Легко и твердо

Тут в разговоре с Anna Ivanova задумалась, «как же я пишу».
Ведь ответ «Как-как, никак, сажусь и пишу» не блистает инсайтами.

Тут дочка показывала рисунки, и я прямо ахнула, говорю ей — «смотри же, у тебя какая твердость в руке появилась! Вот совсем другие штрихи стали, уверенные. Ты теперь гонишься за тем, ЧТО нарисовать, а не КАК рисовать».

А что делает дочка? Она сидит и часами рисует. А другими часами рассматривает картинки. А потом в блокнотиках тренируется — две страницы волосы, еще страница — руки.

И тут я поняла, что мое это «как-как, да никак», это на самом деле та же твердость руки
Что я всю жизнь тренируюсь, оказывается. Я вспомнила, как будучи подростком, читала с блокнотом Тихий Дон, и выписывала, выписывала. Что я спотыкалась в слезы о последние слова «Трех Товарищей», и думала — КАК он это сделал?! Как сделал эту паузу? И потом так нежно, будто скрипичная нота затихающая, что я плачу. Раз за разом ловлю то, что цепляет, проговариваю, рассматриваю в лупу. Часто пишу в стиле, обезьянничаю. Слушаю музыку текста, проигрываю ее в голове.
Самое смешное, что я никогда не имела цели писательствовать. Никогда не тренировалась для. Просто делала это, не задумываясь, как диковинную шкатулку разобрать на золотистые колесики. Алхимия.

И вот я кажется впервые это поняла, не обесценила, оценила.
Я вдруг увидела, что я же как художник, только словами. Что я словами могу так, как другие музыкой, а другие красками, а другие в мраморе.

Я помню как-то в разговоре с другом пыталась объяснить, как понимать искусство. «Понимаешь,»- говорила я — «вот «Пшеничное поле с воронами» Ван Гога. Он же рисует не поле. Он рисует это смутное чувство, вот ты стоишь перед пшеничным полем, и на тебя шквально льется бесконечное золото, так льется, что дыхание перехватывает, не объять, и ты поднимаешь глаза, а там такая же синева, просто обрушивается, и ветер, свободный, теплый, ходит, гуляет. И тут глаз цепляется за ворон, и это их карканье, и черные тревожные силуэты, и вот уже будто небо не прозрачная бирюза, а чуждое, чернеющее, как холодная топь, и саранча воронья над гонимыми ветром соломенными волнами, выжженными, как клоки волос. Он ЭТО нарисовал. Его смысл. А не травка-небо-голубое. Понимаешь?».

И он понял.

И вот я так пишу. 
Легко и твердо.
Пишу свой смех, свою грусть, свой мир, свой смысл.

На восьмой день создал бог котов.

Это был снова понедельник, день, когда работать не хочется, и вот сидишь в отрицании и мечтаешь о прекрасном.
Бог как раз читал мемуары Мухаммеда Али, и завис на фразе «Порхай, как бабочка, жаль, как пчела». Поэтому он внес в спецификацию бесшумную ночную грацию, бархатные подушечки лап, гибкое легкое тело и длинный пушистый хвост. В лапы он добавил тончайшие, острее лезвий, когти. Но было мало. Тогда он придумал глаза, такие глаза, чтоб всем глазам глаза. То жестокие и чужие, как у змеи, то нежные и круглые, как у удивленного младенца, то пожирающие масленичной черной дырой, как у красавиц-цыганок. Потом он написал мордаху с пучком усов и всегда улыбающимся ротиком, ушки, которые слышат шум мыши на чердаке, бархатистую шубку, нежнее бухарских шалей. Он одарил котов одновременно любовью и независимостью, научил их успокаивать детей и лечить стариков, беречь дом и учить людей неге и свободе. Он как раз взялся за легкость и грацию, как в дверь позвонила доставка из Амазона, и бог. не закончив, пошел открывать. Наверное, подарки привезли к рождеству.

Пока из коридора раздавался суетливый разговор, в комнату пыльной тенью проскользнул дьявол.
Времени у него было мало, фантазии еще меньше, но напакостить хотелось.

Он оглядел комнату, и, схватившись за первую же пришедшую в голову мысль, быстро подписал:

«И пусть жрут новогоднюю мишуру»

Заступлюсь за сильных

За слабых есть, кому. 
Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься, и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов — никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу, не скрыть, ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся — на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и в профиль, практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты ж знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток, этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая, этого закроешь собой, он к зиме не привычный, этому пережуешь, у него зубов нет, этого на руках качать всю ночь, он возбудимый, этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь, этот голоден — отдашь кусок, этот потерялся, давай руку сюда, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж, а в голове еще несколько гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. 
Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. 
Потому что они чувствительные, и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

PS. а еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают «ну что, не железный же? а? а?». Ну, да бог с ними.

PPS. Мне вспомнилось стихотворение Уильяма Стаффорда, которое я когда-то переводила по просьбе Olga Pisaryk, а потом мой брат Alexander Nechaev корректировал мой перевод.

With Kit, Age Seven, At the Beach
We would climb the highest dune,
from there to gaze and come down:
the ocean was performing;
we contributed our climb.

Waves leapfrogged and came
straight out of the storm.
What should our gaze mean?
Kit waited for me to decide.

Standing on such a hill,
what would you tell your child?
That was an absolute vista.
Those waves raced far, and cold.

«How far could you swim, Daddy,
in such a storm?»
«As far as was needed,» I said,
and as I talked, I swam

William Stafford

Мы полезли к вершине утёса,
Посмотреть в глаза океану
И чем выше мы с Китом взбирались,
Тем сильней становился шторм,

Разбивались тяжелые волны 
Белой пеной о темные скалы,
«Что мы ищем на этом утесе?» — 
Сын молчит и ждет мой ответ

Стоя там, на отвесном обрыве
Что бы ты сыну ответил?
Про пучину и мощь океана,
Про его холод и тьму?

«Сможешь выплыть в такую бурю,
И как долго продержишься, папа?»
«Сколько бы ни было нужно», —
Я сказал, рассекая волну.

Перевод Александр и Ольга Нечаевы