ГРЕБАНЫЙ СТЫД

На ночь глядя оно все сложилось в картинку.

Я долго-долго думала над обсуждением публичного кормления грудью. Суммирую найденное:

  • Некий процент граждан признается, что сам факт кормления ребенка, будь то скрытый или открытый — им противен. Что-то само в идее, что младенец сосет молоко из груди матери вот прям омерзительно. Я не буду повторять эпитеты и сравнения, они этого не заслуживают. Оставим это психотерапевтам.
  • Большой процент граждан к идее кормления ребенка относится спокойно, но считает это «интимным», «таинством», «не для чужих глаз». При том, что я никакого таинства в том, чтобы накормить ребенка не вижу, я вполне понимаю такую картину мира. У меня тоже есть свои области, которые я не готова обсуждать публично, и так же я много раз сталкивалась с тем, что то, о чем я готова совершенно спокойно говорить, для кого-то слишком личное. Это нормально, у нас у всех очень разная классификация личного и открытого, пока мы не ожидаем и не требуем, что сторонний человек должен разделять и следовать нашей, это и есть нормальное положение вещей. Однако, было бы интересно покопаться в природе такой «таинственности» кормления ребенка. Что делает таинство — таинством? Эмоциональная близость в этот момент? Она проходит, если кормить из бутылки? Стоит ли предположить, что мамы-искусственницы не имеют эмоциональной близости с ребенком? Что близость угасает, как только к груди прибавляется пюре? Получается, что таинством кормление ребенка делает не близость как таковая, а использование в этой близости женской физиологии. С этой точки зрения таинством являются, например, роды. Однако мамы, высказывающие неготовность лежать распятой лягушкой под комментарии консилиума под прожекторами, а стремящиеся избежать вмешательства в таинство из таинств, преследуются, как городские сумасшедшие. Интересный феномен. Более того, само высказывание мнений о том, что «это таинство, прикройтесь» по сути — оксюморон, ибо именно этими мнениями вся идея таинства нарушается. Крепкое общество недрогнувшей рукой выпускает несдерживаемый поток инструкций о том, как именно должно происходить таинство, где, по какому расписанию, в каком виде и с каким выражением лица. У вас, мамаша, сейчас будет таинство, поэтому марш в туалет и прикройтесь ветошью, мы проследим.
  • Большинство способно терпеть этот непривычный и вызывающий смущение акт еды ребенка, только если «не выпячивают», «не вываливают», «не демонстративно». Вот это для меня самое дикое и интересное. То есть общество, в принципе, готово снизойти до терпения акта, если его скрывать. Более того, оно готово иногда даже понять, что вот бывает так, что скрыть не получилось, приспичило, шарфик или палантин забыли, спрятаться не удалось, туалет занят. Но оно готово понять, если женщина это хотя бы пытается скрыть, а не делает «демонстративно». Я пыталась получить ответ на то, как именно отличается «просто кормление» от «демонстративного кормления». Как выглядит процесс попытки скрыть кормление ребенка? Из десятка таких вопросов только один ответ был сформулирован, и сформулирован он был примерно так: «когда по ней понятно, что ей стыдно«.

То есть, дорогие мои, общество даже готово потерпеть кусочек тела, случайно предъявленный обществу, если удостоверится, что нам стыдно.

О, этот стыд, пронизывающий все!

«Как тебе не стыдно!!» восклицает родитель, не умеющий по-иному повлиять на ребенка. «Стыдно должно быть!» получает ребенок с самых ранних ошибок. Я тут на досуге почитала побольше психологического про стыд. Стыд не является врожденным, а исключительно приобретенным состоянием. Стыд формируется, когда в качестве реакции на себя маленький человек сталкивается с нелюбовью, презрением, разочарованием, отвержением. Это неприятнейшее переживание собственной низости, неадекватности, негодности — единственный вывод, который может сделать ребенок, когда родители отвергают его за то, какой он есть. Он же не может изменить себя — вдруг стать взрослым, умным, аккуратным, он не может изменить то, что он уже случилось — не может обратно вплюнуть выплюнутое пюре, стереть из воздуха слова «бабушка плохо пахнет», обратно не испугаться сказать маме, что потерял игрушку или порвал одежду. Если вместо того, чтобы объяснить ребенку произошедшее, объяснить ему, почему это случилось (ты просто не знал, что так не нужно говорить), одновременно сказав ему, что это нормально , такое случается, с ним все в порядке (то есть попустительствовать и потакать в терминах подавляющего воспитания) — его наказывают отвержением, презрением, стыдят. И он переживает стыд, в котором очень-очень плохо, и который, если сильно много это делать, дорастет до токсического стыда, стыда себя самого, что вот такой глупый, никчемный и ни на что не способный он уродился. Я не буду удаляться в эту тему, есть множество литературы, описывающей, насколько токсический стыд влияет на личность и ее развитие. Скажу кратко — очень плохо влияет.

Вторая роль стыда, кроме управления ребенком — это управление обществом. Еще с Адама и Евы, которые были наказаны за любопытство чувством стыда, всевозможные институты внедряют стыд, как способ держания в узде свободы личности. Этакая колючая проволока под напряжением, которая шарахает тебя гадким чувством каждый раз, когда ты нарушаешь норму. Как и любое лекарство, в капле лечит, в лошадиной дозе становится ядом.

Посмею утверждать, что исторически мы все плаваем в нечеловеческом количестве стыда буквально за все. И отказ стыдиться — чуть ли не смертный грех. Если ветром женщине задерет юбку, она застыдится и одернет ее, и ее простят. Если женщина посмеет выйти без юбки, то она становится бесстыдницей.

То есть общество зорко блюдет эту круговую поруку стыда, и наказывает тех, кто смеет не стыдиться.

И еще один интересный момент. Мужчины и женщины в патриархальном обществе реагируют на стыжение по-разному. Мужчины склонны чаще проявлять агрессию и нападать на то, что вызывает в них чувство стыда. Женщины пытаются от стыда спрятаться, скрыться, уменьшиться, избежать, быть всячески хорошей, удобной, покладистой. Поэтому настолько тяжело избавиться от «самадуравиновата» — эта конструкция поддерживается со всех сторон.

Скажу еще более страшное, что я замечаю: в патриархальном обществе стыдом пронизано почти все, что связано с женщиной. Оденьте женщину в мужскую одежду — будет «круто», «агрессивно», «необычно», в худшем случае «смешно». Оденьте мужчину в женскую одежду — будет гребаный стыд. Ломка голоса и появление волос на теле мужчины — это огого, возмужал, появление месячных и волос на теле женщины — фуу, стыдно, сбрить, скрыть, никому не говорить и не показывать. Нормы меняются постепенно (и слава богу!), но до сих пор отовсюду это стыжение за все, что так или иначе связано с самым природным, естественным проявлением женскости. Поощряемая женственность — это когда все красиво, где надо подбрито, где надо подделано, накачано, утянуто, и пригодно для использования по единственному назначению — услаждать и  угождать. Почему так бесит кормящая грудь? Потому что это объект для сексуального возбуждения, вот почему.

pregnant-pregnancy-mom-child

Появление ребенка тем самым становится в каком-то смысле угрожающим событием. Потому что женщина с ребенком зачастую не только перестает быть пригодным объектом (невыспавшаяся, не успевающая себя отдраить, как кокарду, занятая вечно), но еще вдруг обретает силу, более сильную, чем необходимость соответствовать желаниям мужчины. Природный инстинкт защиты и заботы о своем ребенке, природная сила, которая дана женщине, чтобы выносить, родить, выкормить своим телом ребенка — это страшная, неконтролируемая патриархатом сила. Почему войны останавливают комитеты солдатских матерей, а не солдатских отцов? Почему мемом яростной требовательности в защиту детей становится уничижительное яжемать, а не яжеотец? Почему и откуда берутся все эти эпитеты насаждения стыда, «выпячивания беременного живота», «демонстративного кормления»? Вовсе не только потому, что чужие дети крикливы и раздражают, а потому что мать — это страшно. Во всех смыслах. С первых лет и первого опыта стыда от ее отвержения, и до взрослости, до нескончаемой собственной борьбы с этим собственным стыдом.

И единственный способ справиться с этим стыдом — это обескровить, унизить, застыдить в ответ. Ударить по этой непокорной силе, по смелости не испытывать стыда за беременный живот, за месячные, за роды, за кормление грудью, за заботу о ребенке — тем же самым оружием, стыдом.

Чтобы было видно, что ей стыдно.

Чтобы она не смела.

И единственный способ разорвать этот порочный круг — это увидеть этот стыд и страх в себе. И не пустить его дальше по кругу.

Пусть смеет.

Может быть тогда ей, смеющей, не нужно будет говорить ребенку «как тебе не стыдно». Ей самой не будет стыдно, ни за него, ни перед ним, ни перед собой, чтобы стыдить его. И может быть тогда вырастут дети, не отравленные токсичным стыдом и скрытой ненавистью к стыдящему, и вид кормящей женщины не вызовет у них собственного чувства стыда и смущения.

И они не попросят ее прикрыться, я принесут ей, чай, например.

ДОСТАТОЧНО ХОРОШАЯ МАТЬ

Мне кажется, период 7 — 11 лет дается родителям не только как передых, но и как время осмыслить и сделать выводы.

Мои дети сейчас в этом чудесном периоде. Еще дети, но уже позврослевшие, самостоятельные, в меру независимые, легкие. Время собирать камни, одним словом. Порефлексирую на тему того, что удалось, не удалось, что бы сделала по-другому.

ЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, И ЖАЛЕЮ:

  1. Всегда исходила из философии «зачем заставлять ребенка мучительно высиживать за столом, если он поел за две минуты», и отпускала. У них нет культуры общения за столом.  Поедят и убегают. Мне не хватает этих посиделок. Сейчас бы наверное помегенствовала бы, как французы.
  2. Готовила то, что едят дети, а не то, что ем я. В результате у них очень ограниченный набор продуктов и консервативный вкус к самой просто еде. Хотя, возможно, это и не зависит. Но по-второму разу я бы их кормила карри и фо-бо, а не котлетками с гречкой.
  3. Не приучила к аудио-книгам. Уже не помню почему, просто как-то не задумалась. А ведь это приучает воспринимать информацию на слух. Ну и само по себе хорошее занятие, которого у них нет.
  4. Мой страх закормить ребенка телевизором обернулся тем, что они в принципе не хотят смотреть никакого кино, и требуют выключить телевизор во время еды. А я-то как раз люблю смотреть кино за воскресным обедом, и ходить в кино.
  5. Утеряла русский язык. Ну эту тщетность я уже как-то пережила. Просто не хватило меня.
  6. Не приучила к рутине каких-то домашних дел. Они делают по просьбе, но каждый раз приходится договариваться. Было бы проще, если бы это стало привычкой, как чистить зубы.

ЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, ДА И ВСЕ РАВНО:

  1. Всегда позволяла есть по всей квартире. Теперь все едят по всей квартире. Но и я ем по всей квартире, так что у нас так.
  2. Не покупала им обуви со шнурками. В результате они не умеют завязывать шнурки. Не знаю, насколько это важное умение, что-то мне подсказывает, что это не испортит им жизнь, и как-то потом научатся.
  3. Не научила младшего ездить на велосипеде. Ну и фиг, я сама не люблю велосипед, хоть и умею.
  4. Не водила на концерты классической музыки. В результате они не пойдут и сидеть не станут. Впрочем, я тоже не хожу.
  5. Не давила научиться инструменту. Или в приципе чему-либо. В результате Тесса по очереди позанималась флейтой, скрипкой, пианино и гитарой и по очереди все бросила. Обожает рисовать.
  6. Не одевала «как нужно». Всегда оставляла выбор им. В результате на Тессу невозможно одеть платье, а на Данилыча — костюм или неспортивные брюки или обувь. Ну и что.
  7. Не заставляла убирать свои комнаты. Так что у Тессы всегда страшный бардак, а у Данилыча все всегда на полочках. Мне кажется, это нормально.

uydoe_ayjqs-jenn-richardson

ЧТО СДЕЛАЛА И ДОВОЛЬНА:

  1. Никогда не ограничивала никакую еду, и не заставляла доедать. У них сложилась вполне сносная саморегуляция и они не теряют воли при виде мороженого.
  2. Никогда не лечила вирусы. У них потрясающий иммунитет, и выздоравливают от всего за пару дней сами.
  3. Никогда не кутала, сквозняки, босота, без шапки, шарфа и варежек — наше все. Поэтому мои дети не простужаются ни от чего. Ни от мокрой головы на морозе, ни от ледяной воды, ни от отсутствия шарфа при больном горле на холодном ветру. Они в принципе не простужаются.
  4. Не давала гаджеты в машине. Но давала в самолете. Теперь в самолете они требуют телефон с первой секунды, зато в машине могут ехать 3 часа, болтать и смотреть в окно.
  5. Не сидела часами при засыпании с рождения. С 4 лет оставляла самим гасить свет и засыпать. Тоже в этом смысле имею на руках прекрасную саморегуляцию.
  6. Очень твердо приучала к неприкосновенности чужого и личного. Никогда не заставляла делиться. В результате они всегда спрашивают разрешения взять чужое, спокойно принимают «нет», и легко делятся.
  7. Старалась по минимуму контролировать домашку и школьные обязанности. В результате Тесса к своим 10 почти годам на полной саморегуляции, да и Данилыч просит посидеть с ним, пока делает домашку, но необходимость ее сделать осознает сам.
  8. Рано стала давать карманные деньги, научила общатсья с банковскими счетами и покупками в интернет. В результате копят, покупают себе свои хотелки сами.
  9. Никогда не наказывала. Ни лишением, ни «иди в свою комнату», ни «если не сделаешь, то не будет компьютерных игр». И у меня до сих пор не возникло ни одного повода это сделать. Как-то мы прекрасно справляемся просто разговорами (иногда, впрочем, на повышенных тонах). И у них нет этой концепции «ах раз ты так, так вот тебе!». Ни с кем.
  10. Рано и спокойно рассказывала о теле, сексе, отношених, пубертате. Теперь они когда сталкиваются, не понимают ажиотажа сверстников, не видят ничего для себя особо интересного, потому что и так все знают, и знают, что им это пока не нужно.
  11. Рано дала доступ в интернет. Они на удивление саморегулируются. То есть могут сказать «я начал смотреть, но там была стрельба и насилие, и я выключил». Хорошо ориентируются в сетевом общении в играх, умеют банить даже за мелкую грубость, и много знают о безопасности, и чего нельзя говорить. Никогда не называют себя своими именами, не рассказывают о себе ничего, выходят из общения, где много ругательств.
  12. Не ужасалась бранным словам. Сама их все объяснила. Объяснила, когда их можно употреблять, а когда нет.  Они их все знают, но не употребляют. (хаха, пока по крайней мере).
  13. Очень много говорила о чувствах, их и других. О том, почему люди так поступают. О том, как можно сказать «нет», не обидев, почему бывает зависть, почему другие дети могут выдумывать небылицы, почему не все такие, как они. Я бы сказала, что они очень тактичные, эмоционально прокачанные дети, которые первые встают на защиту слабых от буллинга, грубости и принимают несовершенства, в том числе и мои.
  14. Научила никогда не мусорить и не переходить дорогу на красный свет. Они никогда не бросят даже жвачку на асфальт.
  15. Никогда не придерживалась вот этого «родители — единый фронт», «правило есть правило», «раз сказала, то так и будет». Была и остаюсь не особо последовательной во всем, кроме добра, честности, достоинства и верности своему слову. Вижу только пользу, гибкость и умение договариваться, как результат.
  16. Носила на руках, кормила с ложки, подавала одеялко и надевала носочки, сколько просили. Ни на чем не отразилось. Выросли в свое время.
  17. Всегда прощала, попускала и первой шла навстречу. Никогда не додавливала.  Теперь они прощают, попускают и идут навстречу.

Говорят, когда придет пубертат, их киданет в полное отрицание, чтобы после нескольких штормовых лет вернуться в тех, кем они были. Эти «те» мне крайне нравятся. Так что в сухом остатке я — «достаточно хорошая мать».

 

Я СТРОЮ ХРАМ

И еще про продажи.

Я уже какое-то время наблюдаю эволюцию методов продаж. Пару десятков лет назад продавали из посыла «мы — хорошие». Сказать, чем мы хорошие было достаточно.

b696cf0fc478eb3cdbef06e4b4df958d-vintage-advertisements-vintage-ads

Потом появилось понятие «боль клиента», и появился посыл «у вас все в жизни плохо, а я вам сделаю хорошо». Причем боль зачастую глубоко преувеличивалась и навязявалась, чтобы оттенить красоту решения.

574d429fb66967b1917d25147dd29116-dove-soap-seventeen-magazine

Далее появилась аутентичность. Маркетологи выяснили, что люди негативно реагируют на запугивание проблемами, и перешли к «мы понимаем вас». Тон голоса изменился, вместо «у вас проблемы» возникло «мы такие же как вы. Мы знаем, что вы чувствуете. И мы нашли решение».

ally_bank_ads

А далее сменилась экономика. С большими корпорациями начали конкурировать тысячи частных творцов. Которые говорили на человеческом языке, делились своими личными историями. Вместо пафоса и статуса пришла аутентичность и персонализация. Появились «продажи, которые не продажи».

831704_orig

И все бы было хорошо, если бы и этот подход, как и все другие, не начал коммодитизироваться. Сотни курсов по сторителлингу породили бесконечный поток текстов «однажды со мной случилось то-то, я осознала то-то, и вот теперь я счастлива, купите мой курс».

И вот тут мы подходим к очень, ОЧЕНЬ важному моменту.

Все, о чем говорилось выше — это ТЕХНИКИ. Техники меняются, устаревают, эволюционируют, приносят разные результаты, применимы в разных ситуациях. Они очень важны, но это — ТЕХНИКИ. Набор инструментов в руках.

Та проблема, которую чаще всего обозначают — это не проблема техники, это проблема МОТИВАЦИИ. Как будто внутри сидит команда, в которой всегда есть моралист «продажи — это фу», закомплексованный самозванец «кому я нужна»,  паникер «у меня никто не захочет купить»,  критик «я ничем не лучше», и генетик «для продаж нужно таким родиться».  Все эти постулаты, от  «я достаточно хорош, чтобы продавать себя» до «я недостаточно хорош, чтобы продавать себя» — это вопрос отношения, некоего фрейма в голове.

Я сейчас не будут разбирать, что за этим стоит — страх отвержения, стигма обогащения — это работа психологов. Я хочу эти фреймы немножко расшатать.

  1. Только никому не нужную ерунду нужно впаривать. Когда ты достаточно хорош, тебя и так найдут и заметят.

Я очень хорошо помню этот внутренний саботаж, и помню, как я его прошла. Помогло мне его пройти осознание, что высокомерно — ожидать от окружающих, что они должны потратить время и силы, чтобы каким-то образом тебя найти, напрячься и узнать поближе, самим оценить, что ты знаешь, и что нет, на что годен, и на что нет. Что это позиция этакого  мелкого барства «я сижу здесь весь такой офигительный, но вы уж как-то сами соизвольте это понять и заметить».  Это, мне кажется, проистекает, из требования к миру «никогда ничего не просите. Сами все предложат, сами все дадут». Но если представить, что к вам пришла устраиваться на работу няня, и вместо того, чтобы улыбнуться, рассказать о себе, помочь вам понять, кто и что она, она сидит надменной букой на кухне в сознании, что она и так лучшая. Если ты достаточно хорош, то почему ты надменен настолько, что не хочешь опуститься на бренную землю и помочь людям это узнать?

2. В мире уже миллион людей такое делают, я ничем не лучше, как я могу в чем-то убеждать.

Пусть хорошее дело делает миллион и еще один. В каждом магазине продают молоко, но мы покупаем в том, в котором нам удобнее, где мы знаем продавца.  Нет «абсолютно лучшего» в мире, есть хорошего, и этого хорошего много. Если вы про себя знаете, что вы делаете что-то хорошо, реально хорошо, то почему бы именно не вам стать этим удобным магазином со знакомым продавцом? Когда мы ищем ребенку преподавателя пианино, мы не проводим конкурс лучших пианистов планеты. Мы ищем того, с кем комфортно, того, кого порекомендовали, кому близко ездить, кто подойдет именно нашему ребенку. Необязательно быть лучшим в мире. Достаточно хотеть сделать очень хорошо для этого конкретного человека.Плюс, хорошо «продав», мы экономим ему время, деньги и остальное на столкновения с теми, кто хуже, вороватее и ушлее. Нет нужды конкурировать за позицию лучшего в мире, но есть нужда найти тех, кому будет комфортно именно с вами. А как их найти, если молчать?

3. Продажи — это впихивание и манипуляция. 

Есть одна известная старая притча о трех каменщиков, которых спросили, что они делают. Один ответил: «кладу кирпичи», второй  «возвожу стену»,  а третий сказал «строю храм божий».

Это притча о том, как одно и то же действие может иметь разное значение в зависимости от того, на каком уровне мы на него смотрим.

Действительно, если мы оперируем на уровне «кладу кирпичи»,  на поверхностном уровне ТЕХНИК, то мы и можем только оперировать в контексте «впаривания продукта покупателю». И лучший сторителлинг все равно станет впариванием.

Но ныряя к своим ценностям, в глубину, можно по другому осмыслить свое дело, осмыслить то, что ты продаешь, и осмыслить то, зачем ты это делаешь. Приведу пример своего бизнеса. У меня коммунальные дома под сдачу.

На уровне кирпичей мое позиционирование «Я строю и сдаю модное, удобное и безопасное жилье». На этом уровне я буду продавать, оперируя ценами, местом, условиями. И если на этом уровне я буду настойчива и искусна, буду профессионально «закрывать», то риск «впарить» неподходящее очень высок.

Я могу уйти на уровень глубже. Здесь я уже продаю не «студию площадью 20м2 в тихом месте с парковкой», а «место, в котором чувствуешь себя, как дома. Удобство, комфорт, безопасность’. Моя продажа будет существовать на уровне апелляции к эмоциям, переживаниями. И на этом уровне обмануть и впарить уже сложнее. Потому что ты находишь связь на уровне эмоций, и фальшь там виднее в сотни раз.

И я могу уйти еще глубже, на уровень ценностей. И на этом уровне я буду говорить об одиночестве в современном мире. О том, как мы пролетаем жизнь, оставляя позади пустые клетки чужих квартир. О значимости дружбы. О случайных судьбоносных встречах. О том, как это — когда тебя видят и понимают. И я буду продавать это видение. Наше человеческое единство.  И вот на этом уровне для меня становится почти преступно — выйти на такой уровень разговора душ, а потом отпустить этого клиента к коновалам, которые будут с ним собачиться из-за счетов на тепло. Я обязана достучаться, чтобы меня услышали, узнали, поняли правильно. Потому что я знаю, что никто не будет настолько человечен в своем сервисе, как я. Что все, что я делаю — этим пронизано. И если я не смогла это донести, то я подвела его. Он мог бы жить у нас, встречать друзей, делиться собой, своей уникальностью, быть с теми, кто не обманет, кому не наплевать.  Но если я не продам, не достучусь, он уйдет и бог знает, как он проведет этот следующий год.  Будут ли рядом такие люди, как живут у нас. Будет ли вокруг тепло, как у нас. Будет ли кто-то так же беспокоиться, как беспокоюсь я.

health-wellness_balanced-living_meditation-inspiration_conversations-with-leading-thinkers-in-science-spirit_1440x1080_531473774-1024x768

На этом уровне я строю храм, и глубина осмысленности для меня такая, что я не могу не продавать, и не могу не продавать хорошо, и не учиться продавать лучше, если я не умею.

Когда застопорится, будет стеснительно, неуютно, полезут критики и моралисты — спуститесь глубже, вспомните, какой храм вы строите. Он даст силы.

Эпистолярный жанр английских жалоб

В каждой стране своя культура, свои способы ругаться, конфликтовать, добиваться своего. В стране победившей бесконечной вежливости Великобритании стиль требований тоже свой. «Бесконечная вежливость» — это комплимент, в ней действительно приятно и хорошо жить. Но обратной стороной медали является культура жалоб.

Для англичан крайне важно не сказать напрямую. Не скатиться в агрессию. Не обвинять. Если ты туда скатился — ты потерял лицо, дикий чужак и варвар, и твои претензии отметут холодной вежливостью и напоминанием о необходимости вести себя прилично. Даже если ты сто раз прав. Поэтому любая жалоба должна, как канатаходец, проходить на балансе презумпции невиновности, веры в лучшие намерения, отсутствия прямых обвинений и требований, и толстых намеков на «красные флажки», то есть те темы, которые имеют высокий рейтинг опасности. А это вовсе не темы справедливости или правды. Это прежде всего темы «Health and Safety» (здоровье и безопасность), wellbeing (благополучие), community (общность), support (поддержка).  Причем тонкий намек выглядит так: нельзя сказать «вы травмируете моего ребенка», можно сказать «я обеспокоена благополучием своего ребенка и мы подумываем об обращении к психологу». Нельзя сказать «я буду жаловаться директору», можно сказать «я не уверена, насколько это соответствуют духу школы».

Иными словами, Англия — это «читаем между строк». «Мы в бешенстве» = «мы немного обеспокоены», «мы рассчитываем на вашу поддержку» = «если в следующий раз такое повторится, вам не поздоровится»,  «это возмутительно!» = «мы несколько не ожидали». Это оружие работает в обе стороны. У меня был опыт, когда сами англичане, уж в силу положения или воспитания, забывались и писали конфликтно. И ответ в крайне вежливом стиле немедленно ставил их на место и заставлял извиняться.

language-web

В общем, я прилично наблатыкалась в английском стиле жалобства. Ниже привожу три дословно переведенных письма, и результаты.

Ситуация 1. У Тессы (7 лет) новая учительница, намного более требовательная и жесткая. Пишет ей замечания и язвительные, патронизирующие поучения. Тесса переживает и не хочет к ней ходить. Два разговора с самой учительницей не принесли результата, и я решилась на письмо директору школы.

Уважаемый Мистер Ф. 

Я бы хотела обсудить проблему, которая длится уже некоторое время. Я не упомянула ее на нашей прошлой встрече, потому что она для меня достаточно болезненная и сложная. Я изложу ее ниже и готова обсудить в любой момент.

Как вы знаете, Миссис К заменила Миссис Х в последний семестр, и вот уже несколько месяцев я получаю информацию о ее подходе к обучению.

Как вы знаете Тесса — живой и активный ребенок, который всегда был среди успевающих в классе. Она любила школу, радовалась новым заданиям и никогда не боялась сложностей. Она также неплохо справляется с резко выросшими требованиями, и достаточно независимо организует и выполняет домашние задания. С этой точки зрения мне сложно отнести резкую перемену ее настроения к чему либо, кроме смены классного руководителя.

Часто по вечерам она плачет, что не хочет идти в школу, потому что Миссис К кричит на них, или потому что ее несправедливо отругали или наказали. Она говорит, что школа — скучная, и потеряла страсть к обучению. Я смотрела ее тетради и комментарии учителя, и некоторые из них выглядят достаточно резкими, демотивирующими и саркастичными — это огромная разница с теплыми и поддерживающими словами, которые она слышала от Миссис Х. Я постоянно слышу примеры фаворитизма или того, что с детьми общаются свысока или с угрозами. 

То давление, которое оказывается на детей перед экзаменами — лишнее и, по моему мнению, не приносит им пользы. Тесса находится на гране нервного срыва из-за страха, что ее отругают за результаты тестов, которые по сути просто рутинная проверка. Она пришла домой с наставлением «Я узнаю, кто из вас, бездельники, не готовился к экзаменам, и скажу родителям!». Я не готова слушать такого рода угрозы в отношении детей ее возраста, и не хочу быть в позиции психолога, который каждый вечер вынужден компенсировать вред, нанесенный ей в школе. 

Я была поражена, когда узнала, что весь их класс был наказан и лишен перемены три раза в течение одной недели. Вынуждена сказать, что меня это крайне беспокоит. Я понимаю и принимаю необходимость в дисциплине, но лишать 7 леток так необходимого им отдыха — вне моего понимания. 

Я уверена, что вы знаете, какой вред наносит устаревший подход «кнута и пряника» для детей, и, особенно, если он применяется регулярно к маленьким детям. Есть масса исследований о том, как такие традиционные методы могут демотивировать детей, как они убивают естественное любопытство и любовь к учебе. Что дети (да и взрослые, если уж на то пошло) нуждаются в окружении, где они защищены от постоянной критики, форсированного соревнования,  обесценивания, где их побуждают рисковать и делать ошибки (а не наказывают за ошибки), и где их естественная природа не считается проблемой для получения оценок, а ценится и уважается.

Когда мы выбрали нашу школу, основной причиной выбора было позиционирование школы, как ориентированной на поддержку и семейственность, уважающей детей и детство, и фокусирующейся на их благополучии, а не оценках. Я аплодировала в своем сердце вашему выступлению в начале года, в котором вы со страстью говорили о том, как важно не давить на детей и не добиваться от них результатов, не исправлять и не контролировать их домашние задания, и как важно детям проводить время с семьей, свободно играть, исследовать, предаваться воображению. 

Возможно я пропустила, что политика школы изменилась, и учителя типа Миссис К — просто следствие. Если это так, возможно, имеет смысл донести это до родителей. 

Я не поднимала эту проблему на нашей недавней встрече, потому что надеялась решить ее напрямую с учителем. К сожалению, после двух бесед, мне кажется миссис К не понимает тот уровень давления, которое она оказывает на детей далеко за результатами тестов. Возможно, они из страха получат хорошие оценки, но я не готова платить за это потерей внутренней мотивации, естественного любопытства, любви к познанию и самооценки своего ребенка.

Я с радостью обсужу это на личной встрече, если вы посчитаете нужным, но буду благодарна за ответ, чтобы понимать позицию школы. Так как Миссис К будет оставаться классным руководителем на следующий год, я не хочу, чтобы Тесса еще год переживала такое же отношение к себе. Мы сделаем все возможное, чтобы поддержать Тессу в текущей ситуации, и при необходимости будем искать помощи профессионалов, но мне было бы очень важно понять вашу точку зрения. Я надеюсь на вашу помощь, совет и понимание. С уважением, Ольга.

Ответ был быстрый, «крайне обеспокоен, естественно благополучие ребенка важнее всего, разберусь».

Результат. Не знаю что он там сказал Миссис К, но Тесса более не получала от нее язвительностей, и за следующий год они стали лучшими друзьями и миссис К до сих пор остается любимой Тессиной учительницей, хоть больше и не преподает у них.

Ситуация 2: За несданную вовремя домашнюю работу дети получают «предупреждение». Розовую бумажку. Три предупреждения — их оставляют на «наказание» — сидеть в классе во время перемены.

Письмо от учителя Данилы (7 лет):

Уважаемые Мистер и Миссис Демин
Сообщаю вам, что у Данилы 3 предупреждения о несданной или неполной домашней работе с сентября. 

Я просто хотела убедиться, что вы в курсе. Если Данила получит еще одно предупреждение, то его лишат обеденной перемены.

С уваженим, Мисс Р.

Мой ответ:

Уважаемая Мисс Р.
Прошу прощения за то, что не ответила сразу, я была в командировке.
Прежде всего я бы хотела обсудить конкретные напоминания, а так же поделиться с вами своим видением проблемы в целом.  
Я в курсе только одного напоминания несколько недель назад, когда Данила просто забыл дома тетрадь. Он очень осторожен и изо всех сил пытается все делать правильно. Он так же очень переживает, что что-то где-то сделает неправильно, и это касается всего на свете. Я бы хотела привести один пример. Он сказал, что ему выдали предупреждение за незаконченную домашнюю работу по естествознанию. Их заданием было придумать слова про землю или космос на каждую букву алфавита.  Мы вместе делали это задание, cидели со словарем, ища слова на более сложные буквы, и просто не нашли ничего на букву X. Я удивлена, что это считается «незаконченной» домашней работой. Я была уверена, что если ребенок не знает ответа, лучше оставить вопрос несделанным, чтобы учитель видел, где у ребенка пробелы в знаниях, и мог над этим поработать, а не прибегать к родительской помощи. Я всегда стараюсь поддержать Данилу в независимом подходе к домашним заданиям, и всегда говорю, что если он чего-то не знает, то нужно попытаться найти ответ, или оставить, если не получается, а не говорю ему правильный ответ. Мне кажется, что так дети большему научаться, когда родитель не доделывает домашнюю работу за ребенка.
С моей личной точки зрения, я считаю, что лишать детей обеда и перемены — неверно и губительно для них, особенно в 7 лет, когда в третьем классе требования к ним резко выросли. Навыки самоорганизации, которые от них требуют, развиваются постепенно и на практике, по мере развития мозга, и в этом возрасте многие дети еще физически не готовы быть полностью независимыми в организации такого количества различных дел и заданий. Я считаю, что вся система домашних заданий (когда какие-то задания посылают по интернету, какие-то выдают в школе, какие-то надо распечатать, какие-то вклеены в тетрадь) излишне сложна и несправедливо требовательна. Как родитель, я нахожу сложным и необоснованно трудным необходимость постоянно скачивать, распечатывать задания для его домашней работы. Мы оба работающие родители, а это означает, что он получает свое домашнее задание поздно вечером, когда мы пришли домой и смогли его распечатать. А если мы уезжаем в командировки, такое задание становится вообще несделанным.
Я понимаю необходимость дисциплины и задачу научить детей ответственности и независимости. Я, при этом, глубоко уверена, что система наказаний (особенно варварское лишение обеда, которому не место в 21 веке), достигает собратного результата. Возможно для ребенка, который в принципе не признает правила и привык к наказаниям, как к основному способу управления — это и будет работать. Но для современных семей это неприемлемо. 
Данила очень беспокоится и нервничает, и плачет от страха, если думает, что его могут наказать. Мы никогда не наказываем детей дома, и тем не менее у нас 2 чудесных, умных, добрых, заботливых и воспитанных ребенка. Не думаю, что Данила или Тесса хоть раз вели себя агрессивно, зло, неуважительно или как либо проблемно. Я считаю, что наказание поднимает все худшее в людях (страх, унижение, потерю доверия и мотивации), и я не вижу ничего хорошего, что оно могло бы принести. Психологи давно доказали, что умения и знания получаются в процессе свободных попыток, любопытства и автономности. Мне бы хотелось, чтобы Даниле подарили время и терпеливую поддержку самому научиться навыкам самоорганизации, вместо необходимости самой начать проверять его домашние задания, только чтобы он не прошел через унижение наказанием на глазах своих друзей.  
Я понимаю, что вы работаете внутри школьной системы и правил, но я уверена, что вы стремитесь узнать каждого ребенка индивидуально.  Вы наверняка знаете, каким робким и чувствительным ребенком является Данила, и сможете подарить ему время, свободное от страха, чтобы он сам развил в себе нужные навыки самоорганизации.
Благодарю, что вы написали нам, как родители мы делаем все возможное, чтобы помочь ему быть внимательным и аккуратным, но мы нуждаемся в вашей поддержке, чтобы он мог развиваться в своем ритме, без постоянного страха. Ведь именно это является залогом его благополучия и здорового развития. 
Я с радостью обсужу это с вами, если вы сочтете необходимым, и заранее благодарю за то, что вы прочитаете это длинное письмо и попытаетесь понять мою точку зрения. 

С уважением, Ольга;

Результат. Учительница заверила, что никого не накажут. Сняла с Данилы лишние предупреждения.

 

Ситуация 3. В школе назревает рождественский концерт. Обязательный. Тесса пришла расстроенная, что их заставляют под страхом наказаний танцевать «идиотский» и «неприличный» танец. И что она всех проклинает и в школу не пойдет.

Уважаемая Мисс Н.

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Я бы хотела кратко обсудить с вами репетиции к рождественскому концерту. Сегодня вечером я нашла Тессу в слезах по поводу прошедшей репетиции. Это очень необычно, ведь она обожает выступать. Когда я стала ее расспрашивать, она сказала, что их заставляют участвовать в танце, который она находит «неприличным», и что она ни за что на свете никогда не хочет в нем участвовать. Мне сложно было представить, что «неприличного» может быть в танце, но так как она посещает школу танца и театра, участвует в 3-4 профессиональных постановках в году перед огромными аудиториями, постоянно ездит на кастинги на самые разные роли, я сомневаюсь, что дело просто в стеснеии. Она любит выступать и всегда рвется на сцену. Вот почему я ломаю голову над этой ситуацией. Она так же сказала, что многие другие дети так же не хотят участвовать. 
Я подумала, что лучше всего будет посоветоваться с вами. Не уверена, что именно произошло, но заставлять ее делать публично то, что она находит неприличным до такого уровня, что она плакала, не кажется мне хорошей идеей. Возможно, если изменить что-то нельзя, есть другой способ для нее поучаствовать и сделать свой вклад в рождественский концерт? Я открыта к любым идеям и с радостью выслушаю ваше мнение. 

С уважением, Ольга

Результат. На следующий день мисс Н спросила у детей: «кто не хочет участвовать?». Подняло руки 8 человек. Теперь эти 8 человек поют. И совершенно довольны.

Примерно таким же, уважительно-настойчивым способом, я выбиваю себе компенсации, выигрываю суды и делаю карьеру. Язык и культурология всегда были моими увлечениями, и здесь они пригодились, как никогда.

Мы с тобой заодно

Наступило 7 лет, и внезапно мой стеснительный тихий мальчик оказался таким же бешеным холериком, как я. По мне не скажешь, я за годы научилась скрывать внутренний атомный взрыв, который происходит примерно на четвертой миллисекунде раздражающей ситуации и выливать его в намеренное, твердое спокойствие. Когда не успеваю — лучше всем прикрыться ветошью. Обычно успеваю, но про себя знаю, что совершенно бешеная внутри. Просто умею с этим жить. Громко хлопать дверями и уходить дышать.

Расскажу без купюр, потому что очень важный для меня период, очень важно с ним справиться правильно.

Ситуация первая, пару дней назад. Данилыч играет, договорились, что закончит в 6, чтобы поужинать и сделать уроки. Обычно без проблем, а тут проснулось что-то новое.

— Данила, иди ужинать.

— Я хочу еще играть.

— Данила, мы договорились. Сейчас 6 вечера. Я приготовила ужин. Иди ужинать, пожалуйста.

— Не пойду!

— Данила!! Я сказала иди ужинать!

— Не пойду, буду делать, что хочу!

Внутри буря. Одна, умная и выдержанная сторона, рефлексирует «какой-то кризис. Он двигает границы. Отвоевывает себе право решать самому». Вторая, человеческая, паникует «Так он сядет на шею. Нужно держать границы. Нужно додавить. Дисциплина и порядок. Авторитет родителя». Вторая выигрывает, повышаю голос:

— Если ты не умеешь держать договор, то я не стану с тобой больше договариваться! Взрослые люди держать договор, если ты считаешь себя взрослым, сделай, как обещал!

— Не буду! Буду есть сладости, а не твой ужин!

— Ты поешь сладости на десерт. А сейчас ешь ужин!

Прибегает, хватает сладости. Останавливаю, отбираю. Внутри уже полный раздрай, волна вины за угрозы и отбирание, одновременно волна бешенства на неподчинение. Он убегает, крича на бегу «ты глупая дура!!!» в комнату и хлопает дверью. Выдыхаю. Не хочу опускаться до этого уровня, хотя ужасно хочется ворваться и вылить ужин на голову. Но как-то спаслась, в надежде, что придет мысль, как справиться, ушла делать уроки с Тессой. Он отсиделся в комнате, пришел на кухню.

— Дай мне ужин!

— Я не стану разговаривать в таком тоне.

— Дай мне ужин, я сказал!

Молчу.

Орет: — Дай ужин!!! Я уйду из этого дома!

— Это будет большое горе.

— Если ты дашь мне ужин, я не уйду.

—  Данила, я твоя мама. Я не работаю на шантаж. То, как ты разговариваешь — не приемлемо. Ты зол на меня, что я не дала тебе играть дальше?

— Да.

— Но это не дает тебе право обзываться. Мы так не делаем в семье. У нас не будет в семье таких отношений. Ты хочешь ужинать?

— Да.

— Ты можешь сказать спокойно?

— Дай мне, пожалуйста, ужин.

— Хорошо. Ешь.

Подождала, пока поел. Потом села поближе, на уровень, поговорить.

— Ты остыл?

— Да.

— Тебе понравилось, как мы ругались?

— Нет.

— Я хочу сказать тебе одну важную вещь. Никто, никакой взрослый, ни ребенок, не будет обзывать меня. Я прощу это сейчас, потому что ты ребенок, ты мой ребенок, ты был зол и ошибся. Но если это повторится еще раз, я этого не потерплю. Я предупреждаю тебя. Ты услышал меня?

—  Да.

— Я тоже очень злюсь, так что у меня прямо волна огня внутри. У тебя так бывает?

Кивает

— Но нужно учиться с этим справляться. Это непростое дело, но ты научишься.

— А ты тоже кричишь.

— Да, кричу. И не горжусь собой. Но я стараюсь изо всех сил, и я тебя не обзываю тупыми дурами, верно? Можно кричать, хлопать дверьми, злиться — но нельзя обзывать и делать больно. Это называется «управление гневом». Будем учиться управлять?

— Да.

— Мир?

Кивает, лезет на ручки обниматься.

askeuozqhyu-jason-rosewell

Ситуация два, сегодня. Попросил научить его завязывать шнурки. Сели учиться. Учиться, как холерик: с воплями, бросанием ботинками, утиранием слез и попытками снова и снова, сопровождаемыми дикой злостью и бешенством. Наступает время идти ложиться.

— Давай на этом закончим, завтра потренируемся еще.

— Я хочу завязывать шнурки!

— Я понимаю, но за один день не научиться. У тебя очень неплохо получалось. Завтра потренируемся еще. Сейчас пора спать.

— Я не пойду спать. Я буду сидеть здесь и завязывать шнурки.

— Сейчас уже поздно. На сегодня мы закончили.

— Не закончили! Я никуда не пойду.

— Данила, мы что с тобой, опять будем ругаться?

— Я не пойду!

— Я жду тебя наверху, иди чистить зубы и в душ.

— Не пойду!

Молча вырываю у него ботинок и злобно выбрасываю в другую комнату.

— ААА! Зачем ты бросила!! Ты… Ты… ! Вот я сейчас хочу говорить на тебя плохие слова!

— Молодец, что ты держишься. Я знаю, что тебе сейчас очень трудно, но я хочу, чтобы ты пошел в душ.

— Я не пойду в душ!

— Данила!! Быстро в душ!!!

— Нет!!!

Убегает в свою комнату, громко хлопает дверью. Орет из-за двери «Уходи! Не заходи ко мне!». Приношу ему под эти крики воды и ухожу.

Сходила в душ, уложила Тессу, слышу из-за двери:

— Обними меня.

Захожу, сажусь на кровать.

— Ты остыл?

— Да.

— Мне кажется, мы с тобой сегодня справились намного лучше.

— Но мы же кричали.

— Ну мы не обзывались, это уже огромный прогресс. Ты сдержался. Ты готов сейчас поговорить?

— Да.

— Как ты думаешь, что бы мы могли сделать по-другому?

— Как не кричать?

— Ну, иногда не получается не кричать. Но, может быть, я могла бы что-то сделать по-другому?

— Не выкидывать ботинки.

— Ок. А как ты думаешь, если бы я не настаивала, чтобы ты немедленно пошел, а предложила бы тебе еще 10 минут, ты бы мог бы со мной найти компромисс и договориться?

— Да, наверное. Я не знаю. Все как ты говоришь, а я очень злюсь.

— А ты хочешь, чтобы ты сам решал?

— Да, я уже взрослый. Я хочу поступать, как я хочу.

— Но взрослые люди поступают так, чтобы всем было хорошо. Вот представляешь, если бы я не пришла забирать вас в школу, а пошла встретиться с друзьями, потому что мне так захотелось, а вы бы там сидели до ночи. Тебе бы понравилось?

— Нет.

— Но я поступаю как взрослый человек. Делаю так, как важно и для вас, а не только для меня. Стараюсь найти с вами компромисс. Пробую избежать, чтобы мы с тобой ругались вот так.

— Управление гневом?

— Да. Ты научишься, просто не сразу. Мы с тобой вместе поучимся. Мне тоже иногда нужно лучше собой управлять. Давай обниму.

— Мне нужно в душ сходить только.

Я не знаю, как правильно. Я знаю, как я точно не хочу — ломать через колено, доказывая насилием и шантажом, что могу, что главная. Я знаю, что хочу сохранить, сквозь все конфликты и неизбежное деление территории чувство, что я на его стороне. И когда ты по собственному выбору ограничила себя от нескольких путей, единственный видимый мне путь — идти не через разделение, а через объединение.

Мы. Против наших конфликтов, вместе. Против неуправляемого гнева, вместе. Против того, что нас разводит в бешенстве по разным комнатам, против аффекта, злости, отчуждения. Я проводник, которого не пугают его эмоции (внутри пугают, конечно, но я креплюсь). Я сильнее его демонов, сильнее своих демонов, и я знаю, что мы победим.

Мы заодно, вот за эту ниточку мы идем по темным коридорам кризисов. Вместе ищем пути, не пугаясь друг друга, не отшвыривая, в потоке эмоций, как бешеного щенка.

Тесса, которая не любит эти громкие столкновения, сжав плечи рисует у себя.

— Мама, а почему Данила так скандалит?

— У него кризис, у детей так бывает. Он хочет вырасти и быть взрослым, и не знает пока как.

— А я тоже такая была в 7 лет?

— Было такое дело.

— Это непросто — быть мамой.

Да, малыш. Непросто. Но верится, что все правильно. Никогда еще этот мальчик, который с трудом говорит о чувствах, не говорил со мной так осознанно. У нас с ним и правда огромный прогресс.

Детские истерики

Любой разговор о принятии эмоциональной незрелости ребенка сводится к аргументу «позволяя ребенку истерить и скандалить, вы поощряете эмоциональную распущенность, и он так и будет всю жизнь в истериках сливать недовольство».

Мне бы хотелось ответить на этот аргумент.

Когда рождается маленький ребенок, он по сути, может контролировать только мышцы лица и шеи, чуть позже — рук, потом ног и спины, постепенно он обретает способность что-то схватить, перевернуться, встать на четвереньки, поползти, пойти, к году осознает пространство, к двум годам научается осознанно контролировать функции выделения, к 3-4 постепенно ощущает время, к 4 научается лгать (вдруг осознает разделение реальности на вымышленную и настоящую), к 5-6 любить, к 6-7 становится произвольным в эмоциях, и так далее (возраста для примера, может быть неточно).

Картинка: ребенку год. У одной мамы ребенок уже пошел на горшок, она активно этим занималась. А вы не занимались, «поощряли» то, что он какал в подгузник и вам за ним приходилось отмывать. Каков риск, что ваш ребенок вырастет распущенным человеком, какающим на каждом углу? Никакого.

Картинка: ребенку 2 года. И вот у соседки девочка уже говорит предложениями, а ваш только «бу» да «гага». И вы не занимаетесь с ним по карточкам Домана, вы поощряете его  «бу» да «гага» тем, что понимаете его с полуслова, не заставляя собраться и «сказать правильно». Каков риск, что ваш ребенок так и будет всю жизнь обходиться «бу» и «гага» ? Никакого.

Картинка: ребенку 2.5 года. Он валится на пол, бьет ногами и кричит. Другая мама уже отшлепала и уволокла за шкирку и он замолчал, а ваш орет, и вы поощряете тем, что никак его не наказываете за этакую незрелость?

Так почему же в этом случае есть страх, что он непременно вырастет и будет сучить ногами в 20?
Почему те законы природы, те законы обучения, которым мы верим, зная, что к рукам нельзя приучить, что в 6 месяцев он не манипулирует, что мы не будем кормить его с ложки, носить на ручках и вытирать попу вечно, что рано или поздно он научится ходить, говорить, заплетать себе косички и курить в подворотне — почему эта вера отказывает здесь?

Второй момент: наш собственный страх.
Мы из поколения железных феликсов. Помните цитату из «Аферы Томаса Крауна»? «Когда ушла моя жена, я избил двух подозреваемых, напился, подрался, разбил машину — в общем я был в порядке». Мы из поколения, где выражение негативных эмоций неприемлемо. Этому есть масса исторических причин, и сейчас они не важны. Мы ужасно боимся, что вырастим детей, которые, когда им плохо, вдруг посмеют это показать, и сказать, и сделать это громко! Потому что, ведь тогда случится немыслимое, ВСЕ УЗНАЮТ, как им плохо, и тогда, и тогда…. И тогда что? Их сочтут истеричными слабаками, а нас — плохими родителями. А самое страшное, что именно это подумаем мы сами. Мы содрогнемся от резкого чувства раздражения и вины. Поэтому, когда им плохо, жить не хочется и все на нуле, они должны… А что они должны? Что делаем мы, когда изменил муж, уволили с работы, обхамили на улице, украли кошелек, кинул партнер? Ну, мы же умеем собой управлять, верно, мы не позволяем истерик. Мы напиваемся до бессознанки. Плачемся друзьям. Разбиваем об стену кулаки в кровь. Воем белугой в пустой комнате. Спим с половиной офиса. Съедаем шесть килограмм мороженого. Делаем тату «жизнь-боль». Орем на собственных детей. Покупаем 5 новых сумочек.

Мы находим выходы, верно? Мы же взрослые, сдержанные, мудрые, хорошо воспитанные люди. Мы же не можем просто повыть в руках у любящего человека, у нас нет таких, кто позволит нам выть у себя на руках, не обесценивая и не уговаривая прекратить. (пысы. У меня есть муж. Он позволяет выть, проклинать, истерить и он это просто принимает. Мне очень повезло).

photo-1457219097239-95601d370211

Так вот, возвращаясь к усталой, истеричной, сорвавшейся 2-3-5- летке: Им-то что делать? Какие сумочки покупать, что пить, что колоть и с кем спать, когда их жизнь идет под откос, а выть нельзя, стыдно, и по попе за такое. Какой вариант у детей, кроме невроза, агрессии, лжи, и самовредительства?

Я знаю следующий вопрос — когда вас обхамила паспортистка — это серьезно, а вот когда у нее кошачьи ушки на костюме не той формы — это фигня собачья. Более того, она должна понимать, насколько ее темы — фигня собачья, а ваши — настоящие. И думаю, ей стоит об этом сообщить. Что с утра до вечера она занята собачьей фигней, и расстройство по этому поводу — чушь. А потом муж придет с работы, у него там начальник придурок, и он тоже вам сообщит, что все ваши расстройства с паспортисткой — фигня собачья, а вот у него проблемы — вот это проблемы. И тогда вам станет очень обидно и одиноко, и вы пойдете в мамскую группу и напишете там, и вас поддержат и виртуально обнимут. А 5 летке  уже есть куда написать «моя мама меня не понимает, считает мои проблемы фигней, и наорала на меня, когда я плакала, а мне так одиноко и обидно и не хочется жить, хочу на ручки»?

А теперь главное, если вы до сих пор со мной. А что будет, если таки запретить ребенку истерить.
Это можно, совсем не сложно, более того, можно еще много чего. Ребенок — крайне пластичное существо. Если к ребенку не подходить, он научится не плакать, честно. Ребенка всему можно научить — и работать в 2 года, и быть проституткой в 5, и быть взрослым в 4. Все зависит от среды воспитания. В среде европейской цивилизации ребенок может позволить себе быть ребенком до 18 лет. В среде бедных африканских стран — лет до 3. Все это по большому счету дело семейных ценностей. У меня такие ценности, что я радуюсь, что ребенок позволяет себе при мне «распад личности» в 4 года, это значит — он мне доверяет, это значит — он знает, что я помогу, это значит — он знает, что меня не нужно стыдиться, не нужно от меня скрывать свои чувства, не нужно ничего изображать. А кому-то важно, что ребенок «высказывает уважение». Я могу это понять, но я себе лично выбрала другие ценности, только и всего.

* * *

В данной статье не охвачены еще многие темы, которые обычно всплывают вокруг принятия — «вседозволенность», «потакание» и прочее. Про это рекомендую статьи «А то избалуешь» и «А то избалуешь — 2».

* * *

Эту статью я писала 3 года назад. Сейчас мои дети подросли. И я могу заверить вас, что, как и ожидалось, принятие детских незрелых срывов вылилось в мудрость и эмпатию, и в способность не только  управлять своими эмоциями, но и понимать эмоции других, предвосхищать, принимать, не ломаясь, и поддерживать. Иными словами, все предсказания о «пойдет в институт в подгузнике», естественно, не сбылись.

 

 

Влияние

«Неминуемый результат регулярного применения силы для контроля детей заключается в том, что вы никогда не научитесь влиять». (Томас Гордон, клинический психолог, пионер исследований ненасильственных методов разрешения конфликтов).

Когда еще задумывала эту статью, столкнулась с очень неоднозначным отношением к слову влиять. Поэтому почищу его для ясности.

Мы влияем всегда, хотим мы этого или нет. Мы влияем, когда влезаем, и когда не влезаем, когда активно участвуем, или когда не обращаем внимания. Дети все равно, так или иначе, растут «об нас». Поэтому дальше я буду говорить об осознанном влиянии, то есть о тех моментах и ситуациях, когда мы намеренно хотим повлиять на ребенка.

Второе важное — нужно ли на него «осознанно влиять», или это зло. Опять же, вижу лукавство в полном отрицании осознанного влияния. Когда ребенок тянет за хвост кошку, и мы говорим с ним о том, почему так лучше не делать, мы осознанно влияем. Когда ребенок увидел какую-то муть по телевизору и пришел к нам с вопросом, показывая ему разницу между мутью и искусством, мы осознанно влияем. То есть, если мы выбираем не влезать в его самоопределение с профессией или контроль домашних заданий, мы просто делаем осознанный выбор влиять отстранением, в надежде на развитие собственных сил и ответственности. И это вполне осознанное влияние.  Кто-то предпочитает платить за дела по дому, надеясь этим развить правильное отношение к деньгам. Я предпочитаю не платить за дела по дому, в надежде развить правильное отношение к «долгу семьи». Но это всего лишь наши разные картины мира, и исходящие из них разные задачи и способы влияния, и каждый, хочется надеяться, живет в согласии с собой, совершая этот выбор, и это правильно.

Что же такое «влиять на ребенка»? Когда мы говорим «мне не нравится, что ты общаешься с Мариной, она плохо на тебя влияет», «мне кажется, новая школа очень хорошо влияет на него» — мы говорим о том, что данный человек или обстоятельства приводят к внутренним изменениям. Влияние — это слова, действия, поступки, которые действуют так, что ребенок меняется изнутри.

Основное отличие влияния от принуждения заключается в том, что принуждение подразумевает под собой ту или иную форму насилия, а влияние — это создание возможности добровольных изменений через авторитет, то есть признание за человеком неких выдающихся качеств, знаний, умений или положения.

Для маленького ребенка родитель изначально — авторитет по умолчанию, просто вследствие его положения. Это как такой аванс доверия, выданный нам природой, и помогающий нам и детям справляться с жизнью.

Но вот наступают первые кризисы, и родительский авторитет начинает шататься с первым «неть!». И часто интуитивной реакцией страха является желание немедленно утвердить этот авторитет на положенное ему место. Собственно, вся эта тема про «старших надо (надо!) уважать» — это паника потери авторитета и попытка сохранить его насилием. Самое смешное, что насилие разрушает именно авторитет, заменяя его авторитарной властью. Но ребенок продолжает расти, и этой власти требуются все более жесткие меры, все больше манипуляций, запугивания, унижения и насилия, чтобы власть удержать. Если авторитет потерян, влиять невозможно, остается только принуждать. Принуждение же, как любое насилие, естественно дает изменения, но КАКИЕ? Во-первых, внутренний бунт. Во-вторых, потерю доверия. В-третьих — потерю внутренней мотивации. Говоря грубо, вам просто больше не верят. Смиряются, вынуждены послушаться, но — не верят.

Выходит, что если мы надеемся, что в ребенке вызреют изменения, которые важны для нас, вызреют изнутри, став личными ценностями и убеждениями — мы должны уметь влиять.

photo-1452274381522-521513015433

То есть — оставаться авторитетом.

То есть — обладать качествами, знаниями, умениями, способностями, значимыми для ребенка. А для ребенка не очень значимо, что у нас степень в высшей математике или ауди последней модели. Для него значимо — безопасно ли с нами? Может ли он довериться нам, расплакаться при нас, сорваться при нас, ошибиться при нас — и чувствовать себя в безопасности. Для него значимо — уверены ли мы. Крепко ли и спокойно ли с нами рядом. Справляемся ли мы с жизнью, любим ли ее. Можем ли мы справиться, когда у него помялась бумажная ракета или по математике двойка. При чем не факт, что мы должны быть спецы по склейке ракет или иметь связи с директором школы. А то, что мы умеем справляться с такими ситуациями, и можем показать ему, как.

И чем больше родитель — истинный лидер, а не облеченный властью тиран, чем больше он идет на шаг впереди, чем уверенней и спокойнее прокладывает дорогу, тем естественнее и спокойнее ребенку идти за ним, тем сильнее авторитет, тем меньше нужно  принуждать, тем естественнее влиять.

И еще два момента. А можно ли совсем без принуждения? Нельзя. Так или иначе будут ситуации, когда в машине нужно пристегнуться, и времени на «влияние» нет, всех заклинило на оси. И это ничего страшного. У меня тут внутренне действует принцип выбирай свои битвы. Ситуации опасности здоровью и жизни — одна из них. Ситуации мелкой бытовой подстройки, которые не окажут глобального влияния на ценности  и личность ребенка «убери за собой тарелку», «не сметь рвать книжки», «слезь со стола» — могут варьироваться в семьях, но по сути не критичны, и если нет сил и терпения на ожидание внутренних осознаний, не вижу большого вреда в принуждении. ЕСЛИ в значимых вещах — во что верить, что любить, чем интересоваться, о чем мечтать, к чему стремиться, чем увлекаться, как чувствовать — нет насилия.

А что делать тем, кто не является сам по себе естественным альфа-лидером?

Необязательно быть естественным альфа-лидером. Достаточно неплохо и уверенно справляться с жизнью, какой бы она ни была.

Достаточно не быть в положении «меня», а быть в положении «я».

 

Дуракам полработы не показывают

Тессе было 2 года, 2 месяца назад родился ее младший брат, и ее стойкий мир развалился на кусочки. Я катаю коляску с младенцем кругами по саду, и двухлетняя дочь несется за мной с воем «мамаааааа!» всячески нарушая и так некрепкий сон младшего брата. И я не ору «тихо!!!!», не отправляю ее в свою комнату «подумать», не шиплю в ненависти, я беру на руки и катаю коляску. В одной руке — коляска, на другой — 20 килограммовый ребенок. Мне тяжело и неудобно. Моя собственная мама внушает мне, что нужно как-то осадить и не позволять садиться себе на шею, а я несу и приговариваю «ты моя любимая единственная доченька, я всегда с тобой, я тебя люблю, ты моя хорошая».

Ей 3 года, и годовалый брат мешает ее играм. «Пусть Данила уйдет! Пусть он уйдет!» вопит она, а я проговариваю «ты хочешь быть единственной. Ты хочешь, чтобы мама была только твоя», и сажаю каждого на одно колено. «Я у вас одна, я не могу разорваться, я люблю вас обоих. Я не прогоню Данилу, потому что он мой сын. И я не прогоню тебя, потому что ты моя дочь. Вы оба мои дети, и я никого из вас не буду выгонять». Мне тяжело с ними двоими, но я никого не готова отправить шипением в ссылку, я измотана и устала, но я не все равно не соглашаюсь.

Даниле два года, он борется теперь за свое единство, замахивается тяжелой машинкой в руке и хочет ударить. И я ловлю его руку и проговариваю в тысячный раз  «ты сейчас очень злишься. Ты хочешь ударить Тессу так сильно, чтобы ее вообще не было. И меня хочешь ударить, потому что очень сердит на меня. Но я не позволю тебе ее бить. И не позволю тебе себя бить. И никому не позволю бить тебя». Мне ужасно выматывающе, и внутри мечтается всыпать обоим по первое число, чтобы стало тихо и благопристойно. Но я решила, что у меня так не будет. И у меня так нет.

Очередной ходовой пост в сети снова поднял на поверхность упоительную отраду «всыпать ремнем» 6 летнему мальчику, который не послушал призыва не прыгать на диване. Какая-то часть меня понимает это внутреннее торжество, насадить авторитет, показать, кто тут главный, чтобы тихо и ни-ни.

Когда я в раннем возрасте моих детей читала теорию привязанности, я помню, как обидно мне было читать постулаты вроде «ребенок с крепкой привязанностью  слушается родителя без усилий». О боже, думала я, наверное я все неправильно делаю, вот моя трехлетка на полу в истерике, а я ее понимаю и терплю, вот мой двухлетка крушит все вокруг, и никто не слушает, и все это зря! Может быть нужно было всыпать по первое число, не подойти на очередное «мамааааа!», наказать так, чтобы не пикнул!! Боже мой, как хотелось это сделать! Чтобы понял, раз и навсегда, кто тут главный.

И вот теперь им почти 7 и 9, и уже какое-то долгое время мне достаточно поднять бровь, чтобы они остановились, как в той самой теории привязанности. Удивительно, но факт — так оно и случилось. Тот фундамент доверия и уважения, к себе и к ним, который я по крошкам, по истерикам, по бесконечному терпению выстраивала — он теперь держит весь дом наших отношений. Сегодня мы ходили на день рождения подруги, сидели в пабе, дети попросились на улицу. «Мама, можно пойти на улицу?»  Мне так удивительно, что они на все спрашивают разрешения, ведь я их ни разу ни наказывала, не лишала сладкого или мультиков, не забирала компьютеры, не запирала в комнате, не отказывалась обнять. Как будто потребность в моем согласии прописана у них где-то там, и оно прописалось само, без вбивания гвоздями «ты должен меня слушаться». Почему они меня слушаются? Почему мне достаточно сказать «хорошо, только там на улице люди, вы должны играть так, чтобы не мешать никому» — и быть уверенной, не выходя следующий час на проверку, что именно так и будет?

aroni-arsa-children-little-large

Пять долгих лет я разбрасывала камни, пожиная регулярные сомнения и осуждения, ни разу не позволив им остаться в проклинающей обиде, ни разу не наказав ничем. Два простых принципа:

«Отношения прежде всего»

«Никто никогда не должен засыпать в обиде»

С какими бы трудностями мы не сталкивались, неубранная комната, драка, нарушенное обещание, не выполненное обязательство — отношения прежде всего. Вопрос себе — КАКИМИ станут наши отношения в результате? Сможем ли мы сохранить два столпа — доверие и уважение? Как их сохранить?

Я не святая, часто усталая мама с двумя работами и пятью часами сна. Я регулярно взрываюсь, гавкаю, и угрожаю. Мои дети прекрасно знают, что я не выполню свои угрозы, не выброшу «этот сраный айпад» в мусорку, не выброшу неубранные игрушки, не лишу их объятий перед сном. Не уйду спать, пока мы не проговорим, не проплачем, буду стучаться в их обиду, буду молчать и сидеть рядом, пока мы оба не остынем и не найдем слов, которые перейдут в объятия, которые перейдут в тепло там, под ребрами, в знание, что ты не один. Что я остыну, похожу по комнате, как взъяренный волк, и снова приду говорить, что они — мое сердце, и что мне больно, и что я знаю, что им больно, но мы семья, и мы справимся, потому что они добрые и хорошие, и я добрая и хорошая, ну просто вот так, так тоже бывает, бывает, что всем больно, но мы же здесь, друг для друга.

Когда строишь дом, фундамент — самое муторное и неблагодарное занятие. Так хочется уже развесить шторки и картинки, и купить винтажный шкафчик, а ты ждешь, пока подсохнет цемент. И у других уже красивые щитовые домики, и они уже декорируют, а ты все ждешь, в пустой коробке, пока подсохнет цемент. Привязанность — в ее самом глубоком смысле, чувство безопасной зависимости ребенка — это фундамент. Если уметь ждать, цемент высохнет, и тогда вдруг становится очень легко. И если поторопиться, и хрен с ним с фундаментом, сил нет терпеть, нужно, чтобы послушался беспрекословно в 2 года, и ведь если напугать или наказать, он сразу шелковый и удобный, и плюешь на фундамент, и красишь скорее, по сырому. А потом трещины. Мебель не встает в неровный угол. Плитка идет наискось.

Можно и на соплях, и пластырем заклеить воспаление, гаркнуть, заткнуть, и станет временно быстро и удобно. Можно всыпать ремня, когда прыгает на диване, и потом свалить на гены и манипуляции, когда всыпать уже нечего, а он тебя и не хочет, ни с ремнем, ни с пряником.

Путь в тысячу лье начинается с одного шага. Путь в тысячу лье состоит из тысячи шагов. Этот путь проходит родитель и ребенок, и на этом пути крепнут их ноги, и они научаются идти тысячу лье. И могут пройти еще сто раз по тысяче, сквозь школу, пубертат, подростковый период — они научились идти вместе, они доверяют друг другу.  У них такой фундамент, которому ничего не страшно.

Мне хочется поддержать всех родителей, кто в сотый раз берет на ручки в год, кто в сотый раз терпеливо переносит истерику в два, кто в сотый раз справляется с «нет», «не хочу», » ты плохая» в три и в четыре — все правильно. Кто отстаивает себя, кто отстаивает своих детей супротив всех благих пожеланий всыпать им по первое число, и не всыпает, кто снова и снова идет мириться после очередной ссоры, кто снова и снова прощает себя и ребенка после очередного срыва — а их будет немало,  снова берет ответственность на себя, растет, решает, держится и оберегает, как зеницу ока эти два столпа в вас обоих — себе и ребенка — достоинство и уважение — оно все вернется. Эта тяжкая работа, эти инвестиции — они возвращаются.

Возвращаются легкостью, свободой, самостоятельностью, доверием. Тем, что ребенок прощает вам очередной срыв не от страха потерять вас, а от того, что у него есть фундамент прощать. Свободой, в которой вам больше не надо читать его телефон или проверять его дневник — он и так скажет, если что-то не так. Идти за дальней целью своих глубинных принципов всегда сложнее и неблагодарнее в короткой перспективе, и надежнее в дальней. Только так стоят небоскребы — на крепком фундаменте. И сейчас у нас такая работа — терпеливо выжидать, пока подсохнет цемент.

— Тесса, вот представь ситуацию. У бабушки тяжелая сумка, рядом много людей: женщина с ребенком, взрослый мужчина, несколько подростков, полицейский, тетенька в возрасте, молодой парень. Кто, по-твоему, должен ей помочь?

— Я.

 

 

Остановившиеся часы

Данилыч в школе по случаю Св. Патрика подвергся уроку ирландских танцев и впечатлился. По этому случаю яжемать решила расширить его кругозор, и показать ему еще и другие танцы мира. Вот, подумала я, прекрасный повод всунуть ложечку культурного развития и заодно любви к корням, и нашла ролик ансамбля Александрова. Интересной для меня была дальнейшая реакция всех присутствующих. Данилыч впечатлился от акробатики и начал повторять. Тесса сказала, что красивый костюм, и она тоже такой хочет на следующий «интернациональный день» в школе. Мы с мужем с трудом сдержали неприязнь и позакатывали глаза. Почему? Если судить объективно, то сами танцы яркие и захватывающие, постановка прекрасная, и для любого стороннего человека будет стоять в одном ряду с танцем живота, лезгинкой, аргентинским танго, фламенко или тем же ирландским степом. Почему же все они вызывают у нас интерес и восхищение, а русский вариант — ощущение лубка?

Когда-то мой папа научил меня толковать сны. Он рассказал, что мозг наш откладывает эмоции вместе с событиями как бы в одну архивную папку. И в папке «страх» у нас лежит эпизод, как мы поздно ночью шли по улице и к нам пристала пьяная агрессивная компания. Еще там лежит дело 5 класса «Б», где мы сморозили глупость у доски и учитель высмеял перед всем классом. Еще там лежит статья, прочитанная в период гормонального сноса беременности, про украденного и убитого ребенка. И поездка в Германию, когда у нас украли кошелек с документами, и вот этот момент, когда мы это осознали. И еще много чего. Сон- это способ мозга дать нам прожить те чувства, которые мы упорно себе запрещаем. Поэтому перед ответственным сложным решением нам вдруг снится, сон, что потерялся ребенок. Не потому, что ребенок потеряется. А потому, что мы уговариваем себя, что боятся нечего. А пока мы спим, мозг боится. И проживает это, перелистывая старые архивные папки, подбирая картинки, чтобы мы испытали таки этот страх.

С чем у нас обоих связаны русские народные танцы? С многим. С чувством бессилия перед происходящим в стране, а тут тебе «калинку-малинку». С бездушной обязаловкой школы. С дикими, пошлыми, пьяными свадьбами. Причем напрямую они могут быть не связаны, но они упали картинкой в архивный файл под названием «лубок, пошлость, вранье». Они не в чем не виноваты, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время. И теперь у нас мини-триггер.

Почему большинство из нас ненавидят холодную манную кашу и молоко с пенкой? Потому что именно когда в нас их запихивали в саду, и мы переживали бессилие и отчаяние. Почему я боюсь петь? Может быть, потому, что когда-то меня отчислили из хора с ярлыком? Может быть, потому, что кто-то когда-то посмеялся? Я уже не помню кто и когда, и не помню отчисления, но я точно знаю, что заставить меня спеть на публике невозможно.

Наш мозг защищает нас от плохого. Он снова и снова с молниеносной скоростью поднимает из архива ощущения бессилия, непонятости, одиночества, стыда, вины, страха, и спасает нас от выступлений на публике, права сказать «нет», права отдохнуть, новых сапог, музыкальной школы и близости. Как старые ржавые часы, навсегда остановившиеся на часе Х, они не дают двигаться дальше.

ybzrpgljmqw-heather-zabriskie

Из этого мне бы хотелось обозначить три вывода:

  1. Та самая пресловутая «зона комфорта». Та самая пресловутая необходимость за нее идти. Проживая ситуацию, которая изначально вызывает страх и дискомфорт мы имеем возможность переписать архив, а, если быть точнее, дополнить более актуальной информацией. Сейчас это уже сложно вспомнить, но когда-то я стеснялась до заикания и пунцового лица, ненавидела корпоративы и необходимость поговорить о погоде в лифте с незнакомцем. Сейчас я делаю это спокойно и уверенно. Я заставила себя насильно ходить в неприятное только для того, чтобы записать эмоции успеха, победы, силы, умелости, и оно перестало быть неприятным. Моя зона комфорта расширилась, и я каждый день напоминаю себе быть смелой и идти на боль. Не потому, что я мазохист, а наоборот, потому что я хочу комфорта и спокойствия.

2. Помнить о том, что мы кладем в архивную папку вместе с отчаянием, бессилием, страхом, когда намеренно или случайно причиняем его близким и детям. Я называю это другим своим напоминалкой-триггером: «выбирай свои битвы». Пусть будет «мама ужасно ругалась и я чувствовал себя ничтожеством» в ситуации, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, испортив ее рисунок, а не в ситуации, что он написал в штаны или был неуклюжим. Если уж суждено мне бросить его в бездну одиночества, пусть это будет в ситуации, когда он обидел, а не когда ему было трудно. Если приходится настоять и заставить, то пусть это будет отсутствие лишней конфеты, а не любовь к музыке. Теоретически идеальная мать в сферическом вакууме вообще не оставит никаких ран, но я таких не знаю, и в вакууме не живу, и регулярно могу нагавкать, неуместно пошутить, не понять, принудить и обидеть. Поэтому я стараюсь выбирать свои битвы. И срываться на пасту на раковине и крошки в постели, а не на неумелость, открытость, доверие, смелость.

3. Ловить эти показательные триггеры у детей и переписывать их, не дожидаясь. Я помню в ранние годы у Тессы были сводящие меня с ума моменты: «у туфель недостаточно затянут ремешок», «волосы мешают». Часы (часы!) потраченные на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку.  Часы на выход из дома. «Зеленые носочки». Не всегда знаешь, что за этим стоит, но почему-то ребенок упирается в одну ерунду и выбешивает бессмысленностью требования и отказа. Сейчас я уже понимаю, что возможно тогда это был сам факт ухода из дома. Страх детского сада, который Тесса напрямую не высказывала (возможно, своей реакцией я не давала ей права его высказывать, кто знает). Или просто детский страх расставания.  Но она снова и снова упиралась в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы. И вот тут я вспоминала, что «бессмысленное» ВСЕГДА имеет глубочайший смысл. Это красный флажок — бессмысленное, упорное действие. Знак, что там много эмоций. И нужно снова и снова терпеливо и ласково проходить эту бессмысленность, принимая ее, и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит, и поэтому я буду бережно.

Я не понимаю тебя, но я буду бережно.

В следующий раз, когда вашего ребенка, любимого, близкого, друга триггерит на бессмысленный, чрезмерный эмоциональный ответ — не вините его. У него там такой архив, что не разберешься. У него там больно. Это не обязано иметь смысл. Просто будьте бережны. А если есть силы на большее, дайте ему возможность прожить это безопасно, без наказания отчуждением. А если нет, то простите себе. У вас там тоже архив, тоже остановившиеся часы,  тоже заноза. И она тоже болит.

Пусть они

Видно, сейчас такой период, что я это замечаю. Когда открывается окно обучения, мы восприимчивы и видим все, что туда попадает. Наверное, у меня очередное открытое окно чувств.

Мне всегда была близка идея «жизни, как она есть». Не некой воображаемой правильной жизни, а вот той, что случается с нами каждую секунду.

Мы прекрасно знаем, как надо жить. Надо ложиться рано и рано вставать, есть здоровую еду, давать себе отдыхать, не проецировать, не злиться на дураков и не обижаться на агрессоров, умно работать с эмоциями, искать и просить помощи, не оправдываться, знать свои границы, причем знать их правильно. Если слишком защищаешься, то у тебя болит (хахаха), если не защищаешься, то не знаешь (хахаха), а если защищаешься умеренно, то явно врешь себе или там, или тут (и тоже хахаха).

Признаю, я могу написать тонну правильного о том, как правильно быть. В жизни, с ребенком, карьерой, эмиграцией, дружбой, отношениями, браком, разводом, конфликтами, границами, проживанием горя, эмпатией, бизнесом и кучей еще всего. Более того, я знаю о важности уязвимости, и вполне могу написать, как это больно, сложно, и не всегда получается. И я знаю, что это следующая стадия «правильности», уязвимость, и с чем ее едят.  Тут как уровни в игре.

Уровень первый, неосознанный «а я ору на детей, и чотакова».

Уровень второй, неофит в белом пальто «орать на детей ужасно, все они ужасные мамаши».

Уровень третий, я не в белом пальто, я живая и уязвимая, все заметили? «все иногда орут на детей, и я иногда бывает, но я осознаю, что это неправильно, но прощаю себе».

Почему они не ищут помощи психолога? Почему позволяют себе распускаться? Я не в белом пальто, я их понимаю, и желаю им добра, просто им нужна профессиональная помощь. Они должны захотеть измениться.

Теоретически все правильно. Нельзя помочь тому, кто не хочет измениться, не видит проблем. Нужно ли его обвинить и осудить? Чтобы он почувствовал, что неправ, что он малочислен и ничтожен в своих идиотских неконтролируемых чувствах. Может быть это сподвигнет его? Нужно ли его поддержать, понять и пожалеть? Наполнить пониманием и теплом, и тогда у него возьмутся силы измениться?

dbjr10fetee-aimee-vogelsang

А хрен его знает.

Может, у меня нет сегодня понимания и тепла. Может, они не могут не кричать, не проецировать, не источаться злобой. Может, у них нет ни сил, ни умения, ни ресурса попросить помощи, контейнировать, восстановиться. Может, они не могут уйти от абьюзера, взять себя в руки, почувствовать границы, стать лучше. Может, не хотят. Может, не могут захотеть. Может, я не могу лечь вовремя, выспаться, отказаться от полфунта сыра с вином, отказаться от осуждения осуждающих. Может, не могу. Может, не хочу.

Есть только здесь и сейчас. У каждого из нас есть только здесь и сейчас, где мы такие, какие мы есть. Ни статьи Лабковского, о том, какой она должна быть, ни заклинания «а пусть они» этого не изменят. Вот она, сансара, во всей красе. Я сижу на кухне в полпервого ночи, передо мной полбутылки красного и холодное жареное мясо в пластиковом контейнере. А у меня десять несделанных дел, растрескавшийся педикюр и «глупые» обиды, и «умные» ходы по их обработке. Иногда моя жизнь предстает мне в таком розовом свете великости, и наполняет меня силой. Иногда моя жизнь предстает мне в постыдной глупой недолеченности, и я применяю к себе всякие правильные принципы. Иногда мне хочется удавиться. Иногда хочется согнуть вселенную пополам. А иногда — сериал.

Иногда я вижу только глупые, недалекие картонные фигурки, которые живут в своей животной неосознанности, и пошто они вообще на этом свете. И мне хочется осудить. Иногда я вижу израненных, потерянных, невыросших детей, и мне хочется обнять, понять и пожалеть.

А иногда я вижу просто живых, вот как мы все. Куда-то идущих, каждый своей дорогой. Одновременно ощущающих единственность своего смысла, и нижтожность своего существования. Вышедших из возраста, когда сами складочки на их ручках вызывали умиление, не вошедших в возраст, когда сами седины и годы вызывают уважение. Бьющихся каждый день, в своей одинокой войне, за что-то свое. Трижды обесценненное, дважды отбитое ответной грубостью, трижды утерявшее смысл и трижды его выдумавшее.

Каждый из нас сейчас проживет следующие десять минут, сделает шаг куда-то, будет верить, что это кому-то нужно и важно, будет искать одобрение в важных глазах. Жизнь иногда такая непростая, больная и одинокая штука.

Все эти «а пусть они» — они такие же, каждый у себя, неправильные, живые.