Цель — важнее стыда

Одна из самых сложных для меня вещей — признавать поражения. А сложнее ее — признавать поражения в том, в чем уже всем похвалилась и рассказала. Но стыд — еще сложнее, и поэтому надо его за шкирку, да на солнышко.

Каждый год мы с друзьями х̶о̶д̶и̶м̶ ̶в̶ ̶б̶а̶н̶ю̶ ездим на WebSummit. Это самое офигенное событие в мире новых технологий, 70 000 человек собираются обсудить все, от блокчейна до искусственного интеллекта, от спасения планеты до мирового правительства и полетов на Марс.

И несмотря на то, что туда могут заехать Маск с Альбертом Гором, маленький старт ап типа моего тоже может урвать минуту славы и метр выставочного пространства за очень разумные деньги. И в прошлом ноябре, ходя и вдохновляясь, я сказала себе «в следующем году выставляться будем мы».

На тот момент у меня были грандиозные планы, и казалось, что все будет готову уже к январю. А к ноябрю-то мы вовсю будем торговать и тратить на рекламу инвесторские средства.

И вот я весь год только и делаю, что объявляю «мы выйдем уже через полтора месяца», чтобы через полтора месяца отложить это еще на полтора месяца.
И это ужасно, невыносимо разрушает внутри.

Я работала в продажах, поэтому поддерживать бодрый внешний энтузиазм нет проблем. Но вот внутренне… тот уровень стыда и разочарования в себе самой, который накатывает на меня черной мутной волной, когда я в очередной раз не выполнила блестящий план, он, наверное, требует не меньше сил, чем сама работа.

Отловила себя за тем, что даже не хочу ехать. Так ужасно понимать, что мы не только не выставляемся, мы вообще еще не готовы. Мне стыдно смотреть в глаза людям, хотя большинство из них даже не в курсе, что в настоящий момент они все являются немым напоминанием о моем нескончаемом и неоправдываемом позоре.

При этом я могу четко и алгоритмично отработать все post mortem, вынести для себя и для всех урок, донести это до команды, и пройти эти слеты с максимальной пользой и минимальным вредом. Но эта рациональная жизнь существует параллельно, и совершенно не отменяет внутреннего презрения к себе, которое даже без зрителей не теряет хватки.

Поэтому сюда его, на солнце, из темных уголков.
Потому что цель — важнее стыда.

Про толерантность к отличникам.

 

В школе я была круглой отличницей. И в институте. Медаль и красный диплом. Я выбиваюсь в первые почти во всем, за что берусь, походя. Я не в состоянии сидеть и ждать, пока что-то само решится. Я ставлю цели и иду к ним. Я достигатор классический, одна штука.

Естественно, всю свою школьную жизнь я бесконечно слышу, какие отличники — подлизы, подлецы, просто знают систему, и никогда из них ничего хорошего не получается.

Давеча ходил по сети пост одного психолога о том, как ее бесят зазнайки достигаторы, на фоне которых нормальные люди чувствуют себя неадекватом. Как противны все эти «соберись, тряпка!», «ну я же смог», потому что ничего не вызывают, кроме чувства вины. Может тот, кому дано. И собирает тряпки тот, кому есть, чем собирать. А кому нечем, то вот.

И я вот совершенно согласна, что «соберись, тряпка» — чаще всего вредная бяка с верхней полки. Не потому, что эти самые тряпки не надо собирать, это, как говорится, дело личное, а потому, что в принципе нехрен указывать.

Но вот я не могу не обратить внимание на очередной парадокс крестика и трусов, выпрыгивающий на меня из риторики «достали психованные достигаторы, обесценивающие все, кроме своей параноидальной идеи успеха».

Предположим, ничто в нашей жизни не есть свободная воля. Когда все сдаются, а я остаюсь в строю — это не воля к победе, это у меня врожденные психологические особенности. Когда все бегут с визгом, а я тушу пожар — это не моя заслуга, это мама с папой, генетика и опыт. Когда никому не надо, а мне надо, когда я плачу вдесятеро, потому что очень надо, когда ползу куда-то, куда одной мне надо и ведомо, срывая ногти — это не деятельная натура, не альфа-персона, а гиперкомпенсация.

Если это так, если мы понимаем, что жертва — не «самадуравиновата», что тот, кто не пришел первым — не менее достоин, а, возможно, и просто не хотел даже участвовать в этой гонке, что каждый имеет право жить в своем теле, выборе, социальном статусе, и не стыдиться, что никто ни в чем не виноват, просто звезды, гены и опыт, то почему тогда с тем же принятием не встретить тех, кто так же — звезды, гены и опыт — другой? Кому много надо, кому важно первым, кому мало, у кого шило? Почему для того, чтобы не обесценивать первых, надо обесценивать вторых? Почему с тем же теплым принятием не говорить о том, что «ну так сложилось», «да, ему очень важен успех, и мы уважаем его право на это», и видеть зло не 10 (самых громких и петушистых) процентах человечества, а в практике обесценивания?

Как насчет того, чтобы перестать обзывать мой смысл жизни зазнайством, пустыми иллюзиями и насажденной ложью, перестать объяснять мои чувства самообманом, а мои действия — «ну это ей просто повезло». Как насчет того, чтобы с тем же уважением отнестись к моей потребности сделать перфекционистски хорошо, к необходимости дожать, к желанию первенства, не высмеивать мою необходимость контроля, тягу к славе, к признанию?

Если мы — всего лишь производные своих суповых наборов, то чем моя потребность побеждать менее значима, чем чья-то потребность в заботе?

А если мы НЕ производные, а если свободная воля таки существует, хотя бы в какой-то степени?

И вот тут и есть конфликт трусов и крестика. Либо всем просто повезло или не повезло, и можно не особо парясь дожить остаток лет, все равно не мы решаем, и надежды на изменения нет никакой, кесарю кесарево и зачем мы тут сегодня собрались.

Или мы таки не тварь дрожащая, и где-то там начинает зыбко маячить призрак ответственности, ужас чувства вины, страх сомнений и стыда, защита от этого всего, и побег в детерминированность.

На территории свободной воли жить хлопотно и неспокойно.
И виноватой окажется свободная воля.
А вовсе не привычка винить.

Черная Дыра

А вот там — черная дыра. Такая точка, в которую бульдозером можно ссыпать терапевтическое, она только поглотит.

Я сижу на чудесном вечере, с подругой. Там есть мои знакомые, я перекидываюсь с ними парой слов, обнимаюсь. Кто-то узнает и подходит, я теряюсь, как слон в посудной лавке, и несу какую-то чепуху. Я выхожу на улицу, прощаюсь, перекидывась шутками. Я иду по улице, к метро, навстречу мне идет разноцветный, как взъерошенный попугай, ночной Лондон.
И все это время где-то в уголке сознания тикает гордливая радость голодного

«а-я-с-подругой-вы-видите-я-кому-то-интересна-кто-то-хочет-со-мной-дружить».

Там черная дыра. Такая точка, в которую можно бульдозером ссыпать 15,000 подписчиков, семью, друзей, коллег, приятелей и любимых, и все равно любое приглашение, любая совместность, будут тайным торжеством

«вот-видите-кто-то-хочет-мо-мной-дружить»

Я люблю бывать одна. Бродить одна. Сидеть в ресторане одна. У меня объективно немало близких людей. Но каждый раз, когда меня приглашают, я снова замираю на краю этой черной дыры, как некрасивая одинокая девочка на школьной дискотеке, которую внезапно пригласили танцевать, не веря до конца,

«вот-видите-кто-то-хочет-со-мной».

Пристально глядит на меня из глубин черной дыры мир.
Пристально следит, чтобы уличить:

«с-тобой-никто-не-хочет-быть»

А я все кидаю и кидаю в него доказательства.
А он все не верит.

Первоначальный капитал

В 5 классе у меня были две подружки-близняшки. Одна из них была одарена художественно, прекрасно рисовала и лепила. Тогда был популярен «пластик», такая субстанция, которая твердела от духовки. Из этого пластика она лепила смешные значки с мордочками и ресничками из обувных щеток. А я продавала это на Вернисаже в Измайлово. Нам было по 12 лет.

В 19 лет я жила в Китае в студенческой общаге на нищенскую стипендию в 50 долларов в месяц. Иногда не хватало на еду. Ничтоже сумняшеся я пошла и устроилась в бар. Работала с 7 вечера до 3 ночи. Зарабатывала от 100 долларов в день чаевыми. Так как в результате я постоянно спала на лекциях, я пошла в деканат своего Пекинского ВУЗа, наврала, что мой бойфренд в России уходит воевать в Чечню (у меня на тот момент уже не было бойфренда, но Чечня как раз была), и получила разрешение полететь домой и вернуться сдать экзамены. Полетела я на съемную квартиру в центре Пекина, так что оставшиеся месяцы я работала ночами, и спала днями. Китайский, я, «вернувшись», сдала великолепно. А вернувшись домой, в 20 лет купила свою первую иномарку. Это было еще во времена, когда на женщин за рулем показывали пальцем.

В 22 я устроилась работать в российскую компанию, лицензиата студии Коламбия Пикчерс. Под это дело договорилась напрямую с Коламбия Пикчерс и взялась переводить кино. Мне платили на то время бешеные для России деньги (98 год) — 300 — 500 долларов за фильм. У меня зарплата-то была 300 в месяц. Я переводила по ночам и выходным, успевала по 5-10 фильмов в месяц. На этом деле поимела нервный срыв, развод в первом браке и в 24 купила себе квартиру в Сокольниках.

Квартиру я эту перестроила в полный писк, неон, панорамное остекление, джакузи в центре, и продала с прибылью в 300%. Потому купила следующую.

Иногда я пугаю сама себя — как это после корпоратива пытаться строить собственный бизнес. Страшно. Вдруг не выйдет. Вдруг не для меня. Вдруг что не так.
И тогда я напоминаю себе, что надо доверять этому чему-то в крови. Тому, что с 12 лет.

И еще мне часто жаль, что я убила годы на корпоратив.
Страх, регалии, и 15 лет жизни.

Изменения

Когда человек сбрасывает вес, на первой стадии из организма в основном уходит вода. Но за счет этой потери сразу виден ощутимый результат, и он помогает двигаться дальше. Чем дальше идешь, тем менее виден результат, но тем более важные изменения происходят внутри.

Первая стадия психотерапии начинается с осознанности. Для человека, который до этого момента жил, по большому счету, не задумываясь и не глядя вовнутрь, это часто становится прорывом. Как будто включили фонарик и осветили пыльный чердак со скелетами, о сущестсовании которого в собственном доме ты и не подозревал. Первые яркие осознания, что оказывается ты не споришь с мужем, а споришь с мамой, что ты загоняешь себя работой, чтобы быть «хорошей девочкой» для некоего внутреннего критика — они могут перевернуть доселе неприкосновенный мир. Обретение первичной минимальной осознанности становится огромным скачком, сдвигом пласта, эффект, как говорится, налицо.

А потом, по мере роста осознанности, ее эффект все меньше, и нужен следующий этап, собственно, проживание и выращивание себя. Он занимает гораздо больше времени и эффект его в единицу времени не так ярко виден. Но именно там и лежат трудные, серьезные изменения.

А вообще это пост грусти, потому что все, что я могла взять от осознанности, я уже взяла. Воды во мне больше не осталось. Я лучше любого терапевта могу рассказать, что это во мне за триггеры, проекции и реакции.
А идти дальше не получается. И не с кем. И надо ли.

ОЧЕНЬ НАДО

Современная гедонистическая культура, «живи одним днем», «жизнь должна быть в удовольствие», «никто никому ничего не должен», «не напрягайся» как мне кажется, является своего рода бунтом против культуры «надо» и «должен». Легкость бытия противопоставляет себя тяжкому труду, должествованию, целям.

«Надо учиться, надо быть хорошей девочкой, надо поступить в университет, надо сделать карьеру, надо выйти замуж, надо родить ребенка, надо родить второго ребенка, не надо рожать детей, надо посвятить себя детям, надо сделать карьеру, надо быть образованной, надо читать книги, надо уметь играть на инструменте, надо развиваться, надо быть заботливой, надо быть независимой, надо быть мудрой, надо вести здоровый образ жизни, надо уметь давать отпор, надо уметь, надо, надо, надо».

Неудивительно, что на «надо» почти аллергическая реакция, и в этом бунте рождается отрицание. Отрицание труда, работы на дальнее будущее, усилий, усердия, жертв, напряжения, упорства, сосредоточенности, готовности поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?», «зачем ты напрягаешься?», «нафига убиваться?».

А мне вот больше всех надо. Мне очень надо, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду трудиться, как не в себя, буду вкладываться и вкалывать, забывая о пролетающих часах, впахивать, с песком в глазах, напрягаясь и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом идя к цели.

Бунт гедонизма отрицает совсем не то.

Нас бесит это «надо», не потому что «надо» — это плохо, а потому, что «надо» это не нам. Нас трясет от «должен», потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Совершенно бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его достигать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против достигания, а бунтовать-то стоит против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за каким-то «надо», а не нашим, собственным, родившимся изнутри. И бунтовать мы будем против усилий, труда и целей, а дело-то не в них. Дело в том, что цели — чужие.

Умение достигать целей, успех, трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри, непрекословным императивом, горит свое собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему, путь, ведомый им, в сто раз прекраснее всех гедонистических удовольствий. Именно этот путь делает человека счастливым.

Именно в пути и усилиях и достижении своих собственных целей мы получаем постоянную подпитку дофамином. И чувствуем себя счастливыми. Когда этого нет — мы бросаемся в короткие удовольствия, получая дофаминовые качели. Новизна, яркость, вкус — счастье, закончилось — грусть, поиск нового. Примерно как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно как с искусственным окситоцином.

Представьте себе день, в котором вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились для этого, видели результаты, видели свои шаги и рост, и закончили день с чувством, что выполнили что-то важное. Можно жутко устать, можно делать массу трудных и некомфортных дел, справляться со страхом и неуверенностью, и все равно на вопрос «счастливы ли вы», ответить твердое «да». Мне кажется, это чувство реализованности, осмысленности, знакомо всем. Но не у всех есть.

grit-is-not-about

Когда его нет, труд тяжек и неприятен, и мы способны выносить его, только компенсируя «быстрым сахаром», или бунтуя против. Как будто вся проблема в труде.

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.
Посмотрите на бабочек, курсирующих между сумками Прада, дефлопе и каникулами в Куршевеле. Они счастливы?

Одно из величайших богатств, подаренных мне родителями, это их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем надо заниматься. Я читала, что хотела, поступала, куда хотела, работала, где хотела, выходила замуж, за кого хотела, и двигалась, куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они давали мне эту свободу. Поэтому во мне непрекословным императивом живет мое очень сильное надо. Оно меняется, иногда я его теряю, и отправляюсь искать и пробовать снова. И снова нахожу.

Снова и снова отвечая на вопрос, откуда столько энергии, как я заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимулянты, не мечтаю «ничего не решать и платьишко» — просто это МНЕ очень надо.

Больше всех.

Уязвимость

Еще одно современное расхожее слово, проистекающее из популярной психологии и запроса на аутентичность. Я все пыталась уложить в голове, что же хорошего в уязвимости кроме того, что ты уязвим.
 
Когда я уязвима? По-настоящему?
 
В аффекте: я теряю управление, поддаюсь эмоциям, совершаю необдуманные поступки. Кричу, плачу, ругаюсь, злюсь — и в этом моменте не способна совладать с эмоцией. Бывает ли, что аффект принес мне что-то хорошее? Ну кроме сомнительного освобождения от накопленных чувств путем неконтролируемого выброса их на окружающих, с точки зрения отношений — нет.
 
Когда обманываюсь. Становлюсь жертвой иллюзий, мошенничества, манипуляции, предательства. Бывает ли, что это приносит мне что-то хорошее? Ну, кроме опыта боли и тщетности осознания и проживания удара, то есть — нет. Хорошее приходит от осознания и трансформации боли в опыт, то есть от душевной работы, но не от самого факта предательства.
 
Когда я в заложниках, будь это необходимость удержаться на ненавистной работе, чтобы прокормить семью, или поддерживать отношения с неприятным человеком, от которого временно зависишь. Опять же, сам факт уязвимости в этот момент — тяжелое и неприятное переживание, чувство клетки, зависимость, положение жертвы, и выйти из него можно в тот момент, когда ты перестаешь быть уязвимым, несмотря на такое положение вещей.
 
Цитирую: «Решение стать уязвимым означает готовность показать всему миру, кто вы на самом деле, и рисковать, не будучи уверенным в исходе. Исследования показывают, что подобная открытость способствует карьерному росту и помогает налаживать контакты с другими людьми».
 
И вот тут мне кажется зарыт парадокс. Под «хорошей» уязвимостью понимают СМЕЛОСТЬ быть открытым, быть собой, говорить и о плохом тоже. Но это не уязвимость! Человек, принимающий мужественное решение не сидеть в защите из фальшивых панцирей демонстрирует силу. Человек, решающий открыться в отношениях демонстрирует риск, мужество, готовность принимать последствия. Человек, делящийся опытом слабости, унижения, сомнений — делится этим в достойной мотивации «чтобы больше так не было», «чтобы это ни с кем не повторилось», потому что обретает право говорить, потому что возвращает себе голос, силу, позицию, потому что янебоюсьсказать.
zo4qayxmymy-adam-birkett
 
Т.н. требуемая, восхваляемая, популярная «уязвимость» — это слабость уже осознанная, высказанная бесстрашно, предъявленная смело — превратившаяся в силу. Она не уязвима, она сильна и бесстрашна, зачастую сильнее панциря.
 
Отсюда есть плохие и хорошие новости.
Хорошие: вытаскивая страх и слабость и открыто предъявляя их миру, мы превращаем их в силу.
Плохие: настоящая уязвимость (когда ты по-настоящему и не осознавая этого глуп, слаб, в истерике и бросаешься какашками) — по-прежнему не лучшая визитная карточка.
 
Что бы там ни писали психологи.

Разум и чувства

На этом ложном дуализме построен целый ворох шаблонов. И мужского-женского, и рацио-чувственного, и мертвого-живого, и холодного-теплого. Ах, если бы все было так просто!

Даже не углубляясь в сложность того, что мы называем «разумом», на самом поверхностном уровне, в этом дуализме забыты такие важные штуки, как эмоции, убеждения, ценности, воля, принципы…

Сначала постараюсь рассказать, как я их вижу и определяю для себя, простым и ненаучным языком.

Эмоция — моментальная физиологическая реакция организма на ситуацию. Гнев, радость, удивление, интерес, печаль и т.д. Возникает вне нашего контроля, ее задача — направить наше действие, то есть в своей сути она несет энергию изменений. Увидел неприятное — испытал мгновенное отвращение — отшатнулся. Почувствовал касание к ноге — испугался — отдернул ногу. Услышал что-то новое — удивился — направил внимание. Как энергия, она может разрушать, выплескиваться или питать.

Убеждения — стабильные мыслительные конструкции, утяжеленные эмоциональным опытом. «Никому ты будешь не нужна!» — сказала мама 13 летней девочке. Девочка испытала эмоции гнева и отчаяния, пережила. А потом ее бросил мальчик. Девочка снова испытала эмоцию отчаяния, и вот уже ей 30, а она «никому не нужна». Убеждения часто вылезают во внутреннем диалоге. По сути убеждения — это одна из шкал оценки действительности. Конфликт реальности с убеждением вызывает эмоции (и, как следствие, действия). Если на нас наорал начальник, мы испытаем эмоции гнева и страха, а потом примерим происходящее к нашим убеждениям, например «профессиональные люди не орут» или «я — бездарность». И испытаем второй шквал эмоций, уже от этого столкновения — отвращение к начальнику и желание уволиться, или разочарование в себе и желание огрызнуться или спрятаться.

Ценности — те убеждения, которые приобрели огромную значимость. Если в детстве нас стыдили и наказывали за вранье, мы могли приобрести эмоционально подкрепленное убеждение, что врут только плохие люди, и выработать ценность честности. По сути ценности — это генерализованные и более широкие убеждения, которые,  позволяют нам оценивать происходящее как «плохое» или «хорошее». Например, при виде бородатого мусульманина я могу испытать эмоцию страха. Я могу иметь одновременно несколько убеждений, часто противоречивых. «Многие террористы — бородатые мусульмане», «Нет плохих национальностей — есть плохие люди», «По одежке не судят», «Дыма без огня не бывает». Но все это рассыпется о мои гуманистические ценности, которые позволят мне не идти на поводу у эмоции, не разрываться между убеждениями, а поступить в согласии с ценностями.

Принципы — алгоритмы действий, соответствующие ценностям. По сути это оптимизация, готовые модели поведения, которые позволяют не выдумывать велосипед, каждый раз проводя сверку с убеждениями и ценностями. «Всегда признавай свои ошибки» — это принцип, выработанный на основе множества опытов совершения ошибок, и убеждений насчет важности ошибок и опыта, и ценности честности с собой и миром.

Чувства — это вообще такой сложный коктейль. Если эмоция — это всегда моментальный укол иголкой, избежать и остановить который мы не в силах, то чувства — это как бы свободные от стимула вторичные переживания,  появившиеся в результате внутреннего пинг-понга между эмоцией-убеждениями-ценностями. Если мы энное количество раз испытали эмоции радости и интереса к вот тому голубоглазому блондину, узнали или напридумывали некие кусочки реальности («он с цветами у входа», «наши будущие дети», «а он тоже любит Тарковского или там, Ласковый Май», «мне уже 34 и замуж пора»), которые согласовались с нашими убеждениями — и от этого получили второй круг положительных эмоций — то мы назовем это любовью. Если мы испытали десятый отказ от интервью, пробили колесо у машины, прислушались к внутреннему диалогу про то, что «у меня никогда ничего не получается», «женщин с детьми на работу не берут», ударились о ценность «независимости», которой не соответствуем — то мы получим чувство одиночества. Если эмоции — это иголочки, а убеждения — это ниточки, то чувства — это этакий натыканный иголочками моток ниток в кармане. Уже и работа-то есть, а одиночество все еще колется в кармане. Колется, и меняет восприятие, как кривые линзы. Не всегда плохие — вон у  ребенка сплошные двойки, трусы на полу и подростковый негативизм, и эмоции бурлят, а в кармашке-то все равно любовь, через все это.

Надеюсь, кроме всего прочего, данная раскладка убедит тех, кто еще с этим не согласен, что человеку нельзя сказать «тебе надо простить», «соберись, тряпка», «это все ерунда», «вы должны любить своего ребенка». Нигде в этих наших внутренних реальностях не участвует «волевое решение». Нельзя решить испытать эмоцию радости, или нацеленно полюбить замдиректора по кадрам. Все эти реальности совершенно субъективны и управляются не решениями, а физиологией и опытом. Уникальным.  Если эмоция — это электрический удар, то чувство — это генератор электричества внутри. Без подпитки садится, но полный — способен питать и кормить даже в пустыне.

Кстати, на десерт, куда же вписывается воля? Воля — это тоже энергия, очень сильная, и, как говорит нам наука — не бесконечная. По сути она может справиться со всеми этими ниточками, иголками и крючками внутри. Может заставить нас действовать вопреки эмоциям, убеждениям, принципам и даже ценностям. И, логически, чем больше «вопреки» она вынуждена преодолеть, тем быстрее истощается. Чем больше «в согласии» она с всем вышеперечисленным, тем на дольше ее хватит, тем большего она способна достигнуть. Поэтому «волевой» человек — не столько тот, кто кромсает себя во имя, сколько тот, кто научился пользоваться энергией эмоций и чувств, кто критически рассмотрел и где надо поменял убеждения, кто знает свои ценности и их сильнейший магнетизм. Его воли хватает на больше, и он достигает большего. Потому что внутри у него не партизанский отряд с предателем, а слаженная конная шестерка арабских кровей.

А теперь вернемся в реальность.

В текущем информационном поле я постоянно наталкиваюсь на несколько тем. Исторически запрещенное чувствование устраивает революцию 1905 года. Про исторически запрещенное есть много прекрасных текстов, та же «Травма Поколений» у Петрановской, поэтому я в детали не пойду. Но многовековой лед над правом чувствовать и выражать треснул, и от тайных интернетовских «хныков» до публичных признаний — люди стали говорить и выражать. Войной на это идет жандармерия убеждений о «эмоциональной распущенности», «эффективной коммуникации», «позитивном мышлении» и «самоконтроле».

Бессмысленность этой войны в том, что она опять проваливается в дуализм «подавлять — выражать». Все уже знают, что подавлять плохо, нездорово и губительно. Выражать — чревато, невоспитанно и «пропаганда». Но этот дуализм — обман.

Если вернуться к образу эмоций, как уколов, ударов тока, то будто бы мы можем или делать вид, что ничего не ощущаем, или бросаться на окружающих. Направленная в себя энергия разрушает нас, направленная вовне в выплеске — опустошает нас и разрушает окружающих.

Есть по крайней мере третий путь (а еще наверняка четвертый и пятый, просто я их еще не нашла). Это проживать эмоцию внутри, направляя ее энергию на свет. Внутренний свет, который в момент яркой эмоции, как вспышка, освещает всю эту нашу паутину — убеждения, раны, крючки, боль. Когда я чувствую, как у меня холодеют руки или сжимается горло, как распирает от радости грудную клетку или в отчаянии ссутуливается спина — я бережно беру эту могучую силу, и смотрю внутрь себя — вот такой — ссутулившейся или сжавшейся, сверкающей или сбившейся с дыхания — и проживаю минуты глубочайшего единения. Как будто мне становится, как на ладошке, видно все внутри, конечная моя человечность и ее неизбежность, и нагромождение всего, и кривого, и прекрасного, и мельтешение ума, и крики убеждений. На встрече про «Партнерские Отношения» меня спросили, «а что вы делаете, когда испытываете боль или обиду?». Да ничего. Живу в них. Проживаю их, честно. Но я очень хорошо знаю, что это — эмоции, и не они мной управляют. Я их проживаю, как проживают грозу и холода. Не меняя ценностей, убеждений и принципов.

С этой точки зрения я поддерживающе отношусь к выражению эмоций, даже некошерному. Ничего нельзя сделать, пока они подавлены и запрещены, и чтобы научиться от них питаться, а не разрушаться, нужно сначала их узнать, а чтобы узнать — нужно увидеть, а чтобы увидеть — перестать их прятать от себя. Поэтому да, эмоциональный выброс не всегда приятен окружающим, или эффективен социально, но это просто начало пути.

Когда появляется спокойствие в присутствии эмоций, когда ты всю эту гоп-компанию знаешь в лицо, появляется возможность пересмотреть убеждения. Невозможно привить себе «я обаятельная и привлекательная», если не отделить эмоцию, которая гирей висит на услышанном в детстве «ну не красавица, ну хоть умная». Убеждения пересматриваются достаточно легко, когда из бутерброда «мысль» + «эмоция» мы отделим эмоцию. Тогда эта эмоция отправляется по адресу — маленькой девочке без критического мышления, а убеждение легко сдается (если его вообще надо сдавать, многие их них полезны) критической мысли.

Чувства формируются из эмоций и убеждений (мысль + эмоция), и эмоций, вызванных убеждениями.  X * XY * X =X3Y. Понятно, почему один y не тянет против X3, и разуму чувства не подвластны? Но это так, в сторону.

Так вот, например, договорилась я о встрече с подругой, которую давно не видела. А она не пришла и не позвонила. Вот я жду ее, испытываю раздражение, потом гнев. Это эмоция, чистая и честная. И тут начинается раскрутка чувства. На меня начинают бросаться убеждения «воспитанные люди предупреждают», «с друзьями так не поступают», память услужливо подбрасывает еще примеры, когда кто-то другой или она же так же меня кинул, и оп-ля, у меня чувство обиды. Пока я вижу, что и как его вызвало, вижу эти свои X и Y, я достаточно легко решу это чувство. Я посоветуюсь с ценностью «все люди совершают ошибки» и принципом «всегда давай второй шанс», и спокойно ей расскажу, что «меня обидело, что ты не предупредила, я ждала и чувствовала, как будто тебе на меня наплевать». Тем самым дав ей возможность извиниться, услышать и помочь нам пережить эту обиду. Но если я неосознанна, я не отловлю этого чистого чувства. Я буду раскручивать и раскручивать это внутри. Усложню все убеждением «не стоит ругаться», «другого не изменишь», подавлю обиду и сделаю вид, что ничего страшного. Но обида-то останется и будет портить мне отношения еще многие годы. Или, наоборот, порву отношения в убеждении, что «ей всегда было на меня наплевать», и «она мне не настоящий друг», раскрутив обиду до чувства одиночества, брошенности, или еще приправлю это «весь мир против меня», «со мной так нельзя» и уйду в ненависть. Короче, чувства важны, жутко полезны, и на удивление эффективны. Они держат, отводят, направляют, растят. ЕСЛИ быть с ними все так же честной и не лить горчицу, кетчуп и уксус туда, где и так было пересолено. Вовремя говорить, что пересолено. Вовремя говорить, что очень вкусно.

Более того, так как чувства — это уже продукт и разума, и эмоций, причем продукт внутренний — в отточенности и чистоте — они та самая шестерка лошадей арабских кровей. Сильная, взрослая, осознанная любовь пронесет сквозь мелочные эмоции, подскажет, как разрешить конфликты, наполнит силой держаться сквозь засуху и боль. Глубокое, чистое, ослепляющее горе спасет от паники и мельтешения, заставит замереть и прислушаться, вымоет шелуху, удалит из пустого. Сила чувствовать — великая, сподвигающая, наполяющая сила, и чем честнее и зорче мы к ней, тем уважительнее и бережнее она к нам.

efwmd3q47w

Ну и последнее.

Мы всегда настоящие. И когда в совершенно запутанной невидимой паутине, дерганые, как марионетки. И когда открыто агрессивные, открывающие первые шаги познания себя. И когда пассивно агрессивные, пытающиеся неумело, не понимая, управлять, и выгорающие на этом. И когда осознанные, спокойные, мудрые. Все то, что мы собрали по крупинке за жизнь — оно наше, и ничего из песни не выкинешь. Мы, каждый — мелодия, где-то сумбурная и нечитаемая, где-то слаженная и гармоничная, где-то какафония, где-то попса. И мы же — дирижер, набирающий смелость и опыт, и постепенно способный сначала расслышать, а потом и управлять этой сложной джазовой импровизацией. Вот там, на заднем плане, басит контрабас, а вот скрипки вступили, отчаянно и нежно, и скоро будет слышно, как просто ритм распадается на каждый отдельный удар, и как лажает перкуссионист, а тут тромбон завел вдруг свое, бодрое, и вдруг можно различить всхлипы флейт, и отделить неспешное собственное соло виолончели. И дирижер, хороший дирижер, он одновременно ведет и идет за мелодией, и слышит каждого, и слышит ее всю.

А вы слышите?

 

Госпожа Удача

С «удачей» у меня очень личные отношения. Я атеистка, и мир дальнего круга ощущаю как хаос. Бесконечные миллиарды материй, событий и случайностей в броуновском движении движутся, направляемые таким же миллиардом их столкновений и мало прогнозируемых, и совершенно неконтролируемых результатов. И в этом энтропическом миллиарде я тоже куда-то движусь, согласно выбранной мной траектории, но этот выбор не гарантирует и не прогнозирует результата. Я могу десятки лет делать все правильно, и завтра меня огреет слетевшим на обочину грузовиком, пресловутым кипричом на голову и внезапной судьбоносной встречей с Джудом Лоу. Или не судьбоносной. Я вот встречалась с Шоном Коннери, и ничего в моей жизни не изменилось.

В какой-то мере мы чуть более можем прогнозировать и менять свой ближний круг — отношения с близкими, свой дом, свое дело, свои устремления. Впрочем, ничто из этого не защищено от внезапного попадания в этот ближний круг метеорита случайности, и мне остается только жить и надеяться, что он меня минует. В какой-то мере статистика на моей стороне.

Это отношение рождает, пожалуй, два основных посыла.

 «Аннушка уже разлила масло».

Мой личный кирпич уже шатается в своей ненадежной кладке. Поэтому сберегать себя на долгую будущую жизнь я не умею, и в каждое стоящее дело вкладываюсь до донышка. Стоящее. Танцевать так, как будто никто не видит, я могу и не начать, хотя бы потому что мне не очень важно, как я танцую. А вот делать СВОЕ дело хорошо — должна. Должна в самом высоком смысле, должна себе, той короткой удаче, которая вынесла меня, со всеми трещинками и потрохами, из варева атомов вот в такую. При этом вообще не важно, синица ли это в руке, или журавль в небе. Они мои, и я им все отдам, пока есть, что отдавать. Завтра может не быть. Жизнь у меня одна, но если прожить ее, не экономя себя, одной и достаточно. Вот почему я не ложусь спать в здоровое вовремя, а пишу тут в ночи, запивая Монтепульчано? Потому что сделанное сейчас ценнее лишних годов потом, вот и все.

vxfl71hfags-nordwood-themes

 «Я ежик, я упал в реку. Пусть река сама несет меня».

Если вы представите мой мир, в котором миллиарды событий, материй и столкновений несутся в сторону энтропии, и я несусь вместе с ними, то остается только познать эту реку. И мой эмпирический ежик в реке знает, что почему-то все волново. Как будто забираешься по ступенькам, четко и слаженно, и почти уже хвалишь себя за стройность шага и умелость, а тут вся гора рассыпается под тобой домино, и ты снова в глубокой склизской яме. И будешь там долго барахтаться и ходить кругами, а потом вдруг нащупаешь ступеньку, или вот сметана уже тупо сбилась в масло, и снова шаг, и шаг, и шаг. И в этом волны, радиоволны, маятник, смена времен года.

И что нужно, чтобы лавировать по кочкам, по кочкам, по ровным дорожкам, в ямку —  бух? Знание этого ритма. Следуя этому знанию, по ровным дорожкам я знаю, что скоро будет бух. Одновременно наслаждаюсь (потом будет поздно), и не влюбляюсь в приятный ландшафт. Мои времена побед и невероятной эффективности — это время отдыха. Я смотрю запоем сериалы и откладываю работу на выходные. Я уезжаю в путешествия и неверна обязательствам и дедлайнам. Как в боксе, когда в 30 секунд между раундами нужно отдышаться. Я отдыхиваюсь. Я превентивно отдыхиваюсь, перед «бух».

Когда я в яме, я не кляну судьбу. Я честно возмущаюсь, горюю, грущу, жалею себя и топаю ногами. Но я не воздеваю руки к небесам в вопросе «за что???». Мой самый главный принцип — не винить безучастный млечный путь за то, что на моей дорожке опять яма. Ей там положено быть, согласно законам статистики! Я не рада ей, но она там ДОЛЖНА БЫЛА рано или поздно случиться. И вот в этом разделении двух параллельных рек: бешенства и обиды внутри, и философском понимании неизбежности этапа в другом нутри — и есть мое заклинание. Быть честной, когда натерли туфли, сляпала ошибку, потеряла деньги, напортачила в проекте, невовремя заболел ребенок и муж не сказал нужных слов. «Напиться, завыть матерно», и далее по тексту. И одновременно не винить. В этом соль. Не винить судьбу, провидение и всю их благостную компанию, они вообще не при делах, математика их всех посчитала. Продолжать сбивать сметану, матерясь и долбясь лбом об стену, потому что успех — это тоже закон чисел. И рано или поздно после ямки тебя снова вынесет наверх. Мой внутренний закон залегания: будь честной в том, что чувствуешь на дне, и работай со вселенной. Работай и жди.

Три недели назад на моем старом любимом маке сломалась кнопка запуска. Это было ровно накануне важного проекта (с этого самого чертового мака), и совсем невовремя. От разбитого телефона тоже стали отваливатья кусочки стекла. Заболела Тесса. Одновременно свалились на голову стройка, ремонт в собственном доме, стопядьдесят тысяч данных на ровных дорожках обещаний. Два суда застопорились. Строительная инспекция потребовала изменений, выбивающих весь проект из бюджета. У детей каникулы. В доме гости и ремонт. Девелоперы задерживают проект на неделю. У Данилыча обнаружилась дырка в зубе. Документы потерялись на почте. Профуканы сроки у налоговой. Через три дня командировка. Денег нет. Остановите землю!

Но сметану нужно лапками, лапками. И вот сегодня, после дней полного беспросвета, я успела оформить налоговую, доделать ремонт, отвезти Тессу к врачу, записать Данилыча к зубному, согласовать суды с юристом, получить оплату за три прошлых проекта и даже позвонила в строительную инспекцию и выторговала из них компромисс. Сделала с ребенком математику, купила детям кроссовки и почистила клетки у хомяков.  А все почему? Потому что  с утра внезапным чудом заработала кнопка на старом маке. Под ногами твердо и напоминает надежность.

И я чувствую себя непобедимой. И благодарна.

И пусть кирпич еще посидит в своей кладке. Ну пусть.

Пластика крыльев, недорого.

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет — это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Да все нормально. У всех так. Нас тоже били и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это я не в ресурсе. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь — боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один — мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности решать ее. Это шаг — к ответственности.

Перейдя от отрицания и виктимности (не виноватая я, он сам пришел), к ответственности мы забираем рычаги изменений от мира — себе.

Мы понимаем, что решать проблему придется самим, мы представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как мы пытались раньше избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо, мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало «я самая обаятельная и привлекательная», и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, «соберись, тряпка» — это все из одной серии. Как проснуться миллионером не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию «это они во всем виноваты».

Если мы были не очень смелы и попытались накидаться морфином и решить, что не так-то и нужен нам этот вывихнутый локоть, чаще всего мы придем обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания — раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

И это так. Именно пребывание в чувстве потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно пребывание в тянущей боли родовой схватки выбрасывает нам в кровь нечеловеческое количество гормонов любви и счастья, именно пребывание в боли натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши — порвешь. Убеги от боли — не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

149H

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап — качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные типа меня проходят через это только дойдя до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе в лицо (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг) — говоришь «девочка. милая. я с тобой. тебе плохо. я тебя не оставлю». Это можно сделать только отчаявшись дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу «как это с нами случилось? как нам выбраться?». Это можно сделав, только отчаявшись требовать все то, что он тебе должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку «мне так стыдно. и я не знаю, как с этим быть».

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые, и неуверенные. Хрупкие, и страшно — но ты вдруг чувствуешь в себе силу, что справишься, что еще не знаю как — но полетишь, найдешь, решишь.

Потом приходит подростковый период «новообращенных». Первая крепость в крыльях, первый успех приносит опьянение знанием и силой. Мы внезапно обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем в я-сообщениях. Записались  на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто «ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?».

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат, и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял — и ушел. Или на улице кто-то взял и послал — вместе с проповедями — очень далеко, и обидно плюнул прямо в белое пальто.

И тут опять ловушка, опять, как в snakes & ladders, возможность скатиться прямо на уровень «это они виноваты. непросветленные». Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир. Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием — мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее, и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем нежнее справляются с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего — вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и рраз — тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то. «Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать». Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно прожить жизнь. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ — это быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев, и не убегать.

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии — это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных, и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать — это быть там и искать смысл.