Круги

Мне часто помогает такой фокус: я представляю, что то, что я говорю детям, тот посыл, который они получают – становятся их внутренним голосом. Тем самым, который будет звучать в голове потом, в будущем, когда меня не будет рядом.

Я переношусь в себя, взрослую, и думаю – какие слова мне хочется, чтобы звучали внутри? Что мы часто слышим внутри, в стрессе или в радости? Какие слова окружающих пробивают нас так, будто изнутри им отвечает эхо?

Почему “ты не справишься” отлетают от меня, как пинг-понг, может быть потому, что я часто когда-то слышала “ты справишься”? Почему “ты надумываешь” задевают меня и вызывают массу злости и обиды, может быть потому, что внутри сидит уже записанная фонограмма?

Чем с большим стрессом мы сталкиваемся, тем глубже мы проваливаемся в “детскую”, нерациональную позицию. Мелкие неурядицы легко отбиваются рациональными установками, сложные проблемы поднимают что-то изнутри, удар под дых оставляет нас хватать воздух и поднимает все вот это детское, с комком в горле, неразумное, когда отваливаются все подпорки принципов и ценностей, и хочется на ручки или кусаться от бессилия.

И я вот представила, что как будто бы дети прибывают кольцами, как деревья. И с каждым годом новое кольцо все менее сочная сердцевина, и все более твердая, сухая кора. И удары нам встречаются разные: какие кору чуток поцарапают, какие пробьют в сердце, так что течет беззвучный, прозрачный сок. Чем глубже, тем меньше разума, тем больше сердца, чувств. Чем больнее, тем глубже туда.

И поэтому то, что останется записанным на каждом слое, будет говорить и поддерживать на каждой глубине удара.

Тесса пришла:

– Мама, мне задали такую гору математики на каникулы! Как я ненавижу математику!

– Да, у меня тоже были любимые и нелюбимые предметы.

– Зачем ее вообще учить? Я же не буду математиком! У меня другие склонности.

– Да, ты вряд ли им будешь. Но на уровне школьной программы знать математику нужно.

– Зачем?

– Потому что без этого в современном мире не прожить. Потому что ты должна уметь думать в символах математики, кем бы ты ни стала. Если бы ты пришла со скрипкой или танцами, я бы сказала – ок, не нравится, не занимайся. Но базовую школьную программу: математика, язык, вот это все – нужно знать.

– Мне скучно, я не понимаю.

– Понимание и интерес приходит с опытом. Давай позанимаемся побольше, и придет и интерес, и понимание.

– Но я не люблю!

– А тебя никто не заставляет любить. Не люби, а делай.

И тут я ловлю себя на том, что никогда с ней так не говорила. И почему-то ощущаю, что именно так и нужно говорить. И что в 5 лет было не нужно, и даже очень вредно, а в 8 – нужно. Что она другая сейчас, не такая, как была в 5 лет. Что у нее наросло несколько колец, и у нее другие потребности. Что потребность в безусловной маминой любви и поддержке была самой важной до 5-6 лет, а теперь она уступает место потребности в компетентности, потребности в росте и развитии, потребности в успехе. Потребность в любви и поддержке никуда не делась, но она напитанная и сытая, и не ее она сейчас проверяет. Не в моей любви она сомневается, когда делится тем, что ей не дается математика. Она сомневается в себе, в своих возможностях. Это больше не про  меня и про нее, это теперь про нее, а я – лишь отражение. И поэтому я на том же наитии выдала совершенно неожиданное для себя:

–  Ты умная, талантливая и сообразительная. Когда ты сталкиваешься с трудностями, ты пытаешься снова и снова. Математика – это твоя трудность, и это твой вызов. И ты с ним справишься.  Мне тоже не хочется все выходные сидеть, но я отложу свои дела и буду сидеть с тобой столько, сколько тебе нужно, пока ты не разберешься и пока тебе не станет легко. У нас в семье нет людей, которые пасуют перед трудностями. И знать математику плохо ты не будешь. В отстающих ты не будешь. Тебе вовсе необязательно быть лучшей или ездить на олимпиады, но школьную программу ты должна знать хорошо. И если для этого понадобиться больше заниматься, или моя помощь – я готова. Но я не готова принять отсутствие попыток.

Она замолчала и посидела одна какое-то время. Потом пришла с тетрадью и сказала – “Я буду сначала математику.  Буду делать, ты мне не помогай, просто проверяй и потом объясняй ошибки”. Так мы и занимались.

10 задач. 20 задач. 30 задач.

– Тесса, давай перерыв?

– Да, но потом я снова сяду.

10 задач. 20 задач.

– Давай пообедаем.

– Сейчас, еще две страницы.

10 задач. 20 задач.

6 часов. 128 задач.

– Я даже не верю, что я все сделала.

– Я очень горжусь тобой. То, что ты сегодня сделала – это настоящий подвиг.  Тебе было сложно, не хотелось, неприятно – но ты боролась. Как ты сейчас себя чувствуешь?

– Устала. Но я ее победила, мама. Я поняла,  как упрощать дроби, и что такое алгебра. И я не перейду в более слабую группу.

Самое вредное, что несут такие статьи – это путаница в возрастах. Это попытка уговорить двухлетнего, что он не маленький. Попытка уговорить четырехлетного, что он должен справляться сам. Попытка уговорить шестилетнего, что он должен знать школьную программу. Попытка уговорить восьмилетнего, что он маленький, и от него ничего не ждут. И по мере того, как мои дети будут взрослеть, будут меняться мои посылы, и мои ожидания, которые транслируются этими посылами. Если представить, что ребенок ориентируется на наши ожидания, то его чувство ценности и успешности зависит от того, насколько он им соответствует. Тем важнее, чтобы мои ожидания соответствовали возрасту, и, что еще важнее, возможностям ребенка.

gl6orxdmswi-ray-hennessy

Мои послания к детям изменяются.

В два года я говорила: “ты моя маленькая, моя малышка. Я не дам тебя в обиду. Ты можешь на меня положиться. Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

В четыре года я говорила: “тебе сложно, ты растешь. Все придет. Всему свое время. Я тебя всегда поддержу. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В шесть лет я говорила: “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще. Если тебе нужна моя помощь, скажи. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В восемь лет я говорю: “ты можешь и справишься. Тебе придется потрудиться, но я уверена в тебе. Я готова помогать, но жду труда от тебя. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь я скажу: “это твоя жизнь. ты сама способна принять решение. Не думаю, что тебе нужна моя помощь. Доверяй себе. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь меня не спросят.

А потом, когда-нибудь, меня не будет.

И она столкнется с нелегким решением, будет метаться, что же делать? И услышит внутри “Ты способна принять решение сама. Доверяй себе”.

И у нее будут сложности на работе, и будет страшно и неуверенно, и внутренний голос скажет “Ты можешь и справишься. Придется потрудиться”.

И она будет сталкиваться с отказом и неудачами, и, оставшись одна, не будет сама себе говорить “а чего ты хотела?”, “а это еще заслужить надо”, “а с какой стати тебе положено”, а услышит “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще”.

И когда нибудь жизнь ударит ее больно, и она будет одна, надломленная, потерянная. И голос ей скажет изнутри “Ты моя маленькая. Моя малышка”.

Чтобы все наши выросшие дети, когда их ударили в самое сердце, когда не хочется ни жить и ни дышать, не слышали внутри “хватит уже ныть, не маленький”.

Чтобы когда у них родятся их собственные дети, когда мир вдруг сотрясется и разломится от невозможности случившегося, в этом новом, чудном, странном состоянии посмотрели на этот комочек и сказали, не задумываясь: “Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

Педагогический прикорм

В английском термин “педприкорм” звучит как baby-led weaning. Дословно “прикорм, которым управляет ребенок”. В самом термине кроется огромная разница подходов. Слово “педагогический” предполагает педагога, предполагает, что мы учим, а не ребенок учит-ся, учит себя.

Давно доказано, что кормление по требованию полезнее, чем кормление по часам. Что свободная игра полезнее, чем дидактическая. Что ребенок учится ползать, ходить, говорить, читать, считать и ловить мячик тогда, когда его мозг созревает для этих умений, а не тогда, когда рекомендовано в методичке. И тем не менее современная школа по прежнему считает, что в таком-то возрасте с 9:30 до 10:15 по понедельникам ребенок должен учиться дробному делению, а с 10:30 до 11:15 – ползать по канату. Уж хотя бы быть честными и говорить, что в это время мы решили учить ребенка дробному делению и канату, и не испытывать иллюзий, чему он сейчас учит-ся. Дробному делению или тому, как скучна школа.

Я недавно прочитала о поразившем меня исследовании. Двум группам студентов дали задание – картинка с лабиринтом, из которого нужно найти выход для мышки. В одном случае в конце лабиринта был нарисован кусочек сыра, а в другом случае – в начале лабиринта – сова. Обычная нарисованная сова, которая схватит мышку, если ее не вывести. И все студенты справились, за 4-5 минут найдя выход для мышки из лабиринта. Или к кусочку сыра, или от совы. А потом студентам дали креативное задание, предполагающее полет фантазии и смелость нестандартного мышления. Из тех, кто делал задание с сыром – с ним справились все, из тех, кто делал задание с совой – только половина, да и то не очень. Выходит так, что когда наш мозг находится в стрессе наказания или опасности, он теряет способность к креативному мышлению. Даже если это просто нарисованная сова.

Итак, 9:30 утра, с трудом проснувшийся класс изучает деление дробей. Интересно оно примерно 0.5% ребенка из класса в 32 человека. Но учить надо, а то? А то накричат, поставят двойку, высмеют, поставят на вид. И так вся школа.

photo-1453342664588-b702c83fc822

Часто говорят, что, мол, дети учатся легко и быстро, и поэтому надо пока маленькие научить всему. Ну да,  пока они не выросли и не могут защититься от впихивания в себя невкусной скучищи – нужно успеть впихнуть. Логика в этом примерно такая же, что пока ребенок не научился отворачивать голову и выталкивать языком невкусное – надо побольше напихать. Мы же лучше знаем, что сейчас ему положено кабачковое пюре.

Часто говорят, что выполняя скучные задания из-под палки ребенок учится важному навыку, “что делать неприятное тоже прийдется”. Как будто ребенок живет в мире розовых пони, и ему буквально с рождения не делают неприятно вне его желания. Как будто он встает в школу, чистит зубы, убирает игрушки, выключает мультфильмы, моет руки и закрывает книжку каждый раз только по своему желанию. Уже к школе ребенок имеет такое количество возможностей делать то, что ему совершенно не хочется, что не думаю, что этому навыку не хватает практики.

Часто говорят, “а как он мол будет жить, если будет заниматься только тем, что ему интересно?”. Какая страшная судьба, заниматься тем, что интересно! Гораздо разумнее подготовить его к тому, что он будет усилием воли заниматься скучищей на ненавидимой работе. Чтобы он научился делать и не вякал. Не спрашивал, “а зачем?”, “а какой смысл?”. Наверное, именно такой судьбы для него ожидаем.

Вот это традиционное впихивание в ребенка серой переваренной капусты обязательных знаний, под названием школа – я совершенно уверена, что она скоро умрет. Это просто неизбежно, как неизбежно было отмирание в школе розг и зубрежки псалтыря. Оно совершенно чуждо и иррационально в современном мире, где точный год куликовской битвы доступен всегда по нажатию кнопки, где на решение любого уравнения можно найти подкаст и научиться самому, когда в этом возникнет потребность. Мне очень горько, что у меня лично не хватает ресурсов, смелости и возможностей организовать ребенку что-то отличное от школы. Что она так же вынуждена учить дробное деление в 9:30 утра в понедельник на черно белой бумажке. Но глядя на тенденцию домашнего обучения, я глубоко уверена, что развитие технологий и смена поколений начисто изменят то, как дети учатся. Что из сподвижников, пытающихся нащупать child-led образование пока в домашних условиях, вырастет новая система школ, иного формата, иной программы, иного подхода.

Сегодня с утра ко мне подошла дочь:

     – Мама, а можно я буду учиться играть на трубе?
    – А что со скрипкой и пианино? Ты хочешь бросить, что ли?
    – Нууу, да. Я хочу на трубе.
    Я прогнала ей классический монолог: “Если так все бросать, ты никогда не научишься ничему по-настоящему. Ты понимаешь, что если ты сейчас пойдешь учиться трубе, то все в классе трубы будут лучше тебя, и тебе прийдется учиться с 6-летками. А за это время все навыки на пианино ты растеряешь. Ты учишься всему по верхам и бросаешь, так ты никогда не научишься ничему серьезному”. Ребенок ушел, потухший. Классика.
    Мне целый день было стыдно. Я думала обо всем об этом, о том, как дети учатся, переключаясь с одного на другое, снова возвращаясь и бросая, как они берут от знаний ровно столько, сколько им надо именно сейчас, и какая в этом процессе мудрость, эффективность, природный смысл. И насколько я все-таки на автопилоте моих установок. Вечером я вернулась с работы, зашла к ней и сказала:
    – Тесса, я хотела тебе что-то важное сказать. Я с утра на тебя нагавкала по поводу трубы, я была неправа. Просто мы так выросли, привыкли что ли, что надо доводить до конца, надо учиться ради того, чтобы получить профессиональный навык, а не потому, что интересно. Что учатся танцевать ради того, чтобы развить координацию и грацию, а не потому, что хочется танцевать. Что учатся рисовать, чтобы уметь рисовать, а не потому, что хочется рисовать. И я сказала тебе то, что сказала, на автомате. Если ты хочешь учиться трубе – учись. Я тебя поддержу.
    – Ничего, мам. Я понимаю. Вас так воспитывали.
    Ей только что исполнилось 8 лет.
     – А ты знаешь, мам, тебя сегодня не было вечером, и я вместо тебя читала Даниле книжку перед сном. Она немножко детская, но я читала с выражением.
    .Ей никто не говорил, что “надо” заботиться о брате. Что  “надо” сидеть ночами и самой учиться рисовать, как она сейчас учится. Как она раньше училась скрипке и пианино, сводя нас с ума бесконечным треньканием. Что “надо” прощать и понимать маму. Ее не накажут за отказ, и не дадут звездочку за достижение. Она открывает для себя кусочки мира, как пазл, и осваивает их в своем ритме. И видеть это – чудо.
    Я вижу школу будущего как источник знаний, а не их распределитель. Школу, где дети могут свободно выбирать, чем им заниматься, где, с кем и на каком уровне. Школу – как источник инструментов, а не заданные темы. Где ребенок, вдруг заинтересовавшийся динозаврами, сможет сбегать в мастерскую рисования и порисовать там динозавров, а потом сбегать в мастерскую искусств и вылепить там клык динозавра из глины или гипса или нарисовать в 3D в компьютере, и, вдруг увлекшись, изучить пару дизайн-программ, а потом устав, пойти попрыгать в спортзал, или завалиться с любимой книжкой в тихом углу в библиотеке, и подремать там, если хочется. Я вижу школу, которая позволяет развить разное мышления – логическое, образное, абстрактное, теоретическое – на абсолютно любых предметах – будь то пираты, видеоигры или труды Камю. Я не знаю, как это практически можно организовать, и возможно не совсем так, но я хочу верить, что того занудного, основанного на страхе, насильственного впихивания знаний не останется.
    И мне очень хочется прожить подольше, чтобы увидеть, как это будет, и чтобы увидеть, какой мир построят те, кто смел выбирать по сердцу с самого детства.

Клятва верности

Жизнь – длинная, длинная дорога.

Вот рождается малыш, и мама берет на руки и несет его, по извилистым тропинкам и светлым дорогам, и он глядит на мир из крепких, защищающих объятий, и не видит ни опасности, ни страха, ему спокойно и мама – волшебник, и он засыпает от легкого покачивания на пути, а мама идет и идет.

И вот он подрастает, и хочет идти сам, сначала неуклюже, крепко держась за руку, и мама ведет его по проверенным широким тротуарам, мимо зеленых скверов и песчаных площадок, и он крепко держит за руку, и идет в доверии этой руке, и мир огромен и чудесен. И он становится старше, отпускает руку и убегает, иногда падает, иногда по неопытности оступается, и мама подбегает, отряхивает одежду, целует коленку, клеит пластырь, и когда он устает – берет на руки и несет, и он обхватывает шею руками, и засыпает на руках, как раньше, доверяя, что с утра он снова проснется в своей кровати.

И он становится сильнее и вольнее, и иногда убегает вперед и оказывается у чужих неуютных заборов, иногда увлекается и уходит далеко от дома, но мама там, где-то бегает и зовет к ужину, ставит заплатки на джинсы и дает с собой попить и бутерброд, и вечером выслушивает про чужие неуютные заборы, гладит по волосам, и он идет все дальше и все смелее, потому что она ведь найдет, возьмет за руку, приведет домой.

И однажды так забегает к дальнему, чужому, колючему лесу, и вдруг решается и идет туда, и идет долго, и лес все темнее и все опаснее, но он уже не может вернуться, он решил для себя, что должен идти вперед, и он слышит, как мама ищет где-то далеко, за деревьями, выкликает, но вот он решает не отозваться и не вернуться, решает, что он сам, и упрямо идет вперед, иногда садится и плачет от страха, но он должен доказать, что не маленький, должен дойти, и он идет вперед и вперед.

Иногда она почти находит его, зовет встревоженно, требует, и если ей позволить – она ведь заберет обратно, а нельзя, надо дойти, ведь он уже взрослый и он может, и он уходит за мутную, полупрозрачную стеклянную стену, чтобы идти самому, и ей уже никак не схватить его за руку и не увести домой, она стучит в это стекло ладонями, прижимается лицом, пытаясь разглядеть, как он там, как он там, а он кричит – “отстань!”, “уходи!”, “я дойду!”, “я сам!”.

photo-1455368109333-ebc686ad6c58

И она не должна уйти. Там, в темном, чуждом, одиноком лесу, за твердой, непробиваемой стеной, вдоль которой он идет и идет вперед, он должен слышать ее шаги. Ее стук. Отдаленное, упорное “тук-тук-тук”, которое говорит ему, что она по-прежнему там, она всегда там, вдоль его шага и его пути.

Он выйдет, обязательно выйдет, лес превратиться в тропу, а тропа – в просеку, а просека – в широкую, светлую дорогу, и вдоль всей дороги, за стеной, за каждым шагом все равно будет ее “тук-тук-тук” – “я здесь”.

Однажды он подумает, что она там одна, стучит да стучит, подойдет к стене и ответит на стук, и от одного касания стена упадет по кирпичам, и там за стеной будет немолодая, беспокойная, усталая женщина, которая так же продиралась сквозь колючки и бурелом, одна, вопреки “уходи”, вопреки его уверенности. Она знала, что он должен сам, но она не ушла. И он скажет, “да мам, ну что ты, я же говорил, что все будет нормально”,

И через много лет, когда он будет идти сам, уверенно и твердо,  однажды он поймет, что вдруг стало тихо. И дорога широкая и светлая, и он знает, куда идти, вокруг знакомо и безопасно – привычный район, удобный тротуар, на руках малыш, который с высоты всматривается в светлый, чудесный мир и засыпает на руках – но только нет чего-то.  Исчезло эхо, тот дальний, почти привычный стук за стеной. Нет ладоней, прижатых к стеклу, никто не зовет из глубины леса по имени, никто не ищет.

И тогда он поклянется тому маленькому, на руках, что пока хватит сил, пока хватит пульса и дыхания, он всегда будет рядом. За какую бы стену не ушел его ребенок, как бы ни кричал оттуда про то, что он сам – он всегда будет рядом. Будет идти, ползти, прорываться и всегда стучать, в самую толстую разделяющую их стену, всегда искать и звать в самом дремучем лесу, всегда будет ладонью, прижатой к мутному стеклу.

“Тук-тук-тук”.

Я с тобой.

Прививочная тема

Я часто читаю выражение “ребенку надо прививать”. Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, широкий кругозор и социально-приемлемые модели поведения.

Вообще термин “прививать” употребляют или в медицине, говоря о заселении организма легкой формой убивающих бактерий с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки чужого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот, ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова, и постараюсь определить иначе.

Так вот, про “привить любовь к чтению”. Прежде всего сама идея прививания любви  абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, 2 часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность, и далее ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом, и иногда находят любовь. Поэтому широта картины мира, той самой “среды” так важна – но она важна не в качестве “насаждения”, а в качестве свободного доступа, ящика из игрушек, в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе. Есть масса примеров, когда ребенку “прививали” любовь к музыке, и он ненавидит музыку, а есть – когда любит, а есть, когда не прививали – а он любит, или не прививали, и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не из прививания, а из чего-то совсем другого.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив, и я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без нашего активного вмешательства. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности – и не только потребности “стать образованным и всесторонне развитым человеком”. Вообще-то такой потребности у него и нет, это потребность родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

pexels-photo-38471-large

Второй большой пласт прививок – это привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые скорее на автопилоте. Привычка чистить зубы, привычка вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании  я тут не вижу, как любой автоматизм привычка закладывается простым повторением действий, и достаточно просто делать это в семье, чтобы это стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие в уровень борьбы за права личности и награждает ее тем самым всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь – просто делать. 18 лет – более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третий большой пласт “прививок” – это личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, эмпатия. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он проявляет первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки эмпатии – когда плачет над грустным мультиком. Здесь вообще “прививать” и “насаждать” бесполезно, все – что нужно, это давать ему возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не населяя это поле виной и страхом, и самое главное – демонстрировать пример, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и эмпатией. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы “прививать” ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать и дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любиться, а не то, что по-нашему мнению он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу, скорости пути, и не путать привычки и чувства. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это “непричинение добра” зачастую сложнее и страшнее, особенно когда мы совершенно не доверяем, что без нашего активного вмешательства из него выйдет что-то стоящее. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

… но гендерный вопрос их испортил

Вечер, Сохо, деловой ужин.

– Ольга, а кто сейчас с детьми? Бебиситтер?

– Ну почему, муж.

– А, так он у вас работает бебиситтером?

– Он работает папой.

– Как у вас все по-европейски.

Я часто взъедаюсь и иду ругаться, когда читаю фразы, о “это не женское дело”, “незачем женщине взваливать на себя мужскую роль” и все такое прочее. Причем сказано это может быть необязательно в негативном ключе, восхищенное “ну она не хуже мужика справляется”, – из этой же серии.

Не знаю, было бы обидно моему мужу слышать удивление его способностью уложить детей, не знаю, считают ли десятки английских пап, обвешанных младшими в рюкзаках и катящими впереди коляску с двуми постарше себя – героями.

Когда я рулю стройкой или пробиваю сделку, я не чувствую себя “в мужской роли”, я не думаю, что мой муж, укладывая вечером двоих, пока я ужинаю с подружками или мотаюсь по командировкам, ощущает, что занимается “женскими делами”.

Помните фразу из “Москва слезам не верит”: “Ты же на станешь хвалить женщину за то, что она стирает или готовит обед”? Не заостряясь на том, что всем приятно быть похваленными вне зависимости от, мне кажется именно нормализация нужна “гендерному вопросу”. Не восхваление прорывающих стереотипы мужчин и женщин, а именно нормальность этого. Распадение гендерных границ – это прежде всего широта возможностей. Мы оба можем побыть и “мамой”, и “папой”, и можем меняться и оптимизировать, и это делает нас в два раза сильнее.

Mr-&-Mrs-Smith-LB-1

Возможно именно в этом сила лично моей семьи: я как-то по умолчанию ожидала, что папа – это как мама, только с щетиной и без груди, а мой муж не видит ровно ничего особенного и выдающегося в том, что в свободное время я не вяжу, а изучаю рынки.

Мы часто воспитываем детей с мыслью “а как она потом впишется в роль …”, забывая, что это не роли нас определяют – это мы создаем роли, и мир наш будет таким, какие роли мы решимся выстроить в нем.

Мой маленький вклад в это – двое детей и их картина мира. Однажды они прочитают, что давным давно, когда их мама и папа были маленькими, мужчины не умели менять подгузники, готовить еду и нянчить детей, а женщины не управляли самолетами и не могли рассчитывать на карьеру с маленькими детьми.

“Даа, – скажут мои дети, – ну и времена были. Дикость какая”.

Уверенность-2

olya640_0006

Наверное, у каждой мамы есть такие страхи.

В детстве я была ужасно стеснительным ребенком. Я отлично училась, ходила в кружки, занималась спортом, дружила с ребятами во дворе, но это были все знакомые, понятные ситуации, а вот заговорить с незнакомым человеком, выйти на сцену, вступить в конфликт, познакомиться в новой компании – была страшно до пота в ладошках, презренного помидорного лица, и предательски бьющегося сердца. Я совладала с этим гораздо позже, пустившись во все тяжкие в ранней молодости, и нарочно загоняя себя в эти стрессовые ситуации. Но вот этот удел ссутулившейся девочки, смотрящей с завистью и страхом на бойких подруг, и презирающей себя за слабость, и мечтающей потом в одиночестве, как она научится танцевать (петь, кататься на коньках, одеваться, драться – нужное подставить) и тогда точно всем покажет – это мой страх. Страх передать это дочери. Этот образ – один ходячий комплекс с прижатыми локотками и поджатыми губками. Как я эти локотки, эти неуверенные, скованные, движения из себя выбивала – сальсой, сексом, боксом, бизнесом – выбивала и выбила. Но все равно страшно. Потому что, несмотря на размашистость плечей и оскалистость вгляда, иногда посреди бела дня понимаешь, что стесняешься позвонить незнакомому человеку.

Именно благодаря этому страху, при детях я гораздо чаще пою вслух на улице, влезаю в конфликты, иду общаться с незнакомцами, строю рожи в отражения витрин и выкидываю прочие прилюдные глупости. Чтобы они не боялись. Не боялись громко крикнуть в тихой комнате, попросить помощи незнакомого взрослого, ответить задиристому пацану с площадки, не боялись гостей, сцены, внимания. Чтобы они танцевали так, как будто на них никто не смотрит.
И мне нет большей радости врубить какую-нибудь шансонистую ерунду, от которой ностальгично хочется в пляс, и смотреть, как Тесса, вслед за мной, расправляет плечи, гикает молодецки, обстукивает себя ладошками по бокам, мы с ней расходимся с хитрым взглядом, чтобы вплясаться в русского, босыми пятками по деревянному полу, кружимся, руки в боки, – “иииии, пошла моя красава!”, – в такт, в такт, в такт, и Данилыч носится вокруг нас козликом, и визжит от восторга.

Боюсь себя

Этот текст написан 15 лет назад. С того времени я научилась более завуалированно писать самолюбовательные тексты и перестала читать гороскопы, но чувство силы не ушло, просто стало более ровным и спокойным, что ли.

    * * *

Часто бывает такое странное ощущение, будто смотришь на весь мир немного сверху, с высоты своей безграничной, бесконечной силы. Это не гордыня, нет, ощущение силы как понимания и принятия всего сущего, не прощения, а именно принятия. Как будто знаешь, что бы ни случилось – ты все равно вынесешь, выберешься, выдержишь, победишь.

А так хочется иногда сказать – не надо, я этого не вынесу больше, это больно. А сказать-то и не можешь, потому что соврешь, потому что знаешь, что вынесешь, и не только это, и не раз, и еще много-много, всегда. И за себя, и за близких, и за всех, потому что у этой силы нет дна и нет конца.

А мама говорит – замуж надо. А как же с таким – и замуж? Как же найти силу сильнее бесконечной силы?

Я когда маленькая была, любила пробовать – идешь ночью, поздно, одна, компания стоит нехорошая, обойти бы надо, а я обязательно насквозь пройду, и пока иду, будто ширму какую с глаз сниму и силу эту выпущу, глазам даже жарко – расступаются, глаза прячут, ни слова никто никогда не скажет. Я потому людей не боюсь совсем.

А в гороскопе у меня вот что написано “Плутон в 12 доме означает, что внутри лабиринтов вашего подсознания живет огромная вулканическая сила, о которой могут не знать ни окружающие, ни вы. Она редко проявляется, как айсберг. Но когда это происходит, то как будто другой человек, совершенно вам незнакомый, берет полный контроль над вашими действиями и проявляет огромную энергию, направленную на уничтожение или разрушение всего, что стоит на вашем пути. Это представляет вашу огромную скрытую личность, которая действует на границе вашего сознания. Плутон подарил вам очень странную и редкую способность, знаете ли вы о ней или нет – уничтожать ваших врагов и препятствия”.

Я себя боюсь иногда.  

‪#‎оставьдетейвпокое

Многие, возможно, слышали про термин “поток”, “быть в потоке”, об этом есть куча книг, правда я их не читала. Это такое состояние, когда ты настолько увлекаешься чем-то, что время меняет привычные очертания, можно погрузиться в дело и вынырнуть через 5 часов, поняв, что пропустил свидание и три деловых звонка, жутко хочешь писать и нога уже второй час как затекла. Но ты этого не чувствовал и не видел – ты творил. Это концентрированное, пиковое состояние увлеченной деятельности, потрясающей продуктивности и легкости. То, что удается создать во время нахождения “в потоке” обычно ярко, целостно, и, в общем, лучшее, из того, что удавалось.

Если взрослые для поиска потока меняют жизнь на 360 градусов и нанимают коучей, то дети находятся в нем регулярно и без усилий. 3 летка, который высунув кончик языка расставляет в ряд машинки, 6 летка, собирающий лего, 7 летка, напевающая кукле что-то свое – они там, в потоке. Поэтому они и не слышат “пора чистить зубы”, а не потому, что вредоносны и маме назло. Они увлечены, они плывут в чуде сосредоточенного гармоничного действия.

Я помню, к нам пришла наниматься няня, которая хотела продемонстрировать, как она умеет с детьми. Данилыч играл в машинки, вдумчиво молча катая их по ковру и что-то себе соображая. “Какие у тебя машинки красивые! Они твои?” – спросила няня. Данилыч посмотрел на меня раздраженно, но ответил, кивнул. “А сколько у тебя машинок?” спросила няня. Данилыч остановился и молчал. “А какого цвета эта машинка?” (няня решила облегчить задачу).

     – Мама, а можно мы пойдем играть в другую комнату? – ответил Данилыч, косо взглянув на тетю. Я не взяла ее на работу.
    Собеседуя нянь, я обычно задаю им вопрос: “какие методики развития вы используете в игре с ребенком?”. Вопрос изначально провокационный, и мне в жизни попались только две няни, которые сказали: “да какие методики, ему мешать не надо”. Именно они и стали лучшими друзьями моих детей.
    Пытаюсь придумать ситуацию, близкую всем. Ну скажем, выходной, вы выспались, весна, солнце бьет в окно, вы встаете, и включаете громко любимую веселую песню, и под нее танцуете по комнате, радуясь весне, солнцу, свободному утру. Вот это ощущение полета. И тут вам в наушники прорезается голос: “а какое слово только что было?”. А через секунду дает вам важное развивающее пояснение по теории сольфеджио. И когда вы вроде от него отбились и настроение как-то удержали, вам снова ставят паузу, теперь, чтобы попросить вас повторить словами последний куплет. А потом – срочно ответить на сообщение. А потом – срочно полить цветок. А потом спрашивают – а вы знаете, в каком году была написана эта песня?
    Ну, танцуйте. Что же вы.
    Вот так чувствует себя ребенок, в игру которого бесконечно лезут с указаниями, вопросами, развивающими комментариями и историческими справками. Когда ему напоминают не сутулиться, убрать игрушки, не забыть сделать домашнюю работу. Иногда я думаю, что большое счастье, что у меня есть работа и бизнес и куча забот, потому что у меня просто нет ни времени, ни сил еще и бегать за детьми и развивать их с пользой.
    Для меня потоковое состояние у детей так же свято, как детский сон. Я его оберегаю от назойливых нянь и дотошных братьев и сестер. “Данила, не лезь к Тессе, она играет”, – умение замечать и уважать сосредоточенность другого так же важно, как умение замечать и уважать личное пространство. Я помню, как надо мной смеялись близкие, когда я спрашивала у 3 месячного карапуза “я сейчас тебя возьму, сниму подгузник и вымою попу, хорошо?”. Но это важно, важно с рождения – эта неприкосновенность, эти границы: я не хватаю детей вытереть им нос или рот без предупреждения, я не лезу в них без спроса, я не лезу в их игры без спроса, я не лезу в их дневники, шкафы и личные дела без спроса. Когда 5 летний Данилыч пишет записку “маме нельзя” – маме нельзя. Маме правда нельзя.
    Умение быть в потоке, погружаться в это ресурсное, потрясающее, активное состояние стоит многого, и многие взрослые ищут его.
    Дети владеют этим умением до тех пор, пока мы не влезли в него своими воспитательными сапогами.
    Отстаньте от детей, они знают, что делают.

Я, мама.

Я была в совершенном офигее первые 6 недель, и с нетерпением ждала бабушкиного избавления следующие 6. Несмотря на плотнейшую теоретическую и моральную подготовку, сама жизненная перестройка под ребенка, а главное, концентрация неудач на единицу времени совершенно казались не по зубам.

Настоящая мама родилась, когда я уже с 5 месячной Тессой осталась на месяц одна при смене бабушек. Вот тут у нас наконец что-то скликнулось, и теперь перспектива посидеть с ребенкой одной не кажется грустной необходимостью.

Я свято верю в режим, не столько по часам, сколько в разумную и постоянную последовательность действий. У нас был и есть научно обоснованный режим, я вижу прямую зависимость ее сна от времени прогулок и времени еды, я удлиняю слоты прогулки 10-минутными промежутками, когда вижу, что она хуже укладывается, я прогнозирую перевод с трех дневных снов на два, и с двух на один, я двигаю кормления, чтобы оптимально поддерживать количества употребляемого молока и прикорма, и не ронять ни то, ни другое, раньше времени, я отслеживаю ночные подъемы и вывожу их зависимости от дневных занятий, и я записываю каждый день что, когда, и как мы делаем. Когда-нибудь я подарю эти исписанные блокноты взрослой моей дочери. В общем, я мама режимная и наукообразная.

Я верю в разумную дозу спартанского воспитания: легкую одежду на прогулку, босые ноги, сквозняки, мокрую голову после ванной, открытое окно в ванной во время купания, отсутствие стерилизатора как класса, подъем игрушек с пола и разрешение ребенку их сосать, общую посуду, и, как говорил мой папа “некоторое количество грязи”. Я мама нестерильная.

Я не доверяю врачам. То есть, я, конечно, доверяю хирургам и травматологам, спасающим наши жизни. Но я очень не доверяю педиатрам, неврологам и всем прочим, которые занимаются лечением здоровых младенцев. “Просто так” чтобы что-нибудь проверить я ребенка к врачам не ношу и не буду, я доверяю своему чутью и собственно, счастливому 10 килограммовому холеному чуду у себя на руках. Про лекарства пока промолчу, ибо сама их избегаю, и единственную вирусную простуду, которой болел ребенок, мы обошлись промыванием носа соленой водой. Но в общем, я не из тех, кто дает “попить для профилактики”. Хотя, что и говорить, ребенок пока еще не болел, может все изменится. В общем, пока я мама самонадеянно-антиврачебная.

Я верю, что крепкий хороший сон гораздо важнее всех ранних развитий вместе взятых. Собственно, все восемь месяцев своего мамства я как рыцарь на страже ребенкиного сна. Мы ни разу не затевали что-либо, что лишит ребенка одного из дневных снов. Собственно, весь наш график и все наши планы строятся под ребенкин сон. За восемь месяцев, ребенок ни разу не лег спать позже ему положенного, а ложится он в 19:30. Я буду качать, сидеть часами в темноте, выхаживать километры с коляской, лишь бы малая спала. Я верю, что именно это является залогом крепкой нервной системы – а это, с моей точки зрения, ни много ни мало как обязательный фактор счастья. Может, я немного перебираю, но я – мама PRO-сон.

Я верю в чудесный дар независимости и самостоятельности. Я стараюсь всячески ее поддерживать, пестовать и учить. Я никогда не оставлю ребенка плакать одного, но моменты ее сосредоточенности самой с собой для меня абсолютно святы. Я считаю важным научить ребенка засыпать самой, а не делать ее зависимой от груди, укачивания, сидения рядом. Мне это удалось. Я всегда спрашиваю Тессу, можно ли ее взять, можно ли взять у нее игрушку. Я всегда предупреждаю, что я буду сейчас делать, с самого первого дня. Я не лезу в ее личное пространство, если она не просится. Я даю ей самой разобраться, попробовать, справиться. Я помогаю тогда, когда она просит. В общем, я мама свободолюбивая.

Я считаю, что ребенку важнее научиться быть самим с собой и размышлять, чем плотно загрузить его развивающими занятиями. Это не значит, что я против развивающих занятий, я просто верю в важность возможности просто “побыть”. Я мама раздумчивая.

Я по характеру своему не люблю и не умею на авось. Я учу матчасть. Я изучила тонны материалов и форумов и я знаю почти все про кризисы, болезни, рефлексы, ферменты, стадии, этапы, бактерии и вирусы, когда он должен перестать подгибать пальчики, и когда скучать по маме, когда добавить согласные звуки и когда начать проглатывать кусочки, как он плачет, когда ты ему нужна, и как, когда нужно оставить его в покое, сколько, когда и как ему лучше есть, спать и какать, а главное – почему. Поэтому большинство моих родительских решений – режим, развития, ввод прикорма, поддержание грудного кормления (сцеживать по литру в день та еще радость, мамы меня поймут) – “научно” обоснованы. В общем, я мама подкованная и дотошная.

К сожалению или к счастью, при прочих равных решение пойдет в пользу ребенка за счет меня. Я конечно не набрала 30 кг и не драю полы в грязном халате, но вообще нахожусь в некоторой запущенности и невнимании к себе самой. Я мама перфекционистская. Вот это плохо и опасно. Надеюсь, осознание этого меня удержит от жертвенности.

Втайне я абсолютно уверена, что именно мне достался самый самый умный, красивый, чудесный, лучший, наипрекраснейший ребенок. Этим я не отличаюсь от всех остальных мам. Я мама – влюбленная. Я – мама.