Какистократия

Какистократия

(от греч. kakistos, самый скверный, и kratos — сила). Господство низменных сил в стране.

Толпа всегда движется со скоростью самого медленного человека в ней, — подкинул мне назойливую мысль мой бывший начальник много лет назад.
То же справедливо не только для скорости движения.

Чем более массовой становится мысль, тем более она поверхностна и шаблонна. 

У нас с Данилычем был договор: «Тебе мама, запрещено говорить слово «это зависит», когда я что-то спрашиваю, а я тогда не буду говорить «подожди» на каждую твою просьбу». Продержались мы неделю.

Данилычу 8 лет, его бесит, что я не могу на большинство его вопросов ответить прямо. «Какое самое страшное преступление?», «Что сложнее, математика или химия?», «Кем лучше быть, мальчиком или девочкой?», «Что лучше, поздно ложиться или рано вставать?». Я не могу избежать «Это зависит». А его восьмилетнему мозгу требуется простота и однозначность.

Любая толпа движется со скоростью самого медленного в ней. Любая толпа упрощает знание до уровня самого неразвитого в ней. 

Чем более простому сознанию и грубым эмоциям ты готов аппелировать, тем шире охват толпы. 

Возьми любую тему, разложи ее на уровень трехлетки, подели на черно белое, приправь оценкой, и дай одним возможность ненавидеть, а вторым чувствовать превосходство, и вуаля.

Бедный копирайтер Петрановской вынужден с утра до вечера писать призывающие к разуму статьи, ибо даже ее работа немедленно порвана на военные стяги борителей за правильную привязанность. 

Мне невероятно сложно найти тему, где я бы могла искренне кого-то ненавидеть, рвать на себе рубашки, трусы и лифчики, и указывать перстом на копошашихся где-то неверных, чтобы мои последователи ордена высшего света и справедливости могли с наслаждением карающих апостолов насовать им херов в панамку. 

Мне 43, и «это зависит».

Легко и твердо

Тут в разговоре с Anna Ivanova задумалась, «как же я пишу».
Ведь ответ «Как-как, никак, сажусь и пишу» не блистает инсайтами.

Тут дочка показывала рисунки, и я прямо ахнула, говорю ей — «смотри же, у тебя какая твердость в руке появилась! Вот совсем другие штрихи стали, уверенные. Ты теперь гонишься за тем, ЧТО нарисовать, а не КАК рисовать».

А что делает дочка? Она сидит и часами рисует. А другими часами рассматривает картинки. А потом в блокнотиках тренируется — две страницы волосы, еще страница — руки.

И тут я поняла, что мое это «как-как, да никак», это на самом деле та же твердость руки
Что я всю жизнь тренируюсь, оказывается. Я вспомнила, как будучи подростком, читала с блокнотом Тихий Дон, и выписывала, выписывала. Что я спотыкалась в слезы о последние слова «Трех Товарищей», и думала — КАК он это сделал?! Как сделал эту паузу? И потом так нежно, будто скрипичная нота затихающая, что я плачу. Раз за разом ловлю то, что цепляет, проговариваю, рассматриваю в лупу. Часто пишу в стиле, обезьянничаю. Слушаю музыку текста, проигрываю ее в голове.
Самое смешное, что я никогда не имела цели писательствовать. Никогда не тренировалась для. Просто делала это, не задумываясь, как диковинную шкатулку разобрать на золотистые колесики. Алхимия.

И вот я кажется впервые это поняла, не обесценила, оценила.
Я вдруг увидела, что я же как художник, только словами. Что я словами могу так, как другие музыкой, а другие красками, а другие в мраморе.

Я помню как-то в разговоре с другом пыталась объяснить, как понимать искусство. «Понимаешь,»- говорила я — «вот «Пшеничное поле с воронами» Ван Гога. Он же рисует не поле. Он рисует это смутное чувство, вот ты стоишь перед пшеничным полем, и на тебя шквально льется бесконечное золото, так льется, что дыхание перехватывает, не объять, и ты поднимаешь глаза, а там такая же синева, просто обрушивается, и ветер, свободный, теплый, ходит, гуляет. И тут глаз цепляется за ворон, и это их карканье, и черные тревожные силуэты, и вот уже будто небо не прозрачная бирюза, а чуждое, чернеющее, как холодная топь, и саранча воронья над гонимыми ветром соломенными волнами, выжженными, как клоки волос. Он ЭТО нарисовал. Его смысл. А не травка-небо-голубое. Понимаешь?».

И он понял.

И вот я так пишу. 
Легко и твердо.
Пишу свой смех, свою грусть, свой мир, свой смысл.

На восьмой день создал бог котов.

Это был снова понедельник, день, когда работать не хочется, и вот сидишь в отрицании и мечтаешь о прекрасном.
Бог как раз читал мемуары Мухаммеда Али, и завис на фразе «Порхай, как бабочка, жаль, как пчела». Поэтому он внес в спецификацию бесшумную ночную грацию, бархатные подушечки лап, гибкое легкое тело и длинный пушистый хвост. В лапы он добавил тончайшие, острее лезвий, когти. Но было мало. Тогда он придумал глаза, такие глаза, чтоб всем глазам глаза. То жестокие и чужие, как у змеи, то нежные и круглые, как у удивленного младенца, то пожирающие масленичной черной дырой, как у красавиц-цыганок. Потом он написал мордаху с пучком усов и всегда улыбающимся ротиком, ушки, которые слышат шум мыши на чердаке, бархатистую шубку, нежнее бухарских шалей. Он одарил котов одновременно любовью и независимостью, научил их успокаивать детей и лечить стариков, беречь дом и учить людей неге и свободе. Он как раз взялся за легкость и грацию, как в дверь позвонила доставка из Амазона, и бог. не закончив, пошел открывать. Наверное, подарки привезли к рождеству.

Пока из коридора раздавался суетливый разговор, в комнату пыльной тенью проскользнул дьявол.
Времени у него было мало, фантазии еще меньше, но напакостить хотелось.

Он оглядел комнату, и, схватившись за первую же пришедшую в голову мысль, быстро подписал:

«И пусть жрут новогоднюю мишуру»

Заступлюсь за сильных

За слабых есть, кому. 
Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься, и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов — никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу, не скрыть, ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся — на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и в профиль, практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты ж знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток, этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая, этого закроешь собой, он к зиме не привычный, этому пережуешь, у него зубов нет, этого на руках качать всю ночь, он возбудимый, этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь, этот голоден — отдашь кусок, этот потерялся, давай руку сюда, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж, а в голове еще несколько гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. 
Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. 
Потому что они чувствительные, и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

PS. а еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают «ну что, не железный же? а? а?». Ну, да бог с ними.

PPS. Мне вспомнилось стихотворение Уильяма Стаффорда, которое я когда-то переводила по просьбе Olga Pisaryk, а потом мой брат Alexander Nechaev корректировал мой перевод.

With Kit, Age Seven, At the Beach
We would climb the highest dune,
from there to gaze and come down:
the ocean was performing;
we contributed our climb.

Waves leapfrogged and came
straight out of the storm.
What should our gaze mean?
Kit waited for me to decide.

Standing on such a hill,
what would you tell your child?
That was an absolute vista.
Those waves raced far, and cold.

«How far could you swim, Daddy,
in such a storm?»
«As far as was needed,» I said,
and as I talked, I swam

William Stafford

Мы полезли к вершине утёса,
Посмотреть в глаза океану
И чем выше мы с Китом взбирались,
Тем сильней становился шторм,

Разбивались тяжелые волны 
Белой пеной о темные скалы,
«Что мы ищем на этом утесе?» — 
Сын молчит и ждет мой ответ

Стоя там, на отвесном обрыве
Что бы ты сыну ответил?
Про пучину и мощь океана,
Про его холод и тьму?

«Сможешь выплыть в такую бурю,
И как долго продержишься, папа?»
«Сколько бы ни было нужно», —
Я сказал, рассекая волну.

Перевод Александр и Ольга Нечаевы

Утопия

Представляете, если в один прекрасный день, все мы, миллионы разумных людей, возьмем и устанем от всей этой политической трескотни, от всех Трампов, Путиных и Мэй, от всех имперских замашек и неутолимой жажды наживы, от всех эго и личных карьер, от войн за коммерческие интересы узких групп, от стравливания и пропаганды, и запустим какой-нибудь глобальный краудфандинг мирового менеджмента, и этим краудфандингом сделаем эту глобальную команду менеджеров в сто раз более влиятельной, чем отдельные князьки с их свитой беспробных мизулиных, жириновских, джонсонов и прочих, и поставим управлять всем этим миром тех, кто давно уже не несется, как ошпаренная собака, пришпилить себе очередной срок у власти или очередной ярд украденного, эффективных менеджеров и достойных мыслителей. Которые управляли бы планетой, как управляют корпорацией.

Где внезапно высвободились бы триллионные фонды, которые сейчас тратятся на стравливание всех со всеми и защиту всех от всех, на поддержание бессмысленных границ и убийство планеты, на сотни боеготовых армий, и где команда управленцев была бы озабочена общим процветанием корпорации земля, и управлялась бы единым видением и миссией, основанной на этике, ценности жизни и принятии различий.

Где местные князьки увольнялись бы этим мировым менеджментом с вольчьми билетом, как неэффективные руководители, допускающие у себя в отделе травлю, воровство и растраты.

Где отделы можно было бы сливать воедино, если в этом есть общая выгода, и где надо проводить корпоративные тренинги и учить жить вместе.

Где все хейтеры от религий, верований и культур шли бы на принудительное обучение со-существованию в уважении, и направлялись бы на практику, пока не станет видно, что они согласны трудиться в рамках корпоративной этики.

Где все могли бы работать везде, коль сколь их скиллы подходят, а не только там, где им пожалуют визу, и где профессии, приносящие внутреннее благополучие и поддержку слабых немедленно бы выросли в ценности — потому что не может быть сильным отдел, в котором половина отдела не имеет прав и возможностей, потому что экономически давно доказана эффективности разнообразия опыта и культур, и давно доказано, что мир дома и спокойствие семьи повышают эффективность труда, я не мешают ему.

А всю эту негодную кодлу посадить на один корабль и отправить на остров Святой Елены. Пусть там грызутся, кто больше Наполеон.