Разум и чувства

На этом ложном дуализме построен целый ворох шаблонов. И мужского-женского, и рацио-чувственного, и мертвого-живого, и холодного-теплого. Ах, если бы все было так просто!

Даже не углубляясь в сложность того, что мы называем “разумом”, на самом поверхностном уровне, в этом дуализме забыты такие важные штуки, как эмоции, убеждения, ценности, воля, принципы…

Сначала постараюсь рассказать, как я их вижу и определяю для себя, простым и ненаучным языком.

Эмоция – моментальная физиологическая реакция организма на ситуацию. Гнев, радость, удивление, интерес, печаль и т.д. Возникает вне нашего контроля, ее задача – направить наше действие, то есть в своей сути она несет энергию изменений. Увидел неприятное – испытал мгновенное отвращение – отшатнулся. Почувствовал касание к ноге – испугался – отдернул ногу. Услышал что-то новое – удивился – направил внимание. Как энергия, она может разрушать, выплескиваться или питать.

Убеждения – стабильные мыслительные конструкции, утяжеленные эмоциональным опытом. “Никому ты будешь не нужна!” – сказала мама 13 летней девочке. Девочка испытала эмоции гнева и отчаяния, пережила. А потом ее бросил мальчик. Девочка снова испытала эмоцию отчаяния, и вот уже ей 30, а она “никому не нужна”. Убеждения часто вылезают во внутреннем диалоге. По сути убеждения – это одна из шкал оценки действительности. Конфликт реальности с убеждением вызывает эмоции (и, как следствие, действия). Если на нас наорал начальник, мы испытаем эмоции гнева и страха, а потом примерим происходящее к нашим убеждениям, например “профессиональные люди не орут” или “я – бездарность”. И испытаем второй шквал эмоций, уже от этого столкновения – отвращение к начальнику и желание уволиться, или разочарование в себе и желание огрызнуться или спрятаться.

Ценности – те убеждения, которые приобрели огромную значимость. Если в детстве нас стыдили и наказывали за вранье, мы могли приобрести эмоционально подкрепленное убеждение, что врут только плохие люди, и выработать ценность честности. По сути ценности – это генерализованные и более широкие убеждения, которые,  позволяют нам оценивать происходящее как “плохое” или “хорошее”. Например, при виде бородатого мусульманина я могу испытать эмоцию страха. Я могу иметь одновременно несколько убеждений, часто противоречивых. “Многие террористы – бородатые мусульмане”, “Нет плохих национальностей – есть плохие люди”, “По одежке не судят”, “Дыма без огня не бывает”. Но все это рассыпется о мои гуманистические ценности, которые позволят мне не идти на поводу у эмоции, не разрываться между убеждениями, а поступить в согласии с ценностями.

Принципы – алгоритмы действий, соответствующие ценностям. По сути это оптимизация, готовые модели поведения, которые позволяют не выдумывать велосипед, каждый раз проводя сверку с убеждениями и ценностями. “Всегда признавай свои ошибки” – это принцип, выработанный на основе множества опытов совершения ошибок, и убеждений насчет важности ошибок и опыта, и ценности честности с собой и миром.

Чувства – это вообще такой сложный коктейль. Если эмоция – это всегда моментальный укол иголкой, избежать и остановить который мы не в силах, то чувства – это как бы свободные от стимула вторичные переживания,  появившиеся в результате внутреннего пинг-понга между эмоцией-убеждениями-ценностями. Если мы энное количество раз испытали эмоции радости и интереса к вот тому голубоглазому блондину, узнали или напридумывали некие кусочки реальности (“он с цветами у входа”, “наши будущие дети”, “а он тоже любит Тарковского или там, Ласковый Май”, “мне уже 34 и замуж пора”), которые согласовались с нашими убеждениями – и от этого получили второй круг положительных эмоций – то мы назовем это любовью. Если мы испытали десятый отказ от интервью, пробили колесо у машины, прислушались к внутреннему диалогу про то, что “у меня никогда ничего не получается”, “женщин с детьми на работу не берут”, ударились о ценность “независимости”, которой не соответствуем – то мы получим чувство одиночества. Если эмоции – это иголочки, а убеждения – это ниточки, то чувства – это этакий натыканный иголочками моток ниток в кармане. Уже и работа-то есть, а одиночество все еще колется в кармане. Колется, и меняет восприятие, как кривые линзы. Не всегда плохие – вон у  ребенка сплошные двойки, трусы на полу и подростковый негативизм, и эмоции бурлят, а в кармашке-то все равно любовь, через все это.

Надеюсь, кроме всего прочего, данная раскладка убедит тех, кто еще с этим не согласен, что человеку нельзя сказать “тебе надо простить”, “соберись, тряпка”, “это все ерунда”, “вы должны любить своего ребенка”. Нигде в этих наших внутренних реальностях не участвует “волевое решение”. Нельзя решить испытать эмоцию радости, или нацеленно полюбить замдиректора по кадрам. Все эти реальности совершенно субъективны и управляются не решениями, а физиологией и опытом. Уникальным.  Если эмоция – это электрический удар, то чувство – это генератор электричества внутри. Без подпитки садится, но полный – способен питать и кормить даже в пустыне.

Кстати, на десерт, куда же вписывается воля? Воля – это тоже энергия, очень сильная, и, как говорит нам наука – не бесконечная. По сути она может справиться со всеми этими ниточками, иголками и крючками внутри. Может заставить нас действовать вопреки эмоциям, убеждениям, принципам и даже ценностям. И, логически, чем больше “вопреки” она вынуждена преодолеть, тем быстрее истощается. Чем больше “в согласии” она с всем вышеперечисленным, тем на дольше ее хватит, тем большего она способна достигнуть. Поэтому “волевой” человек – не столько тот, кто кромсает себя во имя, сколько тот, кто научился пользоваться энергией эмоций и чувств, кто критически рассмотрел и где надо поменял убеждения, кто знает свои ценности и их сильнейший магнетизм. Его воли хватает на больше, и он достигает большего. Потому что внутри у него не партизанский отряд с предателем, а слаженная конная шестерка арабских кровей.

А теперь вернемся в реальность.

В текущем информационном поле я постоянно наталкиваюсь на несколько тем. Исторически запрещенное чувствование устраивает революцию 1905 года. Про исторически запрещенное есть много прекрасных текстов, та же “Травма Поколений” у Петрановской, поэтому я в детали не пойду. Но многовековой лед над правом чувствовать и выражать треснул, и от тайных интернетовских “хныков” до публичных признаний – люди стали говорить и выражать. Войной на это идет жандармерия убеждений о “эмоциональной распущенности”, “эффективной коммуникации”, “позитивном мышлении” и “самоконтроле”.

Бессмысленность этой войны в том, что она опять проваливается в дуализм “подавлять – выражать”. Все уже знают, что подавлять плохо, нездорово и губительно. Выражать – чревато, невоспитанно и “пропаганда”. Но этот дуализм – обман.

Если вернуться к образу эмоций, как уколов, ударов тока, то будто бы мы можем или делать вид, что ничего не ощущаем, или бросаться на окружающих. Направленная в себя энергия разрушает нас, направленная вовне в выплеске – опустошает нас и разрушает окружающих.

Есть по крайней мере третий путь (а еще наверняка четвертый и пятый, просто я их еще не нашла). Это проживать эмоцию внутри, направляя ее энергию на свет. Внутренний свет, который в момент яркой эмоции, как вспышка, освещает всю эту нашу паутину – убеждения, раны, крючки, боль. Когда я чувствую, как у меня холодеют руки или сжимается горло, как распирает от радости грудную клетку или в отчаянии ссутуливается спина – я бережно беру эту могучую силу, и смотрю внутрь себя – вот такой – ссутулившейся или сжавшейся, сверкающей или сбившейся с дыхания – и проживаю минуты глубочайшего единения. Как будто мне становится, как на ладошке, видно все внутри, конечная моя человечность и ее неизбежность, и нагромождение всего, и кривого, и прекрасного, и мельтешение ума, и крики убеждений. На встрече про “Партнерские Отношения” меня спросили, “а что вы делаете, когда испытываете боль или обиду?”. Да ничего. Живу в них. Проживаю их, честно. Но я очень хорошо знаю, что это – эмоции, и не они мной управляют. Я их проживаю, как проживают грозу и холода. Не меняя ценностей, убеждений и принципов.

С этой точки зрения я поддерживающе отношусь к выражению эмоций, даже некошерному. Ничего нельзя сделать, пока они подавлены и запрещены, и чтобы научиться от них питаться, а не разрушаться, нужно сначала их узнать, а чтобы узнать – нужно увидеть, а чтобы увидеть – перестать их прятать от себя. Поэтому да, эмоциональный выброс не всегда приятен окружающим, или эффективен социально, но это просто начало пути.

Когда появляется спокойствие в присутствии эмоций, когда ты всю эту гоп-компанию знаешь в лицо, появляется возможность пересмотреть убеждения. Невозможно привить себе “я обаятельная и привлекательная”, если не отделить эмоцию, которая гирей висит на услышанном в детстве “ну не красавица, ну хоть умная”. Убеждения пересматриваются достаточно легко, когда из бутерброда “мысль” + “эмоция” мы отделим эмоцию. Тогда эта эмоция отправляется по адресу – маленькой девочке без критического мышления, а убеждение легко сдается (если его вообще надо сдавать, многие их них полезны) критической мысли.

Чувства формируются из эмоций и убеждений (мысль + эмоция), и эмоций, вызванных убеждениями.  X * XY * X =X3Y. Понятно, почему один y не тянет против X3, и разуму чувства не подвластны? Но это так, в сторону.

Так вот, например, договорилась я о встрече с подругой, которую давно не видела. А она не пришла и не позвонила. Вот я жду ее, испытываю раздражение, потом гнев. Это эмоция, чистая и честная. И тут начинается раскрутка чувства. На меня начинают бросаться убеждения “воспитанные люди предупреждают”, “с друзьями так не поступают”, память услужливо подбрасывает еще примеры, когда кто-то другой или она же так же меня кинул, и оп-ля, у меня чувство обиды. Пока я вижу, что и как его вызвало, вижу эти свои X и Y, я достаточно легко решу это чувство. Я посоветуюсь с ценностью “все люди совершают ошибки” и принципом “всегда давай второй шанс”, и спокойно ей расскажу, что “меня обидело, что ты не предупредила, я ждала и чувствовала, как будто тебе на меня наплевать”. Тем самым дав ей возможность извиниться, услышать и помочь нам пережить эту обиду. Но если я неосознанна, я не отловлю этого чистого чувства. Я буду раскручивать и раскручивать это внутри. Усложню все убеждением “не стоит ругаться”, “другого не изменишь”, подавлю обиду и сделаю вид, что ничего страшного. Но обида-то останется и будет портить мне отношения еще многие годы. Или, наоборот, порву отношения в убеждении, что “ей всегда было на меня наплевать”, и “она мне не настоящий друг”, раскрутив обиду до чувства одиночества, брошенности, или еще приправлю это “весь мир против меня”, “со мной так нельзя” и уйду в ненависть. Короче, чувства важны, жутко полезны, и на удивление эффективны. Они держат, отводят, направляют, растят. ЕСЛИ быть с ними все так же честной и не лить горчицу, кетчуп и уксус туда, где и так было пересолено. Вовремя говорить, что пересолено. Вовремя говорить, что очень вкусно.

Более того, так как чувства – это уже продукт и разума, и эмоций, причем продукт внутренний – в отточенности и чистоте – они та самая шестерка лошадей арабских кровей. Сильная, взрослая, осознанная любовь пронесет сквозь мелочные эмоции, подскажет, как разрешить конфликты, наполнит силой держаться сквозь засуху и боль. Глубокое, чистое, ослепляющее горе спасет от паники и мельтешения, заставит замереть и прислушаться, вымоет шелуху, удалит из пустого. Сила чувствовать – великая, сподвигающая, наполяющая сила, и чем честнее и зорче мы к ней, тем уважительнее и бережнее она к нам.

efwmd3q47w

Ну и последнее.

Мы всегда настоящие. И когда в совершенно запутанной невидимой паутине, дерганые, как марионетки. И когда открыто агрессивные, открывающие первые шаги познания себя. И когда пассивно агрессивные, пытающиеся неумело, не понимая, управлять, и выгорающие на этом. И когда осознанные, спокойные, мудрые. Все то, что мы собрали по крупинке за жизнь – оно наше, и ничего из песни не выкинешь. Мы, каждый – мелодия, где-то сумбурная и нечитаемая, где-то слаженная и гармоничная, где-то какафония, где-то попса. И мы же – дирижер, набирающий смелость и опыт, и постепенно способный сначала расслышать, а потом и управлять этой сложной джазовой импровизацией. Вот там, на заднем плане, басит контрабас, а вот скрипки вступили, отчаянно и нежно, и скоро будет слышно, как просто ритм распадается на каждый отдельный удар, и как лажает перкуссионист, а тут тромбон завел вдруг свое, бодрое, и вдруг можно различить всхлипы флейт, и отделить неспешное собственное соло виолончели. И дирижер, хороший дирижер, он одновременно ведет и идет за мелодией, и слышит каждого, и слышит ее всю.

А вы слышите?

 

Скользкие ступеньки

Данилыч играл в саду в футбол новым мячом, прибегает в слезах. “Я потерял новый мяч!! Больше его нет!!!”.
 
Для меня это одна из самых сложных его черт, он в этом очень отличается от Тессы. Тесса как я – в случае трудности собирается в кулак и молча решает. А Данилыч немедленно проваливается в отчаяние, даже не сделав попытки решить. И вот мне очень нужно выстроить ему другую нейронную цепь в этом месте. В любой неизвестности он сразу видит худший вариант развития. “Точно не получится”, “мы точно опоздаем”, “я никогда не смогу” – эти слова мне очень трудно слышать и принимать. И я чувствую себя геологом-первопроходцем, идущим по трескучему леднику, нащупывая зацепки, чтобы медленно и любовно перепрописать этот сценарий.
 
Пойти и спасти ему мяч – не проблема. Но очень мне важно, чтобы он научился жить с этой своей особенностью, владеть ей. И я иду вслепую, на интуиции.
 
Что случается в тот момент, когда у него что-то плохое случается? Где эта скользская ступенечка, с которой он срывается в бездну отчаяния, не видя ни моста, ни края. Как помочь ему не срываться? Сначала, научить его замечать: вот тут такое место, где я всегда подскальзываюсь. 
 
– Ты закинул куда-то мяч?
– Дааа, на крышу соседям.
– А ты смотрел, куда он упал? Может быть его можно достать?
– Неееет.
– Тебе сразу показалось, что все? Что навсегда и ты никогда не достанешь?
– Да.
– Ты хочешь попробовать поискать?
– Да.
 
Лезем с ним на крышу, он перелезает к соседям, достает мяч. Счастливый, улыбается.
– Ну смотри, ты достал его! Дай пять!
Смеется, хлопает меня по руке ладошкой.
Пока мне важно, чтобы он научился видеть. Мы замедляемся с ним до кадра, наблюдая – не тогда, когда он был в слезах, а сейчас, когда все хорошо закончилось, снова проходим этот путь, по миллиметрам.
– А теперь замри и вспомни момент, когда ты его закинул. Что-то тебя не пустило сразу пойти искать, как будто ты споткнулся и упал в яму. Вот вспомни его – ты ударил, мяч полетел, упал на крышу, ты его больше не видишь, а потом как будто что-то очень плохое и темное, и ты заплакал, да?
Кивает.
Он в диалоге со мной, он проходит со мной этот путь и смотрит на свои чувства, замечает их.
– Просто запомни его. Как на тебя это накатило, темное и плохое. Замечай, как с тобой такое случается. Как будто перед тобой яма и ты в нее падаешь. Я тебе буду говорить “Данила, ты опять провалился”, и ты будешь замечать.
Я не прошу его больше не плакать. Не виню, что он заплакал. Не поучаю, что “ну что же ты даже не попробовал”. Мне очень очень важно, чтобы он знал, что я с ним, знаю про эти скользкие ступеньки, и понимаю, что туда падают. И чтобы он научился не соскальзывать, а не скрывать, что соскользнул.
Мне очень хочется дать совет, что-то правильное, “когда в следующий раз так будет, просто перешагни”. Но мне кажется, это рано. Мне кажется, я этим повешу на него свое ожидание. Поэтому я больше ничего не говорю, а только решаю для себя, что пока мы просто будем замечать. И однажды я увижу, что он начинает скользить, и удержу его. И скажу “смотри, сейчас опять ты проваливаешься, а я даю тебе руку и ты через эту яму перешагиваешь. Такой глубокий вдох и шаг, и вот ты удержался, видишь, ты со мной, и мы пойдем поищем мяч”.
1394059293-5-tips-picking-perfect-partner
Может быть у него там, за скользкой ступенькой – пропасть. И мне понадобиться много времени. И он не сможет перешагнуть. А может – небольшая ямка, и он научится перепрыгивать. Но чтобы это случилось, нужно найти скользкую ступеньку.
В чем она для него? Пока не знаю. Может быть страх плохого, эта тревога такая большая, что ожидание ее хуже. Может быть страх неизвестности такой большой, что ему легче сразу принять худшее и смириться с этим.
В этих наших цепях реакций где-то скользкие ступеньки, привычный вывих. У Данилы это в ожидании худшего. У кого-то – в страхе быть плохим, и он соскальзывает каждый раз, когда надо бы биться, в каждом предощущении конфликта. У кого-то – в страхе отказа, в страхе быть осмеянным, в страхе успеха, в страхе зависти, в страхе одиночества, в страхе быть жертвой. Перед каждой глубокой, темной, неконтролируемой пропастью отчаяния есть скользкая ступенька. Если научиться ее замечать, то, возможно, даже падать будет не так страшно.
Если не перешагнуть, так хоть сгруппироваться. Хоть заметить себе “сейчас провалюсь”. Ждите наверх позже.

Остановившиеся часы

Данилыч в школе по случаю Св. Патрика подвергся уроку ирландских танцев и впечатлился. По этому случаю яжемать решила расширить его кругозор, и показать ему еще и другие танцы мира. Вот, подумала я, прекрасный повод всунуть ложечку культурного развития и заодно любви к корням, и нашла ролик ансамбля Александрова. Интересной для меня была дальнейшая реакция всех присутствующих. Данилыч впечатлился от акробатики и начал повторять. Тесса сказала, что красивый костюм, и она тоже такой хочет на следующий “интернациональный день” в школе. Мы с мужем с трудом сдержали неприязнь и позакатывали глаза. Почему? Если судить объективно, то сами танцы яркие и захватывающие, постановка прекрасная, и для любого стороннего человека будет стоять в одном ряду с танцем живота, лезгинкой, аргентинским танго, фламенко или тем же ирландским степом. Почему же все они вызывают у нас интерес и восхищение, а русский вариант – ощущение лубка?

Когда-то мой папа научил меня толковать сны. Он рассказал, что мозг наш откладывает эмоции вместе с событиями как бы в одну архивную папку. И в папке “страх” у нас лежит эпизод, как мы поздно ночью шли по улице и к нам пристала пьяная агрессивная компания. Еще там лежит дело 5 класса “Б”, где мы сморозили глупость у доски и учитель высмеял перед всем классом. Еще там лежит статья, прочитанная в период гормонального сноса беременности, про украденного и убитого ребенка. И поездка в Германию, когда у нас украли кошелек с документами, и вот этот момент, когда мы это осознали. И еще много чего. Сон- это способ мозга дать нам прожить те чувства, которые мы упорно себе запрещаем. Поэтому перед ответственным сложным решением нам вдруг снится, сон, что потерялся ребенок. Не потому, что ребенок потеряется. А потому, что мы уговариваем себя, что боятся нечего. А пока мы спим, мозг боится. И проживает это, перелистывая старые архивные папки, подбирая картинки, чтобы мы испытали таки этот страх.

С чем у нас обоих связаны русские народные танцы? С многим. С чувством бессилия перед происходящим в стране, а тут тебе “калинку-малинку”. С бездушной обязаловкой школы. С дикими, пошлыми, пьяными свадьбами. Причем напрямую они могут быть не связаны, но они упали картинкой в архивный файл под названием “лубок, пошлость, вранье”. Они не в чем не виноваты, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время. И теперь у нас мини-триггер.

Почему большинство из нас ненавидят холодную манную кашу и молоко с пенкой? Потому что именно когда в нас их запихивали в саду, и мы переживали бессилие и отчаяние. Почему я боюсь петь? Может быть, потому, что когда-то меня отчислили из хора с ярлыком? Может быть, потому, что кто-то когда-то посмеялся? Я уже не помню кто и когда, и не помню отчисления, но я точно знаю, что заставить меня спеть на публике невозможно.

Наш мозг защищает нас от плохого. Он снова и снова с молниеносной скоростью поднимает из архива ощущения бессилия, непонятости, одиночества, стыда, вины, страха, и спасает нас от выступлений на публике, права сказать “нет”, права отдохнуть, новых сапог, музыкальной школы и близости. Как старые ржавые часы, навсегда остановившиеся на часе Х, они не дают двигаться дальше.

ybzrpgljmqw-heather-zabriskie

Из этого мне бы хотелось обозначить три вывода:

  1. Та самая пресловутая “зона комфорта”. Та самая пресловутая необходимость за нее идти. Проживая ситуацию, которая изначально вызывает страх и дискомфорт мы имеем возможность переписать архив, а, если быть точнее, дополнить более актуальной информацией. Сейчас это уже сложно вспомнить, но когда-то я стеснялась до заикания и пунцового лица, ненавидела корпоративы и необходимость поговорить о погоде в лифте с незнакомцем. Сейчас я делаю это спокойно и уверенно. Я заставила себя насильно ходить в неприятное только для того, чтобы записать эмоции успеха, победы, силы, умелости, и оно перестало быть неприятным. Моя зона комфорта расширилась, и я каждый день напоминаю себе быть смелой и идти на боль. Не потому, что я мазохист, а наоборот, потому что я хочу комфорта и спокойствия.

2. Помнить о том, что мы кладем в архивную папку вместе с отчаянием, бессилием, страхом, когда намеренно или случайно причиняем его близким и детям. Я называю это другим своим напоминалкой-триггером: “выбирай свои битвы”. Пусть будет “мама ужасно ругалась и я чувствовал себя ничтожеством” в ситуации, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, испортив ее рисунок, а не в ситуации, что он написал в штаны или был неуклюжим. Если уж суждено мне бросить его в бездну одиночества, пусть это будет в ситуации, когда он обидел, а не когда ему было трудно. Если приходится настоять и заставить, то пусть это будет отсутствие лишней конфеты, а не любовь к музыке. Теоретически идеальная мать в сферическом вакууме вообще не оставит никаких ран, но я таких не знаю, и в вакууме не живу, и регулярно могу нагавкать, неуместно пошутить, не понять, принудить и обидеть. Поэтому я стараюсь выбирать свои битвы. И срываться на пасту на раковине и крошки в постели, а не на неумелость, открытость, доверие, смелость.

3. Ловить эти показательные триггеры у детей и переписывать их, не дожидаясь. Я помню в ранние годы у Тессы были сводящие меня с ума моменты: “у туфель недостаточно затянут ремешок”, “волосы мешают”. Часы (часы!) потраченные на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку.  Часы на выход из дома. “Зеленые носочки”. Не всегда знаешь, что за этим стоит, но почему-то ребенок упирается в одну ерунду и выбешивает бессмысленностью требования и отказа. Сейчас я уже понимаю, что возможно тогда это был сам факт ухода из дома. Страх детского сада, который Тесса напрямую не высказывала (возможно, своей реакцией я не давала ей права его высказывать, кто знает). Или просто детский страх расставания.  Но она снова и снова упиралась в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы. И вот тут я вспоминала, что “бессмысленное” ВСЕГДА имеет глубочайший смысл. Это красный флажок – бессмысленное, упорное действие. Знак, что там много эмоций. И нужно снова и снова терпеливо и ласково проходить эту бессмысленность, принимая ее, и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит, и поэтому я буду бережно.

Я не понимаю тебя, но я буду бережно.

В следующий раз, когда вашего ребенка, любимого, близкого, друга триггерит на бессмысленный, чрезмерный эмоциональный ответ – не вините его. У него там такой архив, что не разберешься. У него там больно. Это не обязано иметь смысл. Просто будьте бережны. А если есть силы на большее, дайте ему возможность прожить это безопасно, без наказания отчуждением. А если нет, то простите себе. У вас там тоже архив, тоже остановившиеся часы,  тоже заноза. И она тоже болит.

Пусть они

Видно, сейчас такой период, что я это замечаю. Когда открывается окно обучения, мы восприимчивы и видим все, что туда попадает. Наверное, у меня очередное открытое окно чувств.

Мне всегда была близка идея “жизни, как она есть”. Не некой воображаемой правильной жизни, а вот той, что случается с нами каждую секунду.

Мы прекрасно знаем, как надо жить. Надо ложиться рано и рано вставать, есть здоровую еду, давать себе отдыхать, не проецировать, не злиться на дураков и не обижаться на агрессоров, умно работать с эмоциями, искать и просить помощи, не оправдываться, знать свои границы, причем знать их правильно. Если слишком защищаешься, то у тебя болит (хахаха), если не защищаешься, то не знаешь (хахаха), а если защищаешься умеренно, то явно врешь себе или там, или тут (и тоже хахаха).

Признаю, я могу написать тонну правильного о том, как правильно быть. В жизни, с ребенком, карьерой, эмиграцией, дружбой, отношениями, браком, разводом, конфликтами, границами, проживанием горя, эмпатией, бизнесом и кучей еще всего. Более того, я знаю о важности уязвимости, и вполне могу написать, как это больно, сложно, и не всегда получается. И я знаю, что это следующая стадия “правильности”, уязвимость, и с чем ее едят.  Тут как уровни в игре.

Уровень первый, неосознанный “а я ору на детей, и чотакова”.

Уровень второй, неофит в белом пальто “орать на детей ужасно, все они ужасные мамаши”.

Уровень третий, я не в белом пальто, я живая и уязвимая, все заметили? “все иногда орут на детей, и я иногда бывает, но я осознаю, что это неправильно, но прощаю себе”.

Почему они не ищут помощи психолога? Почему позволяют себе распускаться? Я не в белом пальто, я их понимаю, и желаю им добра, просто им нужна профессиональная помощь. Они должны захотеть измениться.

Теоретически все правильно. Нельзя помочь тому, кто не хочет измениться, не видит проблем. Нужно ли его обвинить и осудить? Чтобы он почувствовал, что неправ, что он малочислен и ничтожен в своих идиотских неконтролируемых чувствах. Может быть это сподвигнет его? Нужно ли его поддержать, понять и пожалеть? Наполнить пониманием и теплом, и тогда у него возьмутся силы измениться?

dbjr10fetee-aimee-vogelsang

А хрен его знает.

Может, у меня нет сегодня понимания и тепла. Может, они не могут не кричать, не проецировать, не источаться злобой. Может, у них нет ни сил, ни умения, ни ресурса попросить помощи, контейнировать, восстановиться. Может, они не могут уйти от абьюзера, взять себя в руки, почувствовать границы, стать лучше. Может, не хотят. Может, не могут захотеть. Может, я не могу лечь вовремя, выспаться, отказаться от полфунта сыра с вином, отказаться от осуждения осуждающих. Может, не могу. Может, не хочу.

Есть только здесь и сейчас. У каждого из нас есть только здесь и сейчас, где мы такие, какие мы есть. Ни статьи Лабковского, о том, какой она должна быть, ни заклинания “а пусть они” этого не изменят. Вот она, сансара, во всей красе. Я сижу на кухне в полпервого ночи, передо мной полбутылки красного и холодное жареное мясо в пластиковом контейнере. А у меня десять несделанных дел, растрескавшийся педикюр и “глупые” обиды, и “умные” ходы по их обработке. Иногда моя жизнь предстает мне в таком розовом свете великости, и наполняет меня силой. Иногда моя жизнь предстает мне в постыдной глупой недолеченности, и я применяю к себе всякие правильные принципы. Иногда мне хочется удавиться. Иногда хочется согнуть вселенную пополам. А иногда – сериал.

Иногда я вижу только глупые, недалекие картонные фигурки, которые живут в своей животной неосознанности, и пошто они вообще на этом свете. И мне хочется осудить. Иногда я вижу израненных, потерянных, невыросших детей, и мне хочется обнять, понять и пожалеть.

А иногда я вижу просто живых, вот как мы все. Куда-то идущих, каждый своей дорогой. Одновременно ощущающих единственность своего смысла, и нижтожность своего существования. Вышедших из возраста, когда сами складочки на их ручках вызывали умиление, не вошедших в возраст, когда сами седины и годы вызывают уважение. Бьющихся каждый день, в своей одинокой войне, за что-то свое. Трижды обесценненное, дважды отбитое ответной грубостью, трижды утерявшее смысл и трижды его выдумавшее.

Каждый из нас сейчас проживет следующие десять минут, сделает шаг куда-то, будет верить, что это кому-то нужно и важно, будет искать одобрение в важных глазах. Жизнь иногда такая непростая, больная и одинокая штука.

Все эти “а пусть они” – они такие же, каждый у себя, неправильные, живые.

 

 

 

Мой 2016

В начале года я пережила двойную мастэктомию. Пережила, как и все прошлые сложности – на ногах, браво, молча и не прося помощи. У меня есть этот выживательный стоический ресурс – я берегу тех, кто вокруг меня. От чувства вины и неумения сказать нужное, от тщетности, от боли. Я помню как на второй день после операции я занятно объясняла детям, вот тут и тут отрезали, но ничего, скоро починят, буду как новенькая. Помню, как на четвертый улетела в командировку и только морщилась, когда поднимала чемодан, и когда пришлось объяснять на посте безопасности в аэропорту, что высвечиваемая сканером спрятанная емкость – это всего лишь протез, чтобы не чувствовать себя уродом. Плакала один раз, решившись взглянуть на себя в ванной, и то не от жалости, а от презрения к собственному уродству и неспособности его таковым не считать. От отсутствия жалости.
То, что следующие несколько месяцев я не хотела ни работать, ни творить, загоняя себя ближе к целям только внутренним кнутом – это было лишь результатом собственного профилактического отморожения чувств – я поняла совсем недавно. И, пожалуй, это понимание – главное для меня в этом 2016. Умение чувствовать боль и жить с ней, не сбегать, не заталкивать под панцирь. Мой панцирь никуда не делся, да и не надо ему, он моя часть, но он часть, а не я.
Меня ранит, когда я недодаю детям, когда хочу спрятаться от них и пожить своей жизнью. Ранит свое несовершенство, ранит тщетность всех ситуаций, когда я не смогла, не услышала, отмела. Меня ранит, когда муж не находит нужные слова, не понимает. И мне больше не нужно сбегать – ни в развод, ни в обиду, ни в идеальную маму. Мы такие живые в этой неспособности быть правильными, и такие близкие в этом – с Сашкой, с детьми.
Меня ранит то, что происходит в мире. Смерть, боль, насилие, ослепление. Меня ранит, что я чувствую злость и бессилие, а иногда не чувствую ни добра, ни сострадания. Я раньше много работала с Чехией, мой добрый знакомый говорил мне в лицо – “я тебя ненавижу, потому что ты русская. Я понимаю, что ты даже не родилась, когда вы на танках въехали в мой город, но я не могу ничего с собой поделать”. Мы до сих пор общаемся. Теперь нас так же ненавидят многие на Украине. И ничего не могут с собой поделать. Это больно – когда тебя ненавидят, но мне не нужно от этого сбегать. Мне просто больно, что так.
Я стала много больше открываться и писать в открытую о своих чувствах, вот как сейчас. И чаще всего я встречаю близость и поддержку. Иногда я встречаю удары поддых или глумление. И это тоже ранит, и я могу с этим жить.
Я знаю, что многие из моих близких прочитают и подумают “зачем это все вываливать на публику?”. И обесценят теми или иными словами, открыто или в душе. И мне не нужно будет прикидываться, что мне все равно. Мне будет больно. Но мне не нужно сбегать или делать их не-близкими.
EFWMD3Q47W
 
Мой 2016 – я могу с этим жить. Вначале года я помнится писала пост скрытой агрессии “обьясните мне, что за зверь уязвимость и нафига она сдалась”. Так вот, она сдалась, чтобы меньше терять. Друзей, близких, чувств. Чтобы меньше проводить границ, меньше отделять, отдаляться. Чтобы не отталкивать и не бросать камни, а собирать, строить и греть.
 
А с бизнесом, целями, работой, успехами, прорывами и всем остальным все так и будет хорошо. Уж это я умею и во сне.

Моя молитва

Мы с детьми гуляем по Амстердаму, они не хотят идти ни в магазины, ни в рестораны, а хотят скорее в апартаменты в свои телефоны и видео, и мне до слез больно, что они как будто утекают сквозь пальцы, как роса, и еще лет 5-7 и им перестанет быть со мной интересно совсем. Я хочу видеть их глаза, говорить, слушать, трогать, быть рядом, хочу не потерять эту ниточку доверия в глазах, я вырываюсь на их концерты и футбольные матчи, но я не могу разорваться и быть рядом всегда, да и не хочу, если честно. Но я хочу меньше уставать, и больше хотеть быть вместе, и меньше хотеть одиночества, и меньше хотеть своего. И это разрывает меня на части.
 
В июле заканчивается моя работа, и сразу станет не на что жить. И нужно срочно искать что-то взамен, потому что денег с бизнеса будет недостаточно, и если я начну их вытаскивать, я перестану расти. И я так хочу этот бизнес, так же сильно, как хочу быть лучшей мамой своим детям, и не готова его отдать очередной работе, не готова еще жить в кабале двух рабочих мест, медленно самоубиваясь от недосыпа. И я не готова поступиться и сесть на экономию, и перестать ездить в Амстердам и кататься на лыжах, и жить на дрянных дешевых продуктах – потому что мне не ведомо смирение. И это разрывает меня на части.
 
Я хочу новый, чистый, светлый дом, до слез хочу время на себя, время выдохнуть, хочу писать не от того, что сроки поджимают и всем должна, хочу ходить на танцы или играть в театре, хочу рисовать, устроить сад, подобрать занавески, испечь торт, хочу ходить на спорт без отвращения и усталости, отьедая уже от и так отсутствующего сна, хочу легкости, готовить вкусное и подбирать платье к выходным. Но я не готова ни минуты отобрать ни об бизнеса, ни от благосостояния, ни от детей, потому что всем им и так не достает.
 
Я хочу, страшно, до слез, хочу всего одновременно, и ничем не готова разумно поступиться. Разве только здоровьем. Мне некому жалиться – вокруг меня хрупкие люди. Мне некому молиться – я не верю в богов.
Я собираюсь, снова и снова притягиваю себе весь свой мир, роняя, недобирая, пытаясь унести, удержать, не отдать, не разорваться – и молюсь. Молюсь себе.
photo-1427805371062-cacdd21273f1
Выдержи. Ты сможешь. Дай сил. Дай сил. Осталось не так много донести всех своих детей, всю свою любовь, все свои мечты, все свои цели, никого не отдать, никем не поступиться – пусть неидеально, пусть ранено – но не отдать, только не отдать ничего. Осталось немного. Каких-то 20-30 лет. Ты добежишь до конца, донесешь и упадешь замертво. И станет совсем легко.
Я спрашиваю себя – а разве не хотела бы ты иную жизнь?
Но я ничего не готова отдать. И мою жизнь, мой характер, все мои трещинки не готова отдать тоже. Поэтому так.

Нытики

Они всех бесят.

Инфантильные, безответственные, вечно со своими жалобами, “пора бы уже вырасти”, “сколько можно свои обиды ковырять”.

Неблагодарные, невыросшие, “как вам не стыдно”, “простите и отпустите”, “сколько можно пенять на других”, “повзрослейте же уже!”.

Меня били и ничего, человеком вырос, родителям благодарен.

Меня тоже сосед лапал, но я же не кричу об этом на каждом углу.

Какой сексизм? Какое насилие? Какая дискриминация? Какие травмы? Что вы выдумываете!

Стыдно быть жертвой. Стыдно говорить об этом. Стыдно должно быть!

– Мама, у меня заноза!

– Давай вытащу.

– Нет, будет больно!

– Я быстро, ты ничего не почувствуешь!

– Нееет, не хочу!

– Иначе будет только хуже. Я не сделаю тебе больно.

– Нееееееееет!

Сдерживаюсь, вспоминаю лучшее в психологии.

– Малыш, это страх. Мы его с тобой вместе сейчас пройдем. Ты справишься. Я буду рядом.

– Неееет! Я боююююсь!

Внутри тихое бешенство на эту исступленное, неразумное упрямство, уязвимость и слабость. Вот нам рвали аденоиды без анестезии, и мы пережили. Травили всем классом, а мы тут, успешные. Унижали, ранили – а мы не пикнули. Сжали зубы, пережили, утрамбовали в самый дальний угол, не позволили себе плакать и ныть “страааашно”, “бооооольноооо”.

И им не позволим. Ведь должно быть стыдно.

leg-370652_1920

А они ходят и ходят со своей занозой, а она все болит и болит, а они ноют и ноют, и расковыривают раны, и упрямятся вот так ррраз и вылечится. Как вы смеете до сих пор болеть, когда мы для вас столько сделали. Где конструктив? Прекратите донимать окружающих своими кровоточащими культями души, сходите к психологу уже, что ль.

И ведь действительно, никто из нас, сдержавшихся, победивших, выживших, справившихся с помощью или без не обязан работать бесплатным психотерапевтом. Мы все, с яростью неофита, прекрасно знаем, что должен взрослый ответственный человек. Какое к черту понимание, когда мы уже жертву принесли, просто промолчав в своем раздражении. Это такое приятное чувство, моральное превосходство над всеми этими слабыми нытиками, что ради него мы и с занозой залезем на Эверест.

Вообще победить своих демонов – это очень круто. Дойти от обид до прощения – круто. Научится самоподдержке, независимости – круто. Быть мудрой – круто и приятно. Бонусы, вебинары, признание, благодарственные письма в личку.

А у них ничего этого нет. Ни поддержки, ни сил, ни веры в себя, ни решимости, ни конструктива. Только страх и боль. Они топчутся в нем, как с гнойной занозой, и не могут вырваться из капкана жертвы. Это презираемое, страшное место, из которого мы однажды вырвались – они напоминают нам о нем. О боли, о уязвимости, об одиночестве. И мы не хотим знать, не хотим видеть и слышать, мы хотим активную позицию, решимость. А они почему-то там, застряли в чувстве боли и обиды.

Но нельзя заставить не чувствовать боль и обиду, ни кого-то, ни себя. Можно не чувствовать вообще. Забыться, в алкоголе или презрении к тем, кто чувствует, кто еще не дошел, не вырос, не повзрослел, не простил. Кто только в начале пути, который мы уже с гордостью прошли.

Чтобы получилась бабочка, ей нужно побыть гусеницей, ей нужно закуклиться. Когда у тебя за спиной крылья, так легко презрительно отпускать про “рожденных ползать”.  Ну вот ползешь ты, ну вот сидишь тупо и ноешь, и че теперь?

А теперь уважать путь тех, кто еще в коконе, и пока не умеет думать про крылья.

Пластика крыльев, недорого.

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет – это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Да все нормально. У всех так. Нас тоже били и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это я не в ресурсе. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь – боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один – мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности решать ее. Это шаг – к ответственности.

Перейдя от отрицания и виктимности (не виноватая я, он сам пришел), к ответственности мы забираем рычаги изменений от мира – себе.

Мы понимаем, что решать проблему придется самим, мы представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как мы пытались раньше избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо, мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало “я самая обаятельная и привлекательная”, и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, “соберись, тряпка” – это все из одной серии. Как проснуться миллионером не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию “это они во всем виноваты”.

Если мы были не очень смелы и попытались накидаться морфином и решить, что не так-то и нужен нам этот вывихнутый локоть, чаще всего мы придем обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания – раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

И это так. Именно пребывание в чувстве потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно пребывание в тянущей боли родовой схватки выбрасывает нам в кровь нечеловеческое количество гормонов любви и счастья, именно пребывание в боли натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши – порвешь. Убеги от боли – не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

149H

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап – качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные типа меня проходят через это только дойдя до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе в лицо (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг) – говоришь “девочка. милая. я с тобой. тебе плохо. я тебя не оставлю”. Это можно сделать только отчаявшись дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу “как это с нами случилось? как нам выбраться?”. Это можно сделав, только отчаявшись требовать все то, что он тебе должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку “мне так стыдно. и я не знаю, как с этим быть”.

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые, и неуверенные. Хрупкие, и страшно – но ты вдруг чувствуешь в себе силу, что справишься, что еще не знаю как – но полетишь, найдешь, решишь.

Потом приходит подростковый период “новообращенных”. Первая крепость в крыльях, первый успех приносит опьянение знанием и силой. Мы внезапно обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем в я-сообщениях. Записались  на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто “ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?”.

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат, и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял – и ушел. Или на улице кто-то взял и послал – вместе с проповедями – очень далеко, и обидно плюнул прямо в белое пальто.

И тут опять ловушка, опять, как в snakes & ladders, возможность скатиться прямо на уровень “это они виноваты. непросветленные”. Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир. Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием – мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее, и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем нежнее справляются с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего – вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и рраз – тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то. “Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать”. Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно прожить жизнь. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ – это быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев, и не убегать.

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии – это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных, и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать – это быть там и искать смысл.

Пролетая над Парижем

Масюкатор, требовательно: “Мама! Почему мы до сих пор не поехали в Париж? Мне же надо практиковать мой французский!”.

10 секунд молчания, за которым я попустила фразы типа:

  • а спину тебе вареньем не намазать?
  • ой ты боже мой какие мы бедненькие, в Париж ее не возят!
  • а по попе не хочешь?
  • французский ей практиковать надо! Попу научись вытирать!
  • а ты уже на Париж заработала, я так понимаю.

И ответила: “Малыш, ну надо спланировать. Мы уже ездили в Барселону, Уэльс, Аликанте, Люксембург и планируем еще в Рим и в кэмпинг в лес. Надо подумать, когда, и хватит ли у нас денег. А что тебе там интересно?”

Это я к чему. К тому что немой хор бабушек у подъезда в голове с нами всегда.

-Вечно мы опазываем! А ну двигайтесь побыстрее! Сколько можно копаться!

– Мама. Почему ты всегда хочешь сделать только нас виноватыми? Мы же все вместе опаздываем.

Обожаю свою дочь.

XSV1UVLKCC

 

Много говорится и пишется о важности возможности проживания детьми тщетности, как опыта смиряться и управлять своей энергией.

И как-то мы мало говорим о проживании тщетности родителями. Мы до последнего проговариваем, уговариваем, выслушиваем, озвучиваем и даем понять, что мы-то справляемся, с нами-то ему спокойно.

Но тем не менее мы постоянно оказываемся в ситуациях, в которых мы сталкиваемся с тщетностью наших родительских усилий.

Вот хочешь ты от ребенка чего-то, а он уперся и все. И можно обмануть, заставить, сманипулировать – но не хочется таких методов. И остается только в очередной раз выбросить приготовленный ужин, это я образно, в ведро, и принять как есть.

Мне кажется в необходимости быть альфа-фигурой есть опасность постоянно требовать от себя быть альфа-фигурой. Смысл проживания тщетности не в том, что ты рационализируешь или включаешь дзен, а в том, что ты отпускаешь через фрустрацию, тем самым принимая ситуацию. Иными словами, проживания невозможно без фрустрации, горевания. Смысл в проживании эмоций, а не замазывании их мамским дзеном.

Не знаю, смогла ли я понятно выразить.

Чтобы мы сами были здоровы и могли двигаться вперед и расти внутренне, нам нужно позволять себе не быть альфой – а сталкиваться с нашей собственной тщетностью без вранья себе. То есть – злиться, плакать, отпускать.

Все это не какая-то новость, а вполне описано в концепции “достаточно хорошей мамы”. Просто есть такой нюанс, что “злиться и плакать” – воспринимается скорее как неизбежный срыв, все мы смертны, простительно, можно иногда и оступиться, полезно показать ребенку, что и мама совершает ошибки. ОШИБКИ.

А это – не ошибка. Это – эмоциональное здоровье.