Родителям

Мои родители не признают терапию. “Зачем это”, – говорит мама, – “вываливать личное? Ну, если тебе помогает, ладно, сейчас это модно”.
Но именно в общении с психологом, именно классическое терапевтическое признание своего права на обиды на родителей (а не обесценивание как “подросткового поведения”), привело к тому самому осознанию, которое нельзя получить волевым усилием, а именно – скольким же я им обязана. Запрет чувствовать негатив (хорошая мудрая дочь должна) запрещает чувствовать вообще. Право чувствовать негатив постепенно приводит к тому, что появляются чувства, и вот так, в 40 лет, я вдруг осознала, что:
photo-1451471016731-e963a8588be8
 
– Мой папа, наверное, был феминистом. Я росла, не получая от самого значимого мужчины багажа в виде обязанности выйти замуж, нарожать детей, быть хорошей девочкой и приятно выглядеть. Я никогда в жизни не слышала от него анекдотов про “баб” или “блондинок”, или каких-либо вообще замечаний, заставивших бы меня усомниться, что я не могу, или не имею права.
 
– Меня не заставляли ничем заниматься. Меня не сдали в музыкальную школу, не заставляли криками что-то там сделать или сдать. Я совершенно не помню, чтобы мои дневники или домашние задания контролировали. Я помню, как просила помощи, и как мне помогали с математикой или геометрией, помню, как мама засыпала, штопая носок, пока я рассказывала ей подряд все билеты экзамена по биологии, потому что мне нужен был слушатель, а не потому, что они волновались, что я не сдам. Но в остальном я была сама. Я увлекалась тем, чем увлекалась, жила в мире этих увлечений и фантазий, и научилась там всему – думать, справляться, доводить до конца. Меня никто к этому не принуждал. Во мне не взращивали криками и виной “чувство ответственности”, оно появилось само.
 
– Иногда я поступаю, “как получается”, кричу на детей, или виню их. Переживаю об этом, где могу, исправляюсь, но не всегда. И я уверена, что лет через 5-10 я выслушаю многое про то, “что это ты во всем виновата”, “ты никогда меня не любила” и все такое больное. И я готовлюсь, внутренне готовлюсь. Раньше мне казалось, что надо это просто признать и принять, и попросить прощения за все, где я не справилась. Но я одновременно понимаю, каких внутренних сил мне стоил рывок с моей стартовой позиции до того уровня родительства, на который я вышла. И я не хочу обесценивать этот свой внутренний труд тоже, принимая обиду ребенка.
Я долго обижалась, почему мои родители не каются и не посыпают голову пеплом на мои обвинения. А теперь я увидела ее, эту эстафету. Они совершили такой гигантский рывок. Мой отец родился в тюрьме, мама рассказывала, что бабушка ее поколачивала. Дети войны, со всеми травмами и анамнезами, на фоне своего времени и своей эпохи они были подвижниками, они поступали вопреки нормам и согласно тому, во что верили, они дали нам свободу, в том числе и свободу обижаться и отвергать. Многие ли из нас могут похвастаться свободой отвергнуть родителей и не заплатить за это сполна? А они остались со мной, несмотря на 30 лет обид.
 
Это не к тому, что все было идеально. Да и я не идеальный родитель.
Я хочу сказать, что я вдруг увидела, сколько мужества, сколько убежденности и веры нужно, чтобы дать своему ребенку право сбыться, даже если он в процессе отвергает тебя, и позволить ему это ради уважения к его пути, как бы больно это ни было.
Я хочу сказать, что я увидела обратную сторону родительской “клятвы верности” – дать, и не вымогать взамен признания и благодарности.
 
Мама и папа. если вы это читаете – я вас люблю. И теперь – вижу.
Спасибо вам.

Люблю

Моя склонная к проектному менеджменту душонка все норовит облечь в план, и посему некоторых тем я просто избегаю. Если я подумаю, что “хорошо бы, если бы в отношениях с мужем было побольше приятной беззаботной легкости”, то у меня немедленно родится план внедрения легкости, график обниманий на диванчике вечером, и что-то еще столь же гнусное. Поэтому мысли о данной теме я из головы удаляю, дабы не насвинить на остатки святого. Впрочем, как ни удивительно, святое сейчас чувствует себя существенно лучше, чем в тот же период с одним ребенком.

Начну еще раз – у меня самый чудесный муж на свете. Он способен неизбывное количество времени сносить мои наезды, колкости, подколы и возмущенный пилеж. Более того, у него самая правильная из возможных реакций – он не игнорирует, что бы меня взбесило до хлопанья дверьми, но и не принимает на свой счет настолько, чтобы вступать в обиженную перепалку о том, кто какашка, а кто сам дурак. Он немного поднимает одну бровь, выслушивает внимательно, и далее (тададам!!! Я говорила, что у меня самый лучший муж?) – молча и без препирательств делает то, что я прошу. Или не делает, но все его неделание и молчание выражают всяческое уважение к моему несколько несдержанному наезду. Короче, он ведет себя как опытный врач с буйнопомешанным, или как мама двухлетки. Впрочем, он уже дважды папа двухлетки, а опыт учит.

У моего мужа есть чудесная черта: если он не знает, что я рядом, то когда он меня видит, он пугается и отскакивает. Первые три года я это принимала на свой счет и очень расстраивалась, теперь когда я подхожу к комнате без предупреждения, я на всякий случай говорю, что это я. А то и правда заикаться можно начать, ходит такая мама по дому и собак пугает.

У моего мужа прекрасный характер – основную часть жизни он проводит в плохом настроении. Мне даже удивительно, где в одном человеке может помещаться столько плохого настроения. Я хронический антидот, и постоянно нахожусь в режиме рассеивания злых чар и волшебных пендалей, чтобы растормошить недовольную брюкву. Как мы умудряемся столько ржать вместе – непонятно. Романтики у нас нема, все уже давно на эту тему успокоились, так что в промежутках между его брюквованием, моими шпильками, и наукоемкими спорами мы в основном смотрим кино или ржем.

У меня самый лучший на свете муж. Мы столько лет вместе, а мне до сих пор с ним весело.

Хотя, я, конечно, немного скучаю по временам, когда от прикосновения бежали мурашки по позвоночнику, когда мы молчали часами после Такеши Китано, когда он еще пел под гитару, и пел мне, когда на мне не было семи беременных килограмм и ноля мотивации их сбросить, когда он бывал с утра нежный, смешной и взлохмаченный, и сжимал мне руку, если я говорила что-то в сердце, потому что из нас двоих говорю я, вот и говорю за двоих.

DSC_0106

Когда двое – это двое, а не два человека рядом, между ними есть словно некоторая тайна, некоторый невысказанный секрет, они находят глаза друг друга, и смотрят таким особым своим взглядом, вспоминая, ощущая и снова делясь им друг с другом, каждый раз.

Они похожи на заговорщиков, улыбающихся тому внутреннему угольку, мерцанию, натянутой невидимой струнке, которую и выразить-то нельзя, это просто знание, сокровенное и на двоих.

Их всегда видно в толпе людей, это замкнутое пространство, они вдвоем, даже если по отдельности. А когда эта струнка рвется, то они по-прежнему вдвоем, и даже за руку, и даже обнявшись, но это уже не двое, а просто два отдельных человека. Словно тонкая оболочка мыльного пузыря лопнула, и тот особый их воздух растворился в общем, и их пространство потерялось в общем, слилось и ушло, сделав их просто двоими людьми в толпе.

Когда появляется мысль “почему любишь” – это попытка заполнить исчезающий воздух двойства, судорожные глотки рыбы, выброшенной на песок. Исчезает невыразимое, и глупо кажется, будто выразимым и логичным можно заполнить пустоту.

Когда продумываешь чувство – значит нет его.

Я теряю любовь, когда перестаю любить себя, когда начинаю изводить себя-ребенка, себя-внутреннее юное существо планами, надобностями, требованиями и идеалами. И тогда я застываю, замерзаю и мертвею, любовь уходит, жизнь, жизненность уходит.
И оказывается, нужно вовсе не подумать, где промахнулась, где ошиблась, что и где сказала и сделала не так, и что нужно сделать и сказать так, а просто вспомнить о том существе, которое во мне, вспомнить, погладить, улыбнуться ему, дать ему дышать, в конце концов. И совершенно чудесным образом оно заискрится, заживет, задышит любовью, и все вокруг преобразится, и снова появится ощущение, что нас двое – а не просто два человека рядом.

Портреты – 4

Он не перестает меня удивлять и восхищать. Он никогда не рассказывает про работу. Он немного младше меня, но я не ощущаю себя старше. Он называет меня Оленька. Он говорит “мы”. Он спрашивает моего мнения по поводу своей одежды. Когда я на каблуках и на голову выше, он все равно героически со мной целуется. Мне больше не приходится думать, куда бы нам пойти. В отличии от безответственной меня, он на полном серьезе идет к врачу, когда болен. Он покупает странный набор из винограда, зубной пасты и шампиньонов. Он обращается к моему коту на “вы”. Он смеется над моими шутками. Когда он волнуется, он чуть-чуть заикается. Он балованный, и поэтому у меня всегда теперь есть горячий ужин и завтрак. Он красивый, я горжусь идти рядом с ним. Он постоянно меня обнимает, что бы я ни делала. Когда его лицо близко, он выглядит совсем другим – очень мягким, юным и открытым. Он молчалив. Он нравится всем без исключения моим родным и друзьям. Он играет на гитаре лежа в кровати. Он любит детей. Он не сомневается во мне, что бы он про меня ни знал. Он никогда не комментирует мой журнал, но ему нравится, что я пишу. Нам не в чем притираться. Он всегда знает, что я думаю. Я сплю у него на плече. Я с ним ощущаю себя не взрослой и не маленькой, не умной и не глупой, не женщиной и не мужчиной, а просто… собой. Он очень любим.

Потреты – 3

У него нервные пальцы, он постоянно что-то крутит в руках. Это иногда раздражает. Когда он говорит, он наклоняется к собеседнику и смотрит в глаза, он программирует, он убедителен и гипнотичен. Просто я знаю его 26 долгих лет и поэтому на меня не действует. У него уверенные интонации, даже если он понятия не имеет, о чем говорит, и поэтому ему всегда верят. Он рисовщик и денди, но ему это идет. Он носит много серого и заматывается большими теплыми шарфами. Он упрям ужасно, еще хуже меня, и жуткий спорщик. Он очень добр, раним, великодушен и сентиментален, хотя не показывает. Он выдумщик и романтик, его девушкам можно позавидовать. Он любит ходить пешком, то есть он скорее бегает, чем ходит, он всегда бежит. Он похож на нервного, быстрого, неокрепшего олененка. Он единственный мужчина, который готовит мне ужин, когда я приезжаю. Он нежно гладит кошек. Он всегда поможет. Он пишет музыку. Он дарит мне больше цветов, чем все мои мужчины вместе взятые. Он профессионал в своем деле и мне приятно им гордиться и понимать, что однажды, и очень скоро, он меня обгонит. И хотя мы не так много говорим по душам, и во многом не сходимся, он очень близкий мне человек.

Я за него порву кого угодно. Он же брат мой.

… но гендерный вопрос их испортил

Вечер, Сохо, деловой ужин.

– Ольга, а кто сейчас с детьми? Бебиситтер?

– Ну почему, муж.

– А, так он у вас работает бебиситтером?

– Он работает папой.

– Как у вас все по-европейски.

Я часто взъедаюсь и иду ругаться, когда читаю фразы, о “это не женское дело”, “незачем женщине взваливать на себя мужскую роль” и все такое прочее. Причем сказано это может быть необязательно в негативном ключе, восхищенное “ну она не хуже мужика справляется”, – из этой же серии.

Не знаю, было бы обидно моему мужу слышать удивление его способностью уложить детей, не знаю, считают ли десятки английских пап, обвешанных младшими в рюкзаках и катящими впереди коляску с двуми постарше себя – героями.

Когда я рулю стройкой или пробиваю сделку, я не чувствую себя “в мужской роли”, я не думаю, что мой муж, укладывая вечером двоих, пока я ужинаю с подружками или мотаюсь по командировкам, ощущает, что занимается “женскими делами”.

Помните фразу из “Москва слезам не верит”: “Ты же на станешь хвалить женщину за то, что она стирает или готовит обед”? Не заостряясь на том, что всем приятно быть похваленными вне зависимости от, мне кажется именно нормализация нужна “гендерному вопросу”. Не восхваление прорывающих стереотипы мужчин и женщин, а именно нормальность этого. Распадение гендерных границ – это прежде всего широта возможностей. Мы оба можем побыть и “мамой”, и “папой”, и можем меняться и оптимизировать, и это делает нас в два раза сильнее.

Mr-&-Mrs-Smith-LB-1

Возможно именно в этом сила лично моей семьи: я как-то по умолчанию ожидала, что папа – это как мама, только с щетиной и без груди, а мой муж не видит ровно ничего особенного и выдающегося в том, что в свободное время я не вяжу, а изучаю рынки.

Мы часто воспитываем детей с мыслью “а как она потом впишется в роль …”, забывая, что это не роли нас определяют – это мы создаем роли, и мир наш будет таким, какие роли мы решимся выстроить в нем.

Мой маленький вклад в это – двое детей и их картина мира. Однажды они прочитают, что давным давно, когда их мама и папа были маленькими, мужчины не умели менять подгузники, готовить еду и нянчить детей, а женщины не управляли самолетами и не могли рассчитывать на карьеру с маленькими детьми.

“Даа, – скажут мои дети, – ну и времена были. Дикость какая”.