Бесстрашие

Вы такая смелая! — иногда читаю я в комментариях. В этот момент я обычно еще раз перечитываю написанное в посте, и долго хмурю нещипанные брови, пытаясь понять, где смелость.

Это все пузырь. Я живу в искусственном пузыре, не получая и десятой доли радиации русскоязычного пространства осуждения всех всеми, защищенная европейским спокойствием и зелеными просторами из окна — но говорю по-русски, мимикрируя.

Это не я смелая, в моем мире просто это можно. Можно спокойно говорить о чувствах, обсуждать проигрыши и потери, жаловаться на жизнь, менять отношения, сожалеть о сделанном, и все это вслух, и как-то естественно. И дети мои растут в этом мире, и они совсем другие. 

Но я еще кожей помню тот, другой мир. 
«Что у тебя на лице?», спрашивал, вглядываясь, папа, в подростковые прыщики, и я краснела, белела, проваливалась от стыда и чувства уродства сквозь пол.
«А почему у тебя красные точки на лбу?» — спрашивает Данилыч у сестры. И я замираю, вместо нее, переживая снова. 
«Ты вообще хоть что-то читал про пубертат?» — насмешливо парирует она, явно никуда не проваливаясь. 

Это про нормализацию. Брать и говорить о том, о чем не принято говорить.

— А где тут папа? — спрашивает Данилыч, рассматривая фото.
— Тут его нет, мы тогда с папой развелись.
— Как это?
— Ну мы не смогли жить вместе и расстались.
— А почему я этого не помню?
— Потому что ты был маленький, и мы старались вас не вовлекать.
— То есть ты женилась два раза?
— Ну я вообще-то три. У меня до папы был другой муж.
— А у тебя там были дети?
— Нет, не было.
— А почему вы расстались?
Не сложилось, иногда люди не сходятся характерами. 

Я помню, как лет в 18 нашла фотографии и узнала, что у мамы был первый муж. Как я была потрясена. Не потому, что это было что-то плохое, а потому, что было что-то скрытое. 

Говоря, мы вытаскиваем скрытое и лишаем его темных сил стыда и таинственности. 

Мы говорим с детьми (мы, взрослые, зачастую преодолевая собственные скрепы стыда), спокойно про секс, пенисы, вагины, месячные, разводы, болезни, смерть, зависть, выкидыши, изнасилования, гомосексуальность, горе, психические заболевания, убийства, проституцию, травмы, усталость, аборты, провалы, ошибки, стыд.

Мы говорим, нормализуя разговор и открытость, нормализуя право обсуждать, а не стыдиться, думать, а не стыдиться, осмыслять, а не стыдиться, просить помощи, а не стыдиться. 

Это не про смелость для меня, это про сознательное противодействие культуре стыда и умолчания.

Бодипозитив

С бодипозитивом естественным образом у меня не очень. Тут прописывала стилисту требования к одежде, это ж со стороны просто психоз: ноги надо закрывать, потому что они теперь толстые, страшные и в венах, так же закрывать бедра и попу, талия тоже никуда не годится, плечи широкие, из-за этого смотрюсь гренадером, руки толстые, запястья недостаточно узкие, ладони слишком широкие, грудь давно не та, и из всего тела только шея еще годится.

При этом умом понимаешь, что все это совершенно ужасный, бесполезный, злонамеренный и злокачественный внутренний критик, начитавшийся всякой дряни и насмотревшийся фотошопа, и хотя бы это понимание позволяет ему не верить. 
Но заткнуть его не получается.

Но все, для чего я недостаточно добра к себе, я готова делать из любви к детям.

И когда ко мне приходит вот этот мальчик, и говорит, что у него жир и ему надо похудеть — тут во мне просыпается герой-защитник-всех-жертв-секты-свидетелей-имт, вынимает из ножен сверкающее лезвие бодипозитива и заявляет — «не пройдете!».

И тогда я рассказываю мальчику, вот смотри, у меня не тонкие ноги, но они сильные и выносливые, и я могу тебя в 40 кг таскать на спине, и не ломаться, а на мягком животе, вот положи голову, смотри как уютно тебе прилечь, и шкаф мы с тобой можем сдвинуть, потому что у мамы сильные руки, и боксу я тебя могу научить, потому что с такими плечами смотри какой у меня хук, и когда лежишь с компом, он так удобно упирается в живот и не съезжает, и только покажи мне, кто смеет науськивать этого мальчика против себя, кто смеет науськивать эту девочку против себя, и я дам ему в челюсть, нет малыш, смотри, локоть должен вверх, а потом вниз рубящим, воооо!

И этой девочке на какое-то время тоже становится немного легче.

Свой-чужой

Когда я говорю «ахиллесова пята», мозг мой услужливо подсовывает загорелого Брэда Питта в сандалиях, и от этого мужественно и не так уязвимо.

Чем мягче, деликатнее и ранимее мы внутри, тем большими защитами вынуждены обрастать с самого детства. Мои — отточены, гибки и сияют на солнце. Меня сложно пробить: я спокойно отлупаю трамвайное хамство, легко справляюсь с отказами и отвержением, пожимаю плечами на манипуляции, у меня в кармашке всегда ледяная вежливость или теплый обезоруживающий раппорт, смотря по ситуации. Я терпелива к незрелости, простительна к эмоциональности, четка с границами и жестка с агрессорами. Иными словами, я чувствую себя вполне уверенным и непобедимым воином most of the time.

А потом замечаешь, что прихрамываешь. И замечаешь, будто яд в кровь пошел, будто пробили. 
И замечаешь: брешь.

Меня очень пробивают ситуации, когда человек, которого ты считал «своим» — не обязательно близким, или во всем согласным, но «своим», как будто вы в одном тайном круге доверия, где можешь быть самим собой, так вот, когда именно такой человек почему-то выходит из круга, и говорит с тобой так, будто и своим-то ты ему никогда и не был.

Вот Маринка — своя. «Оль, ты сейчас вот это сказала, я теперь себя чувствую, как говно» — это разговор «своего». «Ну прости, дорогая, — , брошусь я, — «ты же знаешь что я этого не имела в виду, ты же знаешь, о чем я». «Да знаю, знаю» — и мы никогда не выходим из круга, потому что там можно сказать все, и как есть, а на случай плохой связи у нас есть специальные очки. Там прямо на линзах написано: «ну это ж Олька», «ну это ж Маринка». И смотришь сквозь них, и видишь человечность.

И вот, если Маринка вместо этого закрылась, отчитала бы меня за неточность выражений, выговорила бы за глупый комментарий, огрызнулась бы, высмеяла бы — мне бы было очень больно. Как будто «своих» никогда и не было, а была лишь моя щенячья иллюзия близости, за которую так стыдно. Не за отлуп и не за удар, а за это детское наивное ожидание, что я-то для нее «ну это ж Олька», а оказывается — нет

Почему-то ужасно стыдно обманываться, что ты — «свой». Больнее, чем быть не своим.

Внутренний критик

В нашей маленькой группе в институте был Юрец. И вроде он не был и старше нас, но почему-то казался старше: высокий, худющий, щетинистый и всячески талантливый разгильдяй с отличным чувством юмора. У него был красивейший низкий голос, и он троллил наших ребят в столовке, произнося строгим громким басом над ухом Андрюхи или Вадимуса «Мальчик! Отдай маме булочку и прекрати баловаться!». Столовские тетки встрепенывались, как на команду, и озирали быстрым строгим взором на предмет балующихся мальчиков, нуждающихся в хорошем окрике. 
Юрец умер рано, ещё до моего отъезда. Сердце. 

Но я часто слышу его голос над ухом, особенно когда одна и где-то в дальнем мире. 
«Девочка! Ты что, потерялась? Где твои родители?» строго спрашивает голос свысока, и я оглядываюсь — как это я так, еду в какой-то электричке куда-то в поля под Манчестером, совсем одна. И я внимательно читаю названия станций, трижды перепроверяю маршрут, и волнуюсь, в тот ли поезд села. Меня накрывает паника маленького потерявшегося ребёнка, идущего по зыбким полузнакомым знакам в слишком большом и чужом мире. Меня, 43 летнюю тетку, объездившую 46 стран и имеющую врождённую топографическую стрелку внутри. 

«Девочка, сколько тебе лет? зачем ты заказала шампанское? Тебе мама разрешила?» строго вопрошает голос. 
И мне кажется, что официанты смотрят на меня, как столовские тетки, строго и осуждающе. 

«Девочка, а тебя отпустили одну? Это твоё место?» — недоверчиво хмыкает он. И я судорожно проверяю. Да, B45, вот билет. И сумка на месте. И ничего не забыла. 

Скоростной Virgin несет меня сквозь пасторали. 

Меня отпустили одну.
Это мое место.
И мне можно второй бокал шампанского.

Четвертое измерение

Давным давно книги писали на глиняных табличках, на кусочках кожи и бересты, потом появилась бумага, и рукописные книги создавались годами и принадлежали избранным. Market Disruption устроили книгопечатники. Именно благодаря их массовым технологиям люди получили бездушные, механические, одинаковые слепки выхолощенной химической бумаги, которые вытеснили живые, рукодельные книги. Проклятые дети с утра до вечера читали, погружаясь в выдуманные миры — вместо того, чтобы учиться общению и жить настоящей жизнью. Улыбнулись? Я тоже.

Следующая революция пришла в виде электронных книг. Вместо живых, бумажных, вкусно пахнущих книг люди получили в руки куски бездушного пластика с экраном. Я почти уверена, что еще через какое-то время мы будем поглаживать старые, живые, в родных царапинках айпадики, и говорить, что в новой технологии подачи книги сразу в мозг нет души.

Виртуальная реальность интернета пугает многих, и меня в том числе. Но мы почти всегда побаиваемся нового, пока не научимся с ним жить, и не наделим его чертами родного и понятного настоящего.

green led display, symbolic of completion, despair gloom and dejection

Давным давно у человека была одна реальность — его деревня. Список профессий числом в пять и невест числом в двадцать. Потом появилась реальность города, страны. Потом мира: живи на Бали, работай в Америке, деньги получай в Швейцарию.

Виртуальность — просто еще одна возможность. Еще одно измерение.

Раньше музыку можно было услышать, только прийдя на концерт. А потом появилось радио и звукозапись. И столько людей погрузились в «виртуальный мир ненастоящей музыки». Посмотреть на живого актера можно было только при жизни и только в театре. А потом появилось кино, и продажи кино порвали продажи театральных билетов. И мы можем смотреть живого Чаплина, Брандо и Джона Леннона, которых нет уже десятки лет.  Люди смотрят на виртуальных, неживых актеров на экране. Это плохо? Можно поучиться в Массачусетском Технологическом, сидя в деревне Верхние Пупырки. С виртуальными неживыми преподавателями. Разве это плохо? Разве от этого погибнут живые лекции?

Появилась виртуальная реальность, но театр не умер, книги не умерли, концерты не умерли, семинары не умерли — просто выросла их ценность. 

Виртуальная альтернатива жизни дала возможность миру прикоснуться к иначе недосягаемому искусству, знаниям, науке. Она дает возможность общаться с близкими на расстоянии, находить друзей и соратников, думать, делиться, получать помощь и просить помощи.

Почему же столько страхов от «дети погрязли в интернете». Что им противопоставить, как конкурировать, как запретить? «Как избавиться от влияния улицы, когда вокруг одни улицы» (с) М. Жванецкий.

Мое ощущение такое: актуализированный (то есть имеющий стержень, ценности, интересы и цели) ребёнок или взрослый возьмёт оттуда лучшее и сможет пройти мимо худшего. Надломанный ребёнок или взрослый и в пасторали будет бить камнями птиц и плевать в колодец.

Чем нас пугает интернет и игры:

Чернухой-порнухой-привыканием?

В моем детстве уже были компьютерные игры, а так же были подвалы, наркотики, воровство, мошенники и братва — в той самой, полезной реальной жизни. И как-то я нашла свой путь, и уверена, что мои дети найдут. В наркомании виноват не наркотик, а зависимая незрелая душа. Наркотики есть повсюду, но не все на них садятся.

Чем еще пугает интернет? Ощущением дистанции, нереальности, ненастощести, и как следствие — безнаказанности.

Похожий пример можно привести с машиной. Нахождение в машине дает ощущение «кокона», там ты можешь, не глядя на соседа, подрезать, нагло лезть вперед и громко материться. Сделать то же самое с теми же самыми людьми не в очереди на светофор, а в очереди на кассу в магазине — уже совсем другое.  Более того, мы все более осознаем, что «виртуальный след» практически нестираем. То, что я по пьяной лавочке в 26 лет целовалась с женатым бухгалтером на корпоративе — канет в лету, а неосторожная фотография или некрасивая свара может остаться с нами навсегда. Поэтому не знаю как вы, лично я всегда думаю, что я говорю в этом «безнаказанном» пространстве.

Люди остаются людьми — просто они осваивают новое измерение. И наши дети его осваивают легче и быстрее, чем мы.

Тем важнее научиться в нем жить, с ним жить, а не запрещать и ругать, как луддиты — и нести в него все лучшее — наши мысли, ценности, теплоту общения, искусство, красоту. Это новое измерение, в наших силах его наполнить.