Разве можно уважать писающегося крикливого трехлетку? Или, может быть, так же, как свобода перепутана со вседозволенностью, принятие – с потакательством, мягкость со слабостью, твердость – с хамством, уважение у нас перепутано с …?

Потреты – 3

У него нервные пальцы, он постоянно что-то крутит в руках. Это иногда раздражает. Когда он говорит, он наклоняется к собеседнику и смотрит в глаза, он программирует, он убедителен и гипнотичен. Просто я знаю его 26 долгих лет и поэтому на меня не действует. У него уверенные интонации, даже если он понятия не имеет, о чем говорит, и поэтому ему всегда верят. Он рисовщик и денди, но ему это идет. Он носит много серого и заматывается большими теплыми шарфами. Он упрям ужасно, еще хуже меня, и жуткий спорщик. Он очень добр, раним, великодушен и сентиментален, хотя не показывает. Он выдумщик и романтик, его девушкам можно позавидовать. Он любит ходить пешком, то есть он скорее бегает, чем ходит, он всегда бежит. Он похож на нервного, быстрого, неокрепшего олененка. Он единственный мужчина, который готовит мне ужин, когда я приезжаю. Он нежно гладит кошек. Он всегда поможет. Он пишет музыку. Он дарит мне больше цветов, чем все мои мужчины вместе взятые. Он профессионал в своем деле и мне приятно им гордиться и понимать, что однажды, и очень скоро, он меня обгонит. И хотя мы не так много говорим по душам, и во многом не сходимся, он очень близкий мне человек.

Я за него порву кого угодно. Он же брат мой.

Есть такая работа

Вот когда я работаю мамой, я ловлю себя на том, как же много постоянного труда мне приходится вкладывать в роль психолога по отношению к детям.

Почему это труд, почему он не становится просто частью жизни с детьми? Нерефлексируемой, расслабленной жизни?

Популярная психология вынесла в массовое знание нейропсихологические особенности формирования детского мозга, теорию привязанности, теорию поэтапного формирования и ближнего круга, активное слушание, и так далее, и так далее.

Большинство из нас не были воспитаны с этим фоновым знанием. Никто не боялся подавить наши инстинкты исследования, нарушить привязанность, убить мотивацию, создать невроз, задавить самооценку. А мы теперь все это знаем, и знаем про собственную самооценку, и неврозы, и мотивацию, и страхи, и хотим как лучше.

Вот поэтому я работаю психологом своим детям. Поэтому это работа. Из-за хора бабушек в голове. Я работаю, когда говорю “малыш, посмотри на меня, ты устал сейчас и раскричался от усталости, тебе просто пора спать” вместо “хватит орать марш в свою комнату”, когда говорю “ой как жалко, ты так старалась” вместо “а я же тебе сто раз говорила!”, когда говорю “иди поцелую коленку, ничего, попробуй еще, я помогу” вместо “а что ты хотел, лазишь где попало”.

Все мои несказанные “пошел отсюда паршивец!”, “тебе это совершенно не идет”, “господи какая чушь!”, “хватит хныкать как девчонка”, “ой нашел чего бояться, позорище”, “пока не сделаешь, я с тобой не разговариваю”, все битвы с 4 летними упрямцами, в которые я нашла в себе силы не вступать, вся это ежедневная работа – понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавить, но поступить правильно – это работа. Ра-бо-та.

 

photo-1433209980324-3d2d022adcbc

Мне хочется надеяться, что хор в голове моей дочери будет говорить что-то иное. Что ей не придется разделять автоматическое и правильное. Что она просто сможет со своими детьми жить, не думая, не борясь с собой, не работая. Жалеть, не подавляя желания высмеять, принимать, не подавляя желания отвергнуть, обнимать, не желая внутри оттолкнуть.

Это работа на всю жизнь. Она постепенно становится легче, как становится легче тренированному телу. Но нельзя тешить себя иллюзией, что внутри ты изменился, ты просто научился с этим жить.

Слом шаблона – это бесконечный труд, и никем неоцененный. Чего мне стоило НЕ поступить так, как требуют инстинкты, не сможет понять моя дочь. У нее уже есть инстинкт подойти и обнять, когда я ругаюсь. У меня его нет. У меня есть труд подойти и обнять, когда она ругается.

В преддверии материнства

Когда-то в далекой юности я пребывала в полной уверенности, что выбор мой – свободен и бесконечен, и я занималась тем, что умею и люблю, – я становилась тем, кем хотела, я сбывала мечты. Однако, вот мне 32, и на носу «материнство», и мое совершенно ясное понимание, что работа, интересы и ребенок друг другу совсем не мешают, теперь выстаивает Кибальчишом под градом информации о том, как я не права и ничего не понимаю.

Но когда ты сама подлый манипулятор, то очертания чужих манипуляций проступают яркой сеточкой в этом мутном потоке «мамских войн», как их правильно называют.

Что же мы имеем: распространенное мнение о том, что женщина совершает свободный выбор между материнством и карьерой. Кто-то решает отказаться от карьеры и посвятить себя материнству (тут обычно добавляются приятные эпитеты типа «такому естественному»), а кто-то ценой своего общения с детьми и немалыми деньгами за уход за ними покупает себе возможность продолжать заниматься любимым делом (вторая часть выбора обычно снабжается уже не такими приятными эпитетами и сравнениями).

То есть мне, свободомыслящей гражданке, пытаются продать нагора развод на «черное и белое» и подсунуть выбор, который на самом деле выбором НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. Ни одно, ни другое альтернативой не является, и быть ей не должно. Меня, нормального и полноценного человека хотят разделать на две половинки, и заставить выбирать, какую из них гнобить, называя это свободным выбором – от чего мы откажемся сегодня, цену какой стороны своей души мы должны заплатить, и более того, почему собственно должны?

Хитрость подставы заключается именно в неадекватности альтернативы, которая искусственно предлагается в качестве выбора:

Сами мы не местные, и я, конечно, дико извиняюсь, но то материнство, которое я своей малоопытной в этих делах головой вижу пропагандируемым и распространяемым повсеместно – это, мягко говоря, больше похоже на легкую форму паранойи.

Икона идеального материнства, пропагандируемая в 21 веке – это женщина, настолько погруженная в ребенка, настолько от него неотделимая, что она сама – ее душа, мысли, тело – практически исчезает как самость. Она отдает ребенку собственный дом, позволяя ему рисовать на стенах и портить мебель, она настраивает сознание на скучное многократное повторение действий и отказывается от быстрых решений и критического мышления, чтобы совпадать больше с ребенком в ритмах, она воспринимает акт смены подгузника как акт важный сам по себе, а не поиск решения проблемы. Ее личные вещи – одежда, украшения – пошли в детские игры, были порваны, залиты овощным пюре, убраны в дальний ящик. То же самое произошло и с ней самой. Она приняла, что романтическим отношениям, которые были у нее с мужем ДО детей – нет возврата. Она приняла, что, в конце концов, он не будет делить с ней домашние дела (например, как оттереть морковный сок от ковра), не потому что он «не хочет», а потому что, ну, потому что просто женщины и мужчины, они «разные», и в этом нет ничего страшного (хотя помнится, ранее она считала нечто совершенно противоположное).

Хорошей маме больше не нужно искать «истинной близости» с мужем – взамен у нее есть «глубокая связь» с ребенком. Она проводит массу времени на полу – на его уровне, помогая ему учиться и исследовать. Она превращается в замену игровому комплексу, позволяя ему лазить по себе, дергать ее за волосы, тыкать пальцами в глаза. Она никогда, НИКОГДА не выпускает ребенка из поля зрения, она никогда не отключается от фонтана творчества в режиме «мама-затейник». Она никогда не использует телевизор как няню – однако если он все же включен, она смотрит с ним вместе, и дает «развивающие пояснения» в секунды тишины. Она носит его на себе, она спит с ним в одной кровати, потому что она прочитала, что так ему полезнее. Если же нет, она находит другие способы «компенсировать отсутствие мамы» – она ударяется в раннее развитие, они вместе читают книжку про цвета и формы с неослабевающим интересом, потому что если бы она позволила себе проявить скуку, ее ребенок бы немедленно это почувствовал. Она всегда присаживается на колени рядом и смотрит ему в глаза, когда говорит. Она занята «позитивным отзеркаливанием».

Если бы она этого не делала, у ребенка был бы комплекс «брошенного ребенка».

Она не позволяет ребенку испытывать одиночество и боль. Она всегда с ним на связи, всегда рядом.

Она кормит грудью КАК МИНИМУМ год. Если она работает, она сцеживается, сидя в кабинке на крышке унитаза, пока ее друзья идут обедать, читают книги или ходят в кафе. Она не может позволить себе остановиться раньше, ведь исследования показывают, что лишении ребенка материнского молока раньше чем в год, могут стоить ему несколько баллов IQ – ту самую разницу между ребенком «нормальным» и «одаренным». Грудное вскармливание вдруг оказывается не только полезным и хорошим способом НАКОРМИТЬ ребенка, это уже часть пакетного предложения «супермама».

Она отказалась от мыслей, которые могут быть сочтены «эгоистичными». Ведь все, любой момент в жизни ее ребенка вдруг оказались настолько важным, настолько ОПРЕДЕЛЯЮЩИМ, что это требует отдавать себя полностью постоянно.

Она позволяет себе два типа существование – погружение в нужды ребенка и чувство вины – ведь что бы она ни делала, на какие жертвы бы ни шла, этого никогда не достаточно.

Эксперты и психологи тоже не дают ей продыха. Очередные исследования показывают, что нельзя оставлять дошкольника играть в одиночестве более чем на 15 минут, и большинство его времени должно быть проведено в «прямом контакте». Что нужно брать пример с женщин Мексики, которые кормят грудью 70-90 раз в день. А самое интересное, что все они сходятся в том, что ничто из этого, ни кормление, ни постоянное совместное угугуканье, ни обнимания, ни зрительный контакт, ни песенки, ни чтение, ни совместное складывание формочек и долбежка половником по кастрюле – ни стоят ничего – если это не делается с абсолютной радостью, с удовольствием и интересом, каждую минуту и секунду каждого дня.

Но так было не всегда.

Наши мамы не проводили огромную часть времени на полу с нами – они стирали, готовили, консервировали, ходили на работу. Кто из нас вырос на таком же количестве религиозных повторений «молодец», «у тебя отлично получается» по тысяче раз на дню в процессе размазывания фруктового пюре по белой скатерти? Кого из нас пускали спать дни и ночи в родительские постели, обнимали и целовали столько, сколько это делают мамы сейчас? Скольких из нас не пускали в папины кабинеты и к папиным столам, и отправляли спать пораньше, чтобы провести время вдвоем с мужем – не беспокоясь, что они помешают нам «развить тягу к знаниям», или заставят «потерять доверие к родителям»? К нам даже изредка применялось (о, ужас!) НАСИЛИЕ в виде шлепка по попе. И все это считалось совершенно естественным.

Полное отсутствие разумных пропорций между ужасом наших преступлений против ребенка (настоящими и вымышленными), и та глубина вины, которые они вызывают у молодых мам, должны были бы вызвать тревогу. Если дети не набирают вес, если у них изжога или колики, если они меньше улыбаются, не хотят, чтобы их обнимали столько, сколько хотят обнимать их мамы, рисуют черным цветом или выучили слово «умер» из мультика, не читают до детского сада – это страшный эффект «отделения от мамы». Мы не можем уйти из дома, мы даже не можем выйти из комнаты, не беспокоясь при этом о пожизненной травме, которую мы немедленно нанесем детям. Ставки слишком высоки. Попытка самореализации теперь стоит, ни много, ни мало – страшную невосполнимую травму, практически проклятие для ребенка.

Постоянный режим слежения – за едой, за окружающими, за другими детьми, за другими взрослыми, за последними тенденциями психологии, медицины, гомеопатии, психиатрии – это нормальное состояние родителя. Никто не доверяет никому присмотреть за своим ребенком. Не только потому, что ОНИ могут причинить им некий физический вред (а они могут!), но потому что могут сформировать у них ПЛОХИЕ ПРИВЫЧКИ.

Наше беспокойство только подкрепляется СМИ, голодными до сенсаций в отсутствие интереса к положительным новостям. Детские сады полны педофилов. Смертельные пищевые аллергии заразны. Аутизм вырос на 273% – и – а это самое главное – никто не говорит почему. Никаких прививок. Даже молоко теперь запрещено в связи с новооткрытой Лактозной Непереносимостью. СМИ не только питают наши страхи и фобии, почти каждая истории снабжена моралью: «ВЫ МОГЛИ ЭТОГО ИЗБЕЖАТЬ!» Вы могли сделать что-то, чтобы плохое не случилось с вашим ребенком. Чаще всего для этого нужно что-то приобрести, купить, записаться на какую-то очередную терапию, или, любимое «сходить к психологу».

И как может родитель, перед лицом такого прессинга и стресса, не попасть в ловушку ответственности и вины за, в общем-то, ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ.

Современная религия подкреплена всеми возможными доводами экспертов. Но почему-то все забывают, что например, в 70-х те же психологи предостерегали от излишней материнской привязанности, рекомендовали женщинам вести более полную, свободную жизнь, и большинство из них до сих пор сходятся, что в ролевую модель ребенок выбирает того из взрослых, кого он ощущает более властным, компетентным, и уверенным источником благ и достатка. И если важно, чтобы девочка хотела стать мамой, может, лучше подумать об образе мамы, отличающемся от нынешнего идеала?

Все это известно уже долгие годы, но мы почему-то предпочитаем этого не замечать. Мы продолжаем, несмотря ни на что, поступать согласно Религии, вопреки собственным интересам и интересам наших детей, выбирая такую теорию материнства, в которой нам никогда не стать идеальными, которая оставляет нас в постоянном чувстве страха, тревоги и вины.

Разделяя и противопоставляя амбиции в работе (ту же самую возможность обеспечить ребенка) и заботу о нем, которую по нынешней моде работающая мать дать ну просто не может, мы на самом деле делим неделимое в женщине, и в человеке.

Запросы современной работы делают это насильственное раздвоение еще глубже – 10-12 часовой день, часы в пробках, в большинстве случаев отсутствие помощи от мужа по дому, отсутствие адекватных недорогих садов – все это отделяет мать от ребенка на гораздо более долгий период, чем она хотела бы. Отсутствие гибкости, отсутствие нормальной социальной политики, отсутствие адекватной защиты прав работающей матери действительно заставляетделать выбор в пользу одного из путей.

Только не надо продавать мне, что эта неадекватность альтернатив – это мой свободный выбор! Или мое естественное желание посвятить себя полностью материнству.

Все мамы, и работающие и нет – амбициозны, все хотят статуса, достаточно посмотреть на смертельные схватки в мамских комьюнити. Тогда почему бы не признать, что то, что мы делаем – это естественно, и прекратить демонизировать работающих мам. Зачем вообще заниматься этой теологией, а не улучшением реальной жизни? Насколько бы было эффективнее, если бы вся энергия ушла не на порицание работающих мам, а на борьбу за улучшениеусловий, которые могли бы позволить им работать и иметь адекватный присмотр за ребенком одновременно?

Но почему же модная нынче теория материнства получила такую популярность? Почему глянцевые журналы манипулятивно позиционируют новую ценность «ты можешь позволить себе быть дома с ребенком». Мысль о том, что работать, имея маленького ребенка, ПЛОХО – теперь вдруг стала общепринятой истиной. «Чья жизнь важнее – твоя или ребенка» – это уродливое уравнение вдруг было подсунуто как единственный выбор. Выбор был очевиден – работающая женщина работает ЗА СЧЕТ времени с ребенком. Домохозяйство же – это «естественный» путь.

Однако если присмотреться к тем примерам, которые создают чувство вины ВСЕМ работающим матерями, то те, кто отказался от работы – это примеры чаще всего женщин, чьи мужья зарабатывают достаточно, чтобы содержать семью, оплачивать преподавателей, массаж и развивающие группы, психологов и логопедов и новые платья жены. Чувство же вины внедряется в тех, чьи зарплаты кормят семью, оплачивают посильную медицину, растущие цены на жилье, квартплату и детские сады.

Огромное количество мам с любимой и интересной работой ХОТЕЛИ БЫ работать, даже если бы муж и обеспечивал всю семью более чем достаточно. А самое плохое, что, так или иначе, не работающие мамы (или действительно радостно выбравшие стезю домохозяек, или ласково «выдворенные» с работы, чтобы дать место тем, кто готов пахать по 14 часов, или ушедшие под давлением мужа и общества, приглушившие свои мечты и амбиции «во имя»), опять же, вместо того, чтобы говорить о трудности и неадекватности ситуации, которая не позволяет женщинам БЫТЬ ТЕМ, ЧТО ИМ ХОЧЕТСЯ, СОВМЕЩАТЬ, набрасываются на мам работающих, «ну тех, которым, вы же понимаете, по большому счету вообще наплевать на своих детей».

А живуче это все потому, что за экстремально черно-белой альтернативой (100% материнство или 14 часовой рабочий день) не видно того, что в РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ альтернативой не является.

Вполне МОЖНО совместить ОБЫЧНЫЕ амбиции с ОБЫЧНЫМ материнством, если иногда не помогать плодить паранойю и перфекционизм, или хотя бы отслеживать в себе эти мании и страхи.

И вместо услужливо скрытых колкостей «я ратую за более внимательный подход к нуждам ребенка» (о, давайте же покажем пальцем на тех, у кого этот подход так явно менее внимательный), лучше бы потратить массу позитивной энергии на улучшение и упрощение той жесткой жизни, от которой этого ребенка так неусыпно нужно оберегать.