В чем сила, брат?

Если меня спросить, в чем ваша главная супер-сила в материнстве, то мой ТОП-3 был бы таким (а ниже расскажу про супер-слабости):

Первое, и самое главное: я умею совмещать роль теплой человечной мамы и умного терпеливого детского психолога в одно и быть и тем, и другим, одновременно. Психолог умен, терпелив, безусловен, и умеет читать скрытое между строк, не ранясь. Но при этом отрешен, не позволяет свои эмоции. Мама человечна, искренна, эмоциональна, здесь-и-сейчас, но при этом часто не может выйти из тисков отношений — обижается, воспринимает обвинения. 
Я могу быть обеими сразу и достаточно долго. Это позволяет мне отрабатывать огромное количество ситуаций психологических дилемм, конфликтов, расстройств так, будто бы в кармашке у меня сидел умный психолог и подсказывал, но с ребенком в этот момент был не специалист, а родная мама, которая плакала, обнимала, говорила о себе.

Второе: Я не тревожная. Я достаточно легко отпускаю, оставляю, меня не мучают страхи, что с детьми что-то случится, я пофигистично отношусь к болячкам, жду, что если делать вид, что не заметил кашля, то может сам пройдет, и он обычно проходит. Не звоню, не проверяю, не требую уборки в комнате, не переживаю за многое количество мелочей, о которых, как оказывается, переживают мамы. 

Третье: Меня растили «у детей своя жизнь», и я ращу так же. Я не скучаю по ним, когда их нет, жду когда вырастут, никогда не ищу общения сама, потому что у меня куча более интересных дел, и вообще мне лучше одной. По запросу помогаю, в том числе эмоционально (см. пункт 1), но в принципе от детей не завишу, не скучаю по младенчеству, и больше всего люблю, когда они спят или заняты своим. Иными словами — я здорово сепарированная и самоактуализированная (боже мой) мама. 

На эти три суперсилы у меня есть целый набор супер слабостей.

1. Мои дети жрут чипсы в постели и запивают колой. И вообще у нас вся семья, кроме мужа, ест в постели постоянно, и часто вредное. Покупаю чипсы с колой, чупа-чупс, колбасу и бекон я детям сама. 

2. Мои дети не приучены к домашнему труду. Его не так много, и мне слишком лениво этим заниматься. Поэтом объедки из детских постелей я убираю сама. 

3. Я не умею учить детей ничему, кроме психологии. Я даже занятие по рабочей тетради не способна с ними провести. Я сдаюсь где-то на первом окрике «Данила, иди позанимаемся», забиваю и иду заниматься своим. Я много раз подступалась к каким-то учебниками и пособиям, и они все стоят не заполненные.

4. Я пофигистично отношусь к их культурному развитию. То есть у меня нет программы посещения музеев, мастер-классов, прослушивания классики, просмотра художников, изучения истории и так далее. Дети находят и потребляют свой контент сами, а все что от меня — почерпывается из разговоров. Они не умеют есть вилкой с ножом, завязывать галстук, не высидят скрипичный концерт, не вытерпят Эрмитаж. Ходим мы туда, куда интересно им или мне, а не туда, куда полезно для развития.

5. У них бесконтрольный доступ к гаджетам, и они могут быть в телефоне по 10 часов в сутки.

Пост данный написан для того, чтобы все поменьше ранились о мои психологические детские посты. 
У всех у нас несколько золотых медалек на 5+, и несколько троек с минусом. У вас есть свои суперсилы, и свои слабости. 

По среднему баллу думаю на 4 натянем, то есть, good enough. 

Расскажите про ваши супер-силы?

* * * 
Предваряя комментарии, маленький FAQ:

— И нечем тут гордиться!
— Я не горжусь, я информирую о фактах.

— Если вы знаете, что это плохо, почему не делаете?
— Как говорил профессор Преображенский, «не хочу».

— Ну и что хорошего, что у вас дети будут неумехи с испорченным желудком?!
— Ничего хорошего. Они будут неумехи с испорченным желудком и высоким эмоциональным интеллектом. А дальше у них будет та самая «своя жизнь».

Бесстрашие

Вы такая смелая! — иногда читаю я в комментариях. В этот момент я обычно еще раз перечитываю написанное в посте, и долго хмурю нещипанные брови, пытаясь понять, где смелость.

Это все пузырь. Я живу в искусственном пузыре, не получая и десятой доли радиации русскоязычного пространства осуждения всех всеми, защищенная европейским спокойствием и зелеными просторами из окна — но говорю по-русски, мимикрируя.

Это не я смелая, в моем мире просто это можно. Можно спокойно говорить о чувствах, обсуждать проигрыши и потери, жаловаться на жизнь, менять отношения, сожалеть о сделанном, и все это вслух, и как-то естественно. И дети мои растут в этом мире, и они совсем другие. 

Но я еще кожей помню тот, другой мир. 
«Что у тебя на лице?», спрашивал, вглядываясь, папа, в подростковые прыщики, и я краснела, белела, проваливалась от стыда и чувства уродства сквозь пол.
«А почему у тебя красные точки на лбу?» — спрашивает Данилыч у сестры. И я замираю, вместо нее, переживая снова. 
«Ты вообще хоть что-то читал про пубертат?» — насмешливо парирует она, явно никуда не проваливаясь. 

Это про нормализацию. Брать и говорить о том, о чем не принято говорить.

— А где тут папа? — спрашивает Данилыч, рассматривая фото.
— Тут его нет, мы тогда с папой развелись.
— Как это?
— Ну мы не смогли жить вместе и расстались.
— А почему я этого не помню?
— Потому что ты был маленький, и мы старались вас не вовлекать.
— То есть ты женилась два раза?
— Ну я вообще-то три. У меня до папы был другой муж.
— А у тебя там были дети?
— Нет, не было.
— А почему вы расстались?
Не сложилось, иногда люди не сходятся характерами. 

Я помню, как лет в 18 нашла фотографии и узнала, что у мамы был первый муж. Как я была потрясена. Не потому, что это было что-то плохое, а потому, что было что-то скрытое. 

Говоря, мы вытаскиваем скрытое и лишаем его темных сил стыда и таинственности. 

Мы говорим с детьми (мы, взрослые, зачастую преодолевая собственные скрепы стыда), спокойно про секс, пенисы, вагины, месячные, разводы, болезни, смерть, зависть, выкидыши, изнасилования, гомосексуальность, горе, психические заболевания, убийства, проституцию, травмы, усталость, аборты, провалы, ошибки, стыд.

Мы говорим, нормализуя разговор и открытость, нормализуя право обсуждать, а не стыдиться, думать, а не стыдиться, осмыслять, а не стыдиться, просить помощи, а не стыдиться. 

Это не про смелость для меня, это про сознательное противодействие культуре стыда и умолчания.

Радикальный черный

Из недавно просмотренного меня впечатлил 4-серийник ВВС «Жертва». Очень интересное психологическое исследование. Мать жестоко убитого 9-летнего ребенка уже 11-лет ведет войну в поиске личности убийцы ее сына. Тогда это был 13 летний мальчик, который получил защиту личности после суда, отсидел 7 лет, и вышел под новой личностью.

Мать считает это издевательством над своим правом жертвы убийства и над памятью ее сына. Она получает достоверную информацию, что этот выросший убийца живет в ее городе. И публикует ее.

Этого ни о чем не подозревающего мужчину, любящего семьянина, отца, простого водителя автобуса, практически убивают, несколько раз избивают до тяжелейших травм. Его начинает травить весь город, ему угрожают смертью его дочки, травят в школе жену, увольняют с работы, плюют вслед. От него уходит жена, чтобы спасти дочь, отворачиваются почти все друзья. 

Я не буду давать спойлеры. И фильм этого не делает.
Он не дает нам легкого моралистического ответа — «если он убийца, то она права, так ему и надо» vs «если он не убийца, то она сама монстр и травит ни в чем не повинного человека». 
Он заставляет задуматься, что такое жертва. 

В черно-белом мире жить дофаминово. На высоком троне морального превосходства, с ужасными, дегуманизированными картонными врагами, все достаточно просто. Ты с нами, или ты против нас.

Там можно не задаваться сложными вопросами. Не видеть, что между высокой моралью и моральным релативизмом пролегают тысячи вариантов. Не видеть разницы, между объяснением и оправданием, между осмыслением и отрицанием. 

И меж тем, радикализм неизбежен и даже нужен обществу. В моменты застоя он пробивает панцирь статус-кво. В моменты движения, он служит хотя бы для того, чтобы избранные ценности доводить до двухмерной карикатуры.

Чтобы те, кто ищет, задается вопросами и задает вопросы, могли искать свои ценности в трехмерном мире.

Заступлюсь за сильных

За слабых есть, кому. 
Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься, и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов — никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу, не скрыть, ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся — на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и в профиль, практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты ж знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток, этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая, этого закроешь собой, он к зиме не привычный, этому пережуешь, у него зубов нет, этого на руках качать всю ночь, он возбудимый, этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь, этот голоден — отдашь кусок, этот потерялся, давай руку сюда, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж, а в голове еще несколько гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. 
Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. 
Потому что они чувствительные, и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

PS. а еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают «ну что, не железный же? а? а?». Ну, да бог с ними.

PPS. Мне вспомнилось стихотворение Уильяма Стаффорда, которое я когда-то переводила по просьбе Olga Pisaryk, а потом мой брат Alexander Nechaev корректировал мой перевод.

With Kit, Age Seven, At the Beach
We would climb the highest dune,
from there to gaze and come down:
the ocean was performing;
we contributed our climb.

Waves leapfrogged and came
straight out of the storm.
What should our gaze mean?
Kit waited for me to decide.

Standing on such a hill,
what would you tell your child?
That was an absolute vista.
Those waves raced far, and cold.

«How far could you swim, Daddy,
in such a storm?»
«As far as was needed,» I said,
and as I talked, I swam

William Stafford

Мы полезли к вершине утёса,
Посмотреть в глаза океану
И чем выше мы с Китом взбирались,
Тем сильней становился шторм,

Разбивались тяжелые волны 
Белой пеной о темные скалы,
«Что мы ищем на этом утесе?» — 
Сын молчит и ждет мой ответ

Стоя там, на отвесном обрыве
Что бы ты сыну ответил?
Про пучину и мощь океана,
Про его холод и тьму?

«Сможешь выплыть в такую бурю,
И как долго продержишься, папа?»
«Сколько бы ни было нужно», —
Я сказал, рассекая волну.

Перевод Александр и Ольга Нечаевы

Цель — важнее стыда

Одна из самых сложных для меня вещей — признавать поражения. А сложнее ее — признавать поражения в том, в чем уже всем похвалилась и рассказала. Но стыд — еще сложнее, и поэтому надо его за шкирку, да на солнышко.

Каждый год мы с друзьями х̶о̶д̶и̶м̶ ̶в̶ ̶б̶а̶н̶ю̶ ездим на WebSummit. Это самое офигенное событие в мире новых технологий, 70 000 человек собираются обсудить все, от блокчейна до искусственного интеллекта, от спасения планеты до мирового правительства и полетов на Марс.

И несмотря на то, что туда могут заехать Маск с Альбертом Гором, маленький старт ап типа моего тоже может урвать минуту славы и метр выставочного пространства за очень разумные деньги. И в прошлом ноябре, ходя и вдохновляясь, я сказала себе «в следующем году выставляться будем мы».

На тот момент у меня были грандиозные планы, и казалось, что все будет готову уже к январю. А к ноябрю-то мы вовсю будем торговать и тратить на рекламу инвесторские средства.

И вот я весь год только и делаю, что объявляю «мы выйдем уже через полтора месяца», чтобы через полтора месяца отложить это еще на полтора месяца.
И это ужасно, невыносимо разрушает внутри.

Я работала в продажах, поэтому поддерживать бодрый внешний энтузиазм нет проблем. Но вот внутренне… тот уровень стыда и разочарования в себе самой, который накатывает на меня черной мутной волной, когда я в очередной раз не выполнила блестящий план, он, наверное, требует не меньше сил, чем сама работа.

Отловила себя за тем, что даже не хочу ехать. Так ужасно понимать, что мы не только не выставляемся, мы вообще еще не готовы. Мне стыдно смотреть в глаза людям, хотя большинство из них даже не в курсе, что в настоящий момент они все являются немым напоминанием о моем нескончаемом и неоправдываемом позоре.

При этом я могу четко и алгоритмично отработать все post mortem, вынести для себя и для всех урок, донести это до команды, и пройти эти слеты с максимальной пользой и минимальным вредом. Но эта рациональная жизнь существует параллельно, и совершенно не отменяет внутреннего презрения к себе, которое даже без зрителей не теряет хватки.

Поэтому сюда его, на солнце, из темных уголков.
Потому что цель — важнее стыда.

Про толерантность к отличникам.

 

В школе я была круглой отличницей. И в институте. Медаль и красный диплом. Я выбиваюсь в первые почти во всем, за что берусь, походя. Я не в состоянии сидеть и ждать, пока что-то само решится. Я ставлю цели и иду к ним. Я достигатор классический, одна штука.

Естественно, всю свою школьную жизнь я бесконечно слышу, какие отличники — подлизы, подлецы, просто знают систему, и никогда из них ничего хорошего не получается.

Давеча ходил по сети пост одного психолога о том, как ее бесят зазнайки достигаторы, на фоне которых нормальные люди чувствуют себя неадекватом. Как противны все эти «соберись, тряпка!», «ну я же смог», потому что ничего не вызывают, кроме чувства вины. Может тот, кому дано. И собирает тряпки тот, кому есть, чем собирать. А кому нечем, то вот.

И я вот совершенно согласна, что «соберись, тряпка» — чаще всего вредная бяка с верхней полки. Не потому, что эти самые тряпки не надо собирать, это, как говорится, дело личное, а потому, что в принципе нехрен указывать.

Но вот я не могу не обратить внимание на очередной парадокс крестика и трусов, выпрыгивающий на меня из риторики «достали психованные достигаторы, обесценивающие все, кроме своей параноидальной идеи успеха».

Предположим, ничто в нашей жизни не есть свободная воля. Когда все сдаются, а я остаюсь в строю — это не воля к победе, это у меня врожденные психологические особенности. Когда все бегут с визгом, а я тушу пожар — это не моя заслуга, это мама с папой, генетика и опыт. Когда никому не надо, а мне надо, когда я плачу вдесятеро, потому что очень надо, когда ползу куда-то, куда одной мне надо и ведомо, срывая ногти — это не деятельная натура, не альфа-персона, а гиперкомпенсация.

Если это так, если мы понимаем, что жертва — не «самадуравиновата», что тот, кто не пришел первым — не менее достоин, а, возможно, и просто не хотел даже участвовать в этой гонке, что каждый имеет право жить в своем теле, выборе, социальном статусе, и не стыдиться, что никто ни в чем не виноват, просто звезды, гены и опыт, то почему тогда с тем же принятием не встретить тех, кто так же — звезды, гены и опыт — другой? Кому много надо, кому важно первым, кому мало, у кого шило? Почему для того, чтобы не обесценивать первых, надо обесценивать вторых? Почему с тем же теплым принятием не говорить о том, что «ну так сложилось», «да, ему очень важен успех, и мы уважаем его право на это», и видеть зло не 10 (самых громких и петушистых) процентах человечества, а в практике обесценивания?

Как насчет того, чтобы перестать обзывать мой смысл жизни зазнайством, пустыми иллюзиями и насажденной ложью, перестать объяснять мои чувства самообманом, а мои действия — «ну это ей просто повезло». Как насчет того, чтобы с тем же уважением отнестись к моей потребности сделать перфекционистски хорошо, к необходимости дожать, к желанию первенства, не высмеивать мою необходимость контроля, тягу к славе, к признанию?

Если мы — всего лишь производные своих суповых наборов, то чем моя потребность побеждать менее значима, чем чья-то потребность в заботе?

А если мы НЕ производные, а если свободная воля таки существует, хотя бы в какой-то степени?

И вот тут и есть конфликт трусов и крестика. Либо всем просто повезло или не повезло, и можно не особо парясь дожить остаток лет, все равно не мы решаем, и надежды на изменения нет никакой, кесарю кесарево и зачем мы тут сегодня собрались.

Или мы таки не тварь дрожащая, и где-то там начинает зыбко маячить призрак ответственности, ужас чувства вины, страх сомнений и стыда, защита от этого всего, и побег в детерминированность.

На территории свободной воли жить хлопотно и неспокойно.
И виноватой окажется свободная воля.
А вовсе не привычка винить.

Черная Дыра

А вот там — черная дыра. Такая точка, в которую бульдозером можно ссыпать терапевтическое, она только поглотит.

Я сижу на чудесном вечере, с подругой. Там есть мои знакомые, я перекидываюсь с ними парой слов, обнимаюсь. Кто-то узнает и подходит, я теряюсь, как слон в посудной лавке, и несу какую-то чепуху. Я выхожу на улицу, прощаюсь, перекидывась шутками. Я иду по улице, к метро, навстречу мне идет разноцветный, как взъерошенный попугай, ночной Лондон.
И все это время где-то в уголке сознания тикает гордливая радость голодного

«а-я-с-подругой-вы-видите-я-кому-то-интересна-кто-то-хочет-со-мной-дружить».

Там черная дыра. Такая точка, в которую можно бульдозером ссыпать 15,000 подписчиков, семью, друзей, коллег, приятелей и любимых, и все равно любое приглашение, любая совместность, будут тайным торжеством

«вот-видите-кто-то-хочет-мо-мной-дружить»

Я люблю бывать одна. Бродить одна. Сидеть в ресторане одна. У меня объективно немало близких людей. Но каждый раз, когда меня приглашают, я снова замираю на краю этой черной дыры, как некрасивая одинокая девочка на школьной дискотеке, которую внезапно пригласили танцевать, не веря до конца,

«вот-видите-кто-то-хочет-со-мной».

Пристально глядит на меня из глубин черной дыры мир.
Пристально следит, чтобы уличить:

«с-тобой-никто-не-хочет-быть»

А я все кидаю и кидаю в него доказательства.
А он все не верит.

Первоначальный капитал

В 5 классе у меня были две подружки-близняшки. Одна из них была одарена художественно, прекрасно рисовала и лепила. Тогда был популярен «пластик», такая субстанция, которая твердела от духовки. Из этого пластика она лепила смешные значки с мордочками и ресничками из обувных щеток. А я продавала это на Вернисаже в Измайлово. Нам было по 12 лет.

В 19 лет я жила в Китае в студенческой общаге на нищенскую стипендию в 50 долларов в месяц. Иногда не хватало на еду. Ничтоже сумняшеся я пошла и устроилась в бар. Работала с 7 вечера до 3 ночи. Зарабатывала от 100 долларов в день чаевыми. Так как в результате я постоянно спала на лекциях, я пошла в деканат своего Пекинского ВУЗа, наврала, что мой бойфренд в России уходит воевать в Чечню (у меня на тот момент уже не было бойфренда, но Чечня как раз была), и получила разрешение полететь домой и вернуться сдать экзамены. Полетела я на съемную квартиру в центре Пекина, так что оставшиеся месяцы я работала ночами, и спала днями. Китайский, я, «вернувшись», сдала великолепно. А вернувшись домой, в 20 лет купила свою первую иномарку. Это было еще во времена, когда на женщин за рулем показывали пальцем.

В 22 я устроилась работать в российскую компанию, лицензиата студии Коламбия Пикчерс. Под это дело договорилась напрямую с Коламбия Пикчерс и взялась переводить кино. Мне платили на то время бешеные для России деньги (98 год) — 300 — 500 долларов за фильм. У меня зарплата-то была 300 в месяц. Я переводила по ночам и выходным, успевала по 5-10 фильмов в месяц. На этом деле поимела нервный срыв, развод в первом браке и в 24 купила себе квартиру в Сокольниках.

Квартиру я эту перестроила в полный писк, неон, панорамное остекление, джакузи в центре, и продала с прибылью в 300%. Потому купила следующую.

Иногда я пугаю сама себя — как это после корпоратива пытаться строить собственный бизнес. Страшно. Вдруг не выйдет. Вдруг не для меня. Вдруг что не так.
И тогда я напоминаю себе, что надо доверять этому чему-то в крови. Тому, что с 12 лет.

И еще мне часто жаль, что я убила годы на корпоратив.
Страх, регалии, и 15 лет жизни.

Изменения

Когда человек сбрасывает вес, на первой стадии из организма в основном уходит вода. Но за счет этой потери сразу виден ощутимый результат, и он помогает двигаться дальше. Чем дальше идешь, тем менее виден результат, но тем более важные изменения происходят внутри.

Первая стадия психотерапии начинается с осознанности. Для человека, который до этого момента жил, по большому счету, не задумываясь и не глядя вовнутрь, это часто становится прорывом. Как будто включили фонарик и осветили пыльный чердак со скелетами, о сущестсовании которого в собственном доме ты и не подозревал. Первые яркие осознания, что оказывается ты не споришь с мужем, а споришь с мамой, что ты загоняешь себя работой, чтобы быть «хорошей девочкой» для некоего внутреннего критика — они могут перевернуть доселе неприкосновенный мир. Обретение первичной минимальной осознанности становится огромным скачком, сдвигом пласта, эффект, как говорится, налицо.

А потом, по мере роста осознанности, ее эффект все меньше, и нужен следующий этап, собственно, проживание и выращивание себя. Он занимает гораздо больше времени и эффект его в единицу времени не так ярко виден. Но именно там и лежат трудные, серьезные изменения.

А вообще это пост грусти, потому что все, что я могла взять от осознанности, я уже взяла. Воды во мне больше не осталось. Я лучше любого терапевта могу рассказать, что это во мне за триггеры, проекции и реакции.
А идти дальше не получается. И не с кем. И надо ли.

ОЧЕНЬ НАДО

Современная гедонистическая культура, «живи одним днем», «жизнь должна быть в удовольствие», «никто никому ничего не должен», «не напрягайся» как мне кажется, является своего рода бунтом против культуры «надо» и «должен». Легкость бытия противопоставляет себя тяжкому труду, должествованию, целям.

«Надо учиться, надо быть хорошей девочкой, надо поступить в университет, надо сделать карьеру, надо выйти замуж, надо родить ребенка, надо родить второго ребенка, не надо рожать детей, надо посвятить себя детям, надо сделать карьеру, надо быть образованной, надо читать книги, надо уметь играть на инструменте, надо развиваться, надо быть заботливой, надо быть независимой, надо быть мудрой, надо вести здоровый образ жизни, надо уметь давать отпор, надо уметь, надо, надо, надо».

Неудивительно, что на «надо» почти аллергическая реакция, и в этом бунте рождается отрицание. Отрицание труда, работы на дальнее будущее, усилий, усердия, жертв, напряжения, упорства, сосредоточенности, готовности поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?», «зачем ты напрягаешься?», «нафига убиваться?».

А мне вот больше всех надо. Мне очень надо, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду трудиться, как не в себя, буду вкладываться и вкалывать, забывая о пролетающих часах, впахивать, с песком в глазах, напрягаясь и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом идя к цели.

Бунт гедонизма отрицает совсем не то.

Нас бесит это «надо», не потому что «надо» — это плохо, а потому, что «надо» это не нам. Нас трясет от «должен», потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Совершенно бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его достигать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против достигания, а бунтовать-то стоит против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за каким-то «надо», а не нашим, собственным, родившимся изнутри. И бунтовать мы будем против усилий, труда и целей, а дело-то не в них. Дело в том, что цели — чужие.

Умение достигать целей, успех, трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри, непрекословным императивом, горит свое собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему, путь, ведомый им, в сто раз прекраснее всех гедонистических удовольствий. Именно этот путь делает человека счастливым.

Именно в пути и усилиях и достижении своих собственных целей мы получаем постоянную подпитку дофамином. И чувствуем себя счастливыми. Когда этого нет — мы бросаемся в короткие удовольствия, получая дофаминовые качели. Новизна, яркость, вкус — счастье, закончилось — грусть, поиск нового. Примерно как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно как с искусственным окситоцином.

Представьте себе день, в котором вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились для этого, видели результаты, видели свои шаги и рост, и закончили день с чувством, что выполнили что-то важное. Можно жутко устать, можно делать массу трудных и некомфортных дел, справляться со страхом и неуверенностью, и все равно на вопрос «счастливы ли вы», ответить твердое «да». Мне кажется, это чувство реализованности, осмысленности, знакомо всем. Но не у всех есть.

grit-is-not-about

Когда его нет, труд тяжек и неприятен, и мы способны выносить его, только компенсируя «быстрым сахаром», или бунтуя против. Как будто вся проблема в труде.

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.
Посмотрите на бабочек, курсирующих между сумками Прада, дефлопе и каникулами в Куршевеле. Они счастливы?

Одно из величайших богатств, подаренных мне родителями, это их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем надо заниматься. Я читала, что хотела, поступала, куда хотела, работала, где хотела, выходила замуж, за кого хотела, и двигалась, куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они давали мне эту свободу. Поэтому во мне непрекословным императивом живет мое очень сильное надо. Оно меняется, иногда я его теряю, и отправляюсь искать и пробовать снова. И снова нахожу.

Снова и снова отвечая на вопрос, откуда столько энергии, как я заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимулянты, не мечтаю «ничего не решать и платьишко» — просто это МНЕ очень надо.

Больше всех.