You can’t beat me in being me

1 июня 1997 года, студенткой 4 курса московского института иностранных языков я вошла в офис компании “Видеосервис”, предложившей мне неожиданно постоянную позицию секретаря-референта. Виновато во всем было объявление “студентка ин. яза, переводы устные и письменные, английский и китайский языки” в газете “Из рук в руки”. По этому объявлению мне регулярно сваливались выставки китайских предпринимателей и инструкции к микроволновкам, оплачивающие редкие радости студентки 4-го курса. А тут постоянная работа. Я оформила индивидуальный план на 5-й курс и вышла.
1997 год. Люди в Черном, Джерри МакГуайер, Легенды Осени, Джуманджи. Я оказалась в самом прекрасном месте – я переводила переписку и писала синопсисы про Брэда Питта – что еще можно хотеть в 21 год?
30 июня 2017 года я вышла из офиса компании 20й Век Фокс в должности вице-президента по бизнес-развитию. Навсегда.
За 20 лет карьеры в этой индустрии я прожила большую маленькую жизнь. Влюбленность в кино, работу по 18 часов в сутки, офигенные команды и внутреннюю травлю, политику и драйв, то, что меня держало, и то, что меня отвращало. Я прошла PR, маркетинг, продажи, лицензирование, дистрибуцию, поставки, розницу, контракты, IT системы, проектный менеджмент, стратегию, переговоры, биздев, слияния и поглощения, тренинги и коучинг. Я организовывала офигенские тусовки, которые помнят до сих пор, работала с 50+ странами, посетила 30+ стран, заключала многомиллионные сделки, создавала с нуля команды, строила системы, увольняла людей в лицо. У меня нет и намека на бизнес образование.
 
Я не из тех, кто любит писать про удачу. Да, 20 лет назад мне повезло, мое объявление кто-то заметил и мне позвонили и пригласили на собеседование. Все остальное я не стану списывать на везение, потому что перейти за два года из секретаря в директора по маркетингу, работать в этом маркетинге так, чтобы меня взяла к себе Сони, работать в Сони так, чтобы меня экспатовским пакетом перевели в Лондон, работать в Лондоне, без связей и культуры на 6 месяце беременности так, чтобы мне доверили реорганизовать бизнес, работать с шестимесячным ребенком в первый год эмиграции так, чтобы мне дали вице-президента, работать так, чтобы меня пригласили в корпоративную стратегию, работать там так, чтобы меня переманил Фокс, работать в Фоксе так, что мне дали полную свободу работать когда мне угодно из дома – это не удача, это я, вот этими самыми руками и головой.
i-can-and-i-will-watch-me-motivational-print-prints
 
Я ни разу в жизни не искала работу. И выйдя через 20 лет из дверей Фокса, я знаю, что так никогда и не буду ее искать.
 
Когда меня пригласил на работу Фокс и я проходила 8 собеседований, на пятое появление в офисе наш чудный охранник сказал “Это опять ты? На кого же тебя собеседуют, вице-президента, что ли?”. Я 20 лет позволяла себе не выглядеть оным, и до сих пор им не выгляжу. Одеваюсь не по дресс коду, свято отстаиваю право быть собой, затеваю неудобные разговоры и верю в то, во что верю. И тем не менее эту корпоративную игру я освоила, поняла и победила.
 
Но корпоративная клетка мне уже несколько лет, как мала. Я вижу, куда я могла бы шагнуть, и мне не хочется туда шагать. Я вижу, как живет мой босс, и мне не хочется так жить.
 
Поэтому я собрала пакетики с чаем и зарядки, и вышла. У меня была офигенная карьера, и я из нее выросла. И теперь я опять с нуля, только за плечами опыт, а внутри совершенная уверенность, что я не могу не добиться успеха. Есть такие вещи, которых не может быть, потому что их не может быть никогда. Так вот, чтобы Оля что-то провалила – такого не может быть никогда.
И только это знание спасают от паники и мельтешения. И еще слова моей дочери. Два дня назад мы говорили про ценности, важность своего пути, своих целей. “Надо быть собой, мама” – сказала она.
“You can’t beat me in being me” – сказала Тесса Демина, 9 лет от роду.
 
“Слушайте сюда, дети. Я ушла из Фокса, и теперь буду развивать бизнес. Два года денег будет не хватать, поэтому прошу вас не клянчить, я буду строить новое, и деньги придут потом. Но сейчас мне придется много поработать”.
 
– Что, мы больше на лыжи не поедем?? – заныл Данилыч.
– Можно, я тебе помогу? – спросила Тесса.

Учителя

Есть фразы, которые остаются с нами на всю жизнь. Они бывают ужасны, и как раскаленное клеймо прижигают рост. Они бывают прекрасны, как отмычка, случайно оказавшаяся в кармане, снова и снова открывающая нам двери. Сегодня я о вторых.

Мне 5-10-15 лет. Восхищенный папин взгляд и фраза “Ну Олька, боец”. Можно поспорить, является ли бойцовость положительным качеством, для меня однозначно – да. Бесконечная подпитка силой и упорством. Я боец. Я из тех, кто не сдается. Я из тех, кто будет ползти по лесу с переломанными ногами, и доползет. Меня ничем не взять. Я last man standing. Всегда и до конца.

Мне 7 лет, тонкий мостик через ручей, три дощечки, страшно. “Не надо бояться, надо опасаться”, снова папа. На всю жизнь алгоритм работы со страхами. Не уходить в панику, а оценить опасность, быть осторожной, предусмотрительной, внимательной – и идти через три шаткие дощечки.

9-10 лет, школа, опять папа “если ты можешь сделать лучше, зачем делать хуже?”. Это не ушло в разрушающий перфекционизм, а ушло в привычку спрашивать себя – а я ведь могу? Ведь могу лучше? И ответ всегда – да. И навсегда ощущение бесконечности возможностей и силы. Наполняющее, ведущее. Я могу.

17 лет, Дима, большая, долгая, первая серьезная любовь. “Если смерть подошла к тебе слишком близко, сделай шаг вперед, возможно, она отступит”. Когда совсем трудно – иди на боль. Иди в конфликт, в опасность, не убегай, встречай в лицо. До сих пор моя модель. Идти на боль в родах, идти под удар в боксе, идти с поднятой головой через стремную компанию вечером – делать этот шаг в лицо судьбе “вот я, и мне нечего терять – а ты, смерть, боль, потеря, опасность – на что способна?”. И она всегда отступает.

vxfl71hfags-nordwood-themes

23 года, встреча выпускников нашего литературного лицея. Стесняясь, выговариваю на общем фоне “а я директор”. Татьяна Борисовна, любимый учитель “ты всегда была амбициозная девочка”. Правда? А я думала я всегда была не самая талантливая закомплексованная невротичка с потребностью в признании. И какое-то освобождение – я же амбициозная! Я имею право рваться наверх и гордиться этим. Я имею право признать себя такой.

26 лет, мой босс Хью. “Ты умная и талантливая, быстро учишься и прекрасно все делаешь. Но если ты хочешь наверх, тебе нужно научиться делать ошибки и наживать врагов”. Опять отмычка. Пошла после этого и поругалась с неприятным вышестоящим. И выиграла. Дала себе право ошибаться и быть нелицеприятной. Отстаивать свое. И продолжаю.

32 года, первый ребенок, книга Элфи Коэна “Безусловные родители”. “Вопрос не в том, что наказания или поощрения не работают, а в том,  для чего они работают?”. Вопрос на сто миллионов. Каждый постулат воспитания, построения бизнеса, снабженный эпитетом “это работает” я пропускаю через вопрос “для чего?”. Что именно это помогает достичь. То ли это, что я хочу? Это алгоритм постоянной сверки со своими глубинными целями и ценностями. Алгоритм критичного мышления, переосмысления. Бесценный для меня.

35 лет, Тессе три года. Она скандалит из-за “ерунды”, я обьясняю, что это ерунда. Всем очень плохо и безысходно. Пока она не выдает “мама, ты должна была меня просто пожалеть”. С этой фразы моего трехлетнего ребенка начался мой путь в эмпатию и чувства. Как отрезвляющая пощечина, напомнившая, что именно чувств ждут наши близкие. Что именно моя бережность, тепло, со-чувствие нужно им наперед мудрости и опыта. Чтобы я была душой и сердцем с ними там, где они. И я снова и снова вспоминаю эти слова и открываю им душу, и плачу с ними заодно, и обнимаю их, когда они неправы.

36 лет, распутье, карьера поперек горла. Кофе с девушкой Сарой, ушедшей из компании, чтобы открыть собственное дело. Ее рассказ о том, как важно нарабатывать связи. Мой огромный блок – все эти тусовки и знакомства – не мое. Не люблю, не умею, не хочу, ненавижу.  “Просто пригласи кого-то на кофе”. Именно тогда легло. Пошла и пригласила первого человека на кофе, и нервничая коленями рассказала, что хочу бизнес в недвижимости, но не знаю, как. И он ничем конкретным не помог. Но появилась отмычка – когда я не знаю, куда дальше, я вылезаю из ракушки и приглашаю кого-то на кофе.

30 лет, Саша, муж. Неуверенно и смущенно “солнышка, может быть мы поженимся?”. Держат эти слова меня навсегда на плаву, через все. Ведь для него я на все времена, сквозь клыки, бойцовость, упорство и колючки – “солнышка”. Я – и “солнышка”!  Это невероятно совсем, и иногда почти дико.  Но как маячок, в моей военизированной реальности, дальний маячок, чтобы не потеряться. Где-то я “солнышка”, и меня там ждут.

Я собираю эти фразы, как драгоценные камни, и подкладываю в кармашки детям.

Остановившиеся часы

Данилыч в школе по случаю Св. Патрика подвергся уроку ирландских танцев и впечатлился. По этому случаю яжемать решила расширить его кругозор, и показать ему еще и другие танцы мира. Вот, подумала я, прекрасный повод всунуть ложечку культурного развития и заодно любви к корням, и нашла ролик ансамбля Александрова. Интересной для меня была дальнейшая реакция всех присутствующих. Данилыч впечатлился от акробатики и начал повторять. Тесса сказала, что красивый костюм, и она тоже такой хочет на следующий “интернациональный день” в школе. Мы с мужем с трудом сдержали неприязнь и позакатывали глаза. Почему? Если судить объективно, то сами танцы яркие и захватывающие, постановка прекрасная, и для любого стороннего человека будет стоять в одном ряду с танцем живота, лезгинкой, аргентинским танго, фламенко или тем же ирландским степом. Почему же все они вызывают у нас интерес и восхищение, а русский вариант – ощущение лубка?

Когда-то мой папа научил меня толковать сны. Он рассказал, что мозг наш откладывает эмоции вместе с событиями как бы в одну архивную папку. И в папке “страх” у нас лежит эпизод, как мы поздно ночью шли по улице и к нам пристала пьяная агрессивная компания. Еще там лежит дело 5 класса “Б”, где мы сморозили глупость у доски и учитель высмеял перед всем классом. Еще там лежит статья, прочитанная в период гормонального сноса беременности, про украденного и убитого ребенка. И поездка в Германию, когда у нас украли кошелек с документами, и вот этот момент, когда мы это осознали. И еще много чего. Сон- это способ мозга дать нам прожить те чувства, которые мы упорно себе запрещаем. Поэтому перед ответственным сложным решением нам вдруг снится, сон, что потерялся ребенок. Не потому, что ребенок потеряется. А потому, что мы уговариваем себя, что боятся нечего. А пока мы спим, мозг боится. И проживает это, перелистывая старые архивные папки, подбирая картинки, чтобы мы испытали таки этот страх.

С чем у нас обоих связаны русские народные танцы? С многим. С чувством бессилия перед происходящим в стране, а тут тебе “калинку-малинку”. С бездушной обязаловкой школы. С дикими, пошлыми, пьяными свадьбами. Причем напрямую они могут быть не связаны, но они упали картинкой в архивный файл под названием “лубок, пошлость, вранье”. Они не в чем не виноваты, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время. И теперь у нас мини-триггер.

Почему большинство из нас ненавидят холодную манную кашу и молоко с пенкой? Потому что именно когда в нас их запихивали в саду, и мы переживали бессилие и отчаяние. Почему я боюсь петь? Может быть, потому, что когда-то меня отчислили из хора с ярлыком? Может быть, потому, что кто-то когда-то посмеялся? Я уже не помню кто и когда, и не помню отчисления, но я точно знаю, что заставить меня спеть на публике невозможно.

Наш мозг защищает нас от плохого. Он снова и снова с молниеносной скоростью поднимает из архива ощущения бессилия, непонятости, одиночества, стыда, вины, страха, и спасает нас от выступлений на публике, права сказать “нет”, права отдохнуть, новых сапог, музыкальной школы и близости. Как старые ржавые часы, навсегда остановившиеся на часе Х, они не дают двигаться дальше.

ybzrpgljmqw-heather-zabriskie

Из этого мне бы хотелось обозначить три вывода:

  1. Та самая пресловутая “зона комфорта”. Та самая пресловутая необходимость за нее идти. Проживая ситуацию, которая изначально вызывает страх и дискомфорт мы имеем возможность переписать архив, а, если быть точнее, дополнить более актуальной информацией. Сейчас это уже сложно вспомнить, но когда-то я стеснялась до заикания и пунцового лица, ненавидела корпоративы и необходимость поговорить о погоде в лифте с незнакомцем. Сейчас я делаю это спокойно и уверенно. Я заставила себя насильно ходить в неприятное только для того, чтобы записать эмоции успеха, победы, силы, умелости, и оно перестало быть неприятным. Моя зона комфорта расширилась, и я каждый день напоминаю себе быть смелой и идти на боль. Не потому, что я мазохист, а наоборот, потому что я хочу комфорта и спокойствия.

2. Помнить о том, что мы кладем в архивную папку вместе с отчаянием, бессилием, страхом, когда намеренно или случайно причиняем его близким и детям. Я называю это другим своим напоминалкой-триггером: “выбирай свои битвы”. Пусть будет “мама ужасно ругалась и я чувствовал себя ничтожеством” в ситуации, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, испортив ее рисунок, а не в ситуации, что он написал в штаны или был неуклюжим. Если уж суждено мне бросить его в бездну одиночества, пусть это будет в ситуации, когда он обидел, а не когда ему было трудно. Если приходится настоять и заставить, то пусть это будет отсутствие лишней конфеты, а не любовь к музыке. Теоретически идеальная мать в сферическом вакууме вообще не оставит никаких ран, но я таких не знаю, и в вакууме не живу, и регулярно могу нагавкать, неуместно пошутить, не понять, принудить и обидеть. Поэтому я стараюсь выбирать свои битвы. И срываться на пасту на раковине и крошки в постели, а не на неумелость, открытость, доверие, смелость.

3. Ловить эти показательные триггеры у детей и переписывать их, не дожидаясь. Я помню в ранние годы у Тессы были сводящие меня с ума моменты: “у туфель недостаточно затянут ремешок”, “волосы мешают”. Часы (часы!) потраченные на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку.  Часы на выход из дома. “Зеленые носочки”. Не всегда знаешь, что за этим стоит, но почему-то ребенок упирается в одну ерунду и выбешивает бессмысленностью требования и отказа. Сейчас я уже понимаю, что возможно тогда это был сам факт ухода из дома. Страх детского сада, который Тесса напрямую не высказывала (возможно, своей реакцией я не давала ей права его высказывать, кто знает). Или просто детский страх расставания.  Но она снова и снова упиралась в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы. И вот тут я вспоминала, что “бессмысленное” ВСЕГДА имеет глубочайший смысл. Это красный флажок – бессмысленное, упорное действие. Знак, что там много эмоций. И нужно снова и снова терпеливо и ласково проходить эту бессмысленность, принимая ее, и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит, и поэтому я буду бережно.

Я не понимаю тебя, но я буду бережно.

В следующий раз, когда вашего ребенка, любимого, близкого, друга триггерит на бессмысленный, чрезмерный эмоциональный ответ – не вините его. У него там такой архив, что не разберешься. У него там больно. Это не обязано иметь смысл. Просто будьте бережны. А если есть силы на большее, дайте ему возможность прожить это безопасно, без наказания отчуждением. А если нет, то простите себе. У вас там тоже архив, тоже остановившиеся часы,  тоже заноза. И она тоже болит.

Эмпатия, и с чем ее

Друг! Не кори меня за тот
Взгляд, деловой и тусклый.
Так вглатываются в глоток:
Вглубь — до потери чувства!

Для меня было открытием узнать из книги Нобелевского лауреата Даниэля Канемана “Думай медленно, решай быстро” (кстати, какой неприятный рекламный перевод, в оригинале книга называется “быстрое и медленное мышление”), что та часть мозга, в которой рождаются наши чувства, не имеет связи с той частью мозга, которая продуцирует речь. Иными словами, чувства (в отличие от мыслей), рождаются бессловесными. В этом – корень искусства, чтобы передать чувство – нужно найти образ, вызывающий такие же чувства. Образы – это язык чувств.

И вот что получается: параллельно со всякими умными мыслями, этой стройной и прозрачной рекой фактов, построений, логики, в нас постоянно течет темная и бессловесная река чувств. Умение их выражать – это всегда приобретенное умение. Инструменты, которыми их выражают – это всегда приобретенные инструменты.

Когда Цветаева пишет “вглотнуться в глоток” – мы интуитивно понимаем, что она хочет сказать, хотя слова “вглатываться” не существует в словаре. Это язык искусства, язык, помогающий нам говорить языком чувств.

Способность к эмпатии врождена у человека, отсутствие эмпатии считается психическим нарушением, такие люди обычно неспособны различать собственные чувства. Чем больше мы способны понимать свои чувства, тем больше мы способны понимать чувства других. Это одна и та же способность, в разных направлениях.

Так в ткань врабатываясь, ткач
Ткет свой последний пропад.
Так дети, вплакиваясь в плач,
Вшептываются в шепот.

Когда мы общаемся с ребенком посредством эмпатии, мы помогаем ему с инструментами. От нас он узнает, что вот это ощущение – это ярость, а вот это – гнев, а вот это – обида. Когда я читала детям Денискины рассказы, они заглядывали мне в лицо и спрашивали “мама, почему ты плачешь?”. С искренним любопытством и интересом человека, открывающего непонятное явление. Те слова, от которых у меня сводило горло и лились слезы не вызывали у них таких чувств. Они изучали мое лицо, как пристрастные исследователи.  А потом им стало 7 лет и губы у них начинали дрожать, и в глазах появлялись слезы. Они доросли до сложности чувства, и смогли понять.

– Я не люблю, когда Данила плачет, – говорит мне Тесса.

– Потому что громко?

– Потому что мне тоже хочется плакать.

h0ltog1t_0o-rhendi-rukmana

Эмпатия – непростое и небыстрое умение, она предполагает осознанность чувств и способность отделить свои чувства от чувств другого человека. Маленькие дети не умеют и не должны уметь этого делать. В раннем возрасте они идентифицируются с чувствами (замечали как они почти механически повторяют смех или плач там, где им может быть не очень-то смешно и не очень-то грустно?) и учатся, повторяя наши способы. Когда мы говорим трехлетке “иди пожалей маму”, и он подходит и “жалеет” – он не жалеет. Он повторяет то, что следует за командой “пожалеть”. Надо подойти, обнять, погладить, сказать “ты самая лучшая мамачка я тебя очинь лублу”. У него есть инструмент, но нет эмпатии. Она созреет гораздо позже, и созреет она не из этих инструментов, а из понимания его собственных чувств. А оно, в свою очередь, родится из эмпатии родителя. Из его слов “ты обижен”, “ты сейчас ненавидишь своего брата”, “ты жутко злишься и чувствуешь вину”.

Так вплясываются… (Велик
Бог — посему крутитесь!)
Так дети, вкрикиваясь в крик,
Вмалчиваются в тихость.

Вот это вот естественное развитие, сначала управление инструментами, потом, постепенно, через понимание себя, через отделение своих чувств от других, которое приходит с этим пониманием, постепенно приводит к осознанности чувств и способности проявлять эмпатию. Но это естественное развитие можно остановить.

Сначала на стадии инструментов: запретить выражение чувств. Запретить под угрозой отъема любви, самого ценного для ребенка. “Не сметь так говорить про брата”, “прекрати плакать, что ты как маленький, как не стыдно”. Так как общество не поощряет публичные истерики взрослых, тут поселяется страх, сродни страху “в институт пойдет в подгузниках”, “так и будешь до 20 лет с ложки кормить”. Могу заявить со всей ответственностью – дети усваивают, что приемлемо, а что нет, так же легко, как перестают сообщать всему миру, что они покакали, или бегать без трусов. Они не большие дураки в считывании невербалки окружающих, дайте уж им кредит доверия.

Далее, на стадии осознания своих чувств. “Ты же очень любишь бабушку”, “не смей так  говорить, ты любишь своего братика”. Так как чувства невозможно изменить ни волевым усилием, ни приказом мамы, дети просто строят очень путаную картину, в которых ощущение, которое мы все испытываем при ненависти, почему-то называют любовью. А потом вырастают в “люблюнимагу” к абьюзеру. Как, почему, в каком классе школы она усвоила, что вот это чувство страха потери и зависимости называется любовью? Вот в этом.

И самое главное и частое – на стадии отделения чувств от себя. Собственно, этой стадии может вообще не случиться, если родители сами считают, что их чувства – это они. “Как тебе не стыдно, что ты за человек такой, так говорить!”, вот эти все “ты жадина”, “ты бесчувственный и злой”. Понять и принять концепцию, что можно испытывать любые чувства, и это не значит, что мы ужасны и виноваты – не так легко и взрослым, что уж тут говорить о детях. Эмоционального взросления не может случиться, если мы считаем себя уродами, когда испытываем чувства, которые относим к уродским. Собственно, способность отделить свои чувства от себя и есть показатель эмоциональной взрослости. И ко мне она пришла только ближе к 40, и очень постепенно.

Если мы не можем отделить свои чувства от себя, то естественно появятся всякие слова типа “индульгенция”, “потакание”. Если я – это то, что я чувствую, то я становлюсь недостойной тварью с завидной регулярностью. Но если я знаю, что это всего лишь чувства, темная река внутри, что это не меняет меня, моих целей, ценностей и решений, то у меня появляется возможность подумать – а чего это я, собственно, хороший человек, испытываю ненависть к своему ребенку? И как только я смогла подумать в такой плоскости – я уже отделила. Чувства перестали быть единственной реальностью, они стали симптомом чего-то. У меня появилась минутка на вот это вот размышление “мамачки мои, вот это дааа, и это я так чувствую? чегойто?”. Минутка, в которой рождается ответственность. Возможность выбирать ответ. Возможность не проорать “ты урод испортил мне всю жизнь”, а выйти и подышать. И еще подумать.

Сама способность понимать амбивалентные чувства возникает у детей к 9 годам. И если продержаться и не клеймить чувств ребенка из нашего собственного страха ужасных чувств, за которые стоит испытывать вину, то ваш ребенок вас удивит.

Выяснится, что вовсе необязательно вменять ему эту самую вину в воспитательных целях.

Выяснится, что он все понял и так.

Так жалом тронутая кровь
Жалуется — без ядов!
Так вбаливаются в любовь:
Впадываются в: падать.

Стихи (с) Марина Цветаева

Про взрослость.

Один мой внутренний голос кричит изнутри в висок: “так нечестно! я хорошая! я маленькая! пожалейте меня! мне трудно! меня никто не любит! все меня бросили! я совсем-совсем одна! я не хочу ничего решать! я не хочу ничего делать! это вы во всем виноваты! я хочу на ручки!”.

Второй мой внутренний голос диктует в висок холодно и жестко: “ишь, чего захотела! Не заслужила! Посмотри на себя! Кому ты нужна! Тряпка! Хватит ныть! Ничего не доводишь до конца! Всем на тебя плевать! Достала! Уродка! Слабачка!”

Как будто они бродят по разным комнатам – внутренний ребенок и внутренний родитель – и борются за доступ к микрофону, каждый крича о своем больном. Ребенок проклинает критичного и черствого родителя. Родитель проклинает слабого и неуверенного ребенка. Ребенок ищет себе родителя – заботливого, эмпатичного, терпеливого, чуткого. Ищет в каждом партнере, ищет в немолодых родителях – и неизбежно разочаровывается. А родитель ищет себе другого ребенка – удобного, собранного, послушного, трудолюбивого, потому что этот заслуживает пинков и критики. Иначе он никогда не вырастет. Не справится – этакая кулема.

Как будто они не знали, что они есть друг у друга, там, внутри, за стеной.

Дело было вечером. Я сидела на кухне, размышляла. Я уже год, как была в разводе, дети спали, ночь, тишина. И я так устала слышать плачь этого недолюбленного одинокого ребенка внутри, что сказала себе: “эй! ты же умеешь! ты же умеешь с детьми быть терпеливой, чуткой, честной, поддерживающей! Ты же самая лучшая мама, верно? Ну так вот той девочке внутри очень нужна такая”.

И как-то так они взяли – и заметили друг друга.

Они долго говорили.

Девочка рассказала, как ей страшно, как ей нужна любовь, и как она изо всех сил пытается справиться. А внутренняя мама сказала ей то нужное, что многие годы хотелось услышать – “Прости меня. Я не видела, как тебя плохо. Я не видела, как я тебя раню.  Я с тобой. Я за  тебя. Я никому не дам тебя в обиду”.

И тогда девочку отпустило немного, она сказала: “Ничего, мам. Я понимаю. Ты просто переживала”.

И тогда маму отпустило немножко, и она сказала: “Ты знаешь, когда я боюсь, я тебя ругаю. У меня не всегда получается быть чуткой”.

И тогда девочка еще подросла и ответила: “Я знаю. Я иногда виню тебя, но это просто от усталости. Не всегда получается быть самостоятельной”.

olya640_0007

Я дала себе обещание в тот вечер. Сказала его вслух в пустой кухне. “Я сама себе ребенок, и я – сама себе родитель”.

Они дружат.  Когда ребенок ноет и жалуется – родитель смотрит нежно и с терпением. А когда родитель ругается – ребенок улыбается, и знает, что это он не всерьез. Они знают, что вместе они всегда прорвутся.

На моем обручальном пальце кольцо, бриллиант в платине. Я заказала его у дизайнера, сама, чтобы знать и помнить, что до всех партнеров, родителей и друзей мира у меня есть – я.

Когда мне грустно, или в голове снова начинается перепалка, я смотрю на него и вспоминаю, что я у себя – да.

Для меня та самая пресловутая “любовь к себе” – это вовсе не аффирмации про самую обаятельную и привлекательную, а про вот эту целостность. Про право им обоим быть – и ребенку, и родителю, вот такими, друг у друга Про их обещание друг другу. Про то, что когда они оба говорят друг другу хорошее, кажется, что звучит только один голос. Теплый. Спокойный. Мой.

Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

“Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?”. “Как Саша с детьми, достаточно занимается?”, “А у тебя работа хорошая?”, “А начальник хороший?”, “А платят нормально?”, “А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?”, “А Сашина диета – это нормально?”, “А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?”.

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории “достаточно”.  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения “правильно” или “плохо”, я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так – такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на “она дура”, “он молодец”, “они все козлы”. Убрался в комнате – хороший мальчик. Стукнул сестру – плохой.

На поверхности – так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель “Они там все с ума посходили. Полыхаев” спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок – это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля – все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума – он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка – это язык чувств, и ответ, который ищут дети – это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка – это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия “я” – “я вижу”, “я понимаю”, “я чувствую боль”, “мне одиноко”, “мне больно”, “мне обидно”, “я счастлив”, “я рад”, “я запутался”, “мне стыдно” – и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка – это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом “а это вообще нормально?”.

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, “нуну, соберись, война, не такое терпели”. Да, в стрессе выживания мы отключаем многое – перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками “забей”, “не нагнетай”, “ерунда”. Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок “как маленький”, “воображала”, “хороший мальчик”, “ненормальный” – то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать – так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка – это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций – а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: “меня никто не понимает”, “хочется на ручки”, “просто хочется, чтобы обняли”.

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой “он просто маленький и глупый” куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан – сломан.

 

 

Прививочная тема

Я часто читаю выражение “ребенку надо прививать”. Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, широкий кругозор и социально-приемлемые модели поведения.

Вообще термин “прививать” употребляют или в медицине, говоря о заселении организма легкой формой убивающих бактерий с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки чужого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот, ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова, и постараюсь определить иначе.

Так вот, про “привить любовь к чтению”. Прежде всего сама идея прививания любви  абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, 2 часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность, и далее ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом, и иногда находят любовь. Поэтому широта картины мира, той самой “среды” так важна – но она важна не в качестве “насаждения”, а в качестве свободного доступа, ящика из игрушек, в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе. Есть масса примеров, когда ребенку “прививали” любовь к музыке, и он ненавидит музыку, а есть – когда любит, а есть, когда не прививали – а он любит, или не прививали, и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не из прививания, а из чего-то совсем другого.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив, и я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без нашего активного вмешательства. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности – и не только потребности “стать образованным и всесторонне развитым человеком”. Вообще-то такой потребности у него и нет, это потребность родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

pexels-photo-38471-large

Второй большой пласт прививок – это привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые скорее на автопилоте. Привычка чистить зубы, привычка вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании  я тут не вижу, как любой автоматизм привычка закладывается простым повторением действий, и достаточно просто делать это в семье, чтобы это стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие в уровень борьбы за права личности и награждает ее тем самым всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь – просто делать. 18 лет – более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третий большой пласт “прививок” – это личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, эмпатия. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он проявляет первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки эмпатии – когда плачет над грустным мультиком. Здесь вообще “прививать” и “насаждать” бесполезно, все – что нужно, это давать ему возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не населяя это поле виной и страхом, и самое главное – демонстрировать пример, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и эмпатией. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы “прививать” ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать и дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любиться, а не то, что по-нашему мнению он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу, скорости пути, и не путать привычки и чувства. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это “непричинение добра” зачастую сложнее и страшнее, особенно когда мы совершенно не доверяем, что без нашего активного вмешательства из него выйдет что-то стоящее. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

Пластика крыльев, недорого.

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет – это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Да все нормально. У всех так. Нас тоже били и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это я не в ресурсе. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь – боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один – мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности решать ее. Это шаг – к ответственности.

Перейдя от отрицания и виктимности (не виноватая я, он сам пришел), к ответственности мы забираем рычаги изменений от мира – себе.

Мы понимаем, что решать проблему придется самим, мы представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как мы пытались раньше избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо, мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало “я самая обаятельная и привлекательная”, и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, “соберись, тряпка” – это все из одной серии. Как проснуться миллионером не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию “это они во всем виноваты”.

Если мы были не очень смелы и попытались накидаться морфином и решить, что не так-то и нужен нам этот вывихнутый локоть, чаще всего мы придем обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания – раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

И это так. Именно пребывание в чувстве потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно пребывание в тянущей боли родовой схватки выбрасывает нам в кровь нечеловеческое количество гормонов любви и счастья, именно пребывание в боли натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши – порвешь. Убеги от боли – не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

149H

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап – качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные типа меня проходят через это только дойдя до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе в лицо (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг) – говоришь “девочка. милая. я с тобой. тебе плохо. я тебя не оставлю”. Это можно сделать только отчаявшись дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу “как это с нами случилось? как нам выбраться?”. Это можно сделав, только отчаявшись требовать все то, что он тебе должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку “мне так стыдно. и я не знаю, как с этим быть”.

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые, и неуверенные. Хрупкие, и страшно – но ты вдруг чувствуешь в себе силу, что справишься, что еще не знаю как – но полетишь, найдешь, решишь.

Потом приходит подростковый период “новообращенных”. Первая крепость в крыльях, первый успех приносит опьянение знанием и силой. Мы внезапно обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем в я-сообщениях. Записались  на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто “ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?”.

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат, и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял – и ушел. Или на улице кто-то взял и послал – вместе с проповедями – очень далеко, и обидно плюнул прямо в белое пальто.

И тут опять ловушка, опять, как в snakes & ladders, возможность скатиться прямо на уровень “это они виноваты. непросветленные”. Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир. Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием – мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее, и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем нежнее справляются с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего – вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и рраз – тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то. “Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать”. Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно прожить жизнь. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ – это быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев, и не убегать.

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии – это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных, и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать – это быть там и искать смысл.

Боюсь себя

Этот текст написан 15 лет назад. С того времени я научилась более завуалированно писать самолюбовательные тексты и перестала читать гороскопы, но чувство силы не ушло, просто стало более ровным и спокойным, что ли.

    * * *

Часто бывает такое странное ощущение, будто смотришь на весь мир немного сверху, с высоты своей безграничной, бесконечной силы. Это не гордыня, нет, ощущение силы как понимания и принятия всего сущего, не прощения, а именно принятия. Как будто знаешь, что бы ни случилось – ты все равно вынесешь, выберешься, выдержишь, победишь.

А так хочется иногда сказать – не надо, я этого не вынесу больше, это больно. А сказать-то и не можешь, потому что соврешь, потому что знаешь, что вынесешь, и не только это, и не раз, и еще много-много, всегда. И за себя, и за близких, и за всех, потому что у этой силы нет дна и нет конца.

А мама говорит – замуж надо. А как же с таким – и замуж? Как же найти силу сильнее бесконечной силы?

Я когда маленькая была, любила пробовать – идешь ночью, поздно, одна, компания стоит нехорошая, обойти бы надо, а я обязательно насквозь пройду, и пока иду, будто ширму какую с глаз сниму и силу эту выпущу, глазам даже жарко – расступаются, глаза прячут, ни слова никто никогда не скажет. Я потому людей не боюсь совсем.

А в гороскопе у меня вот что написано “Плутон в 12 доме означает, что внутри лабиринтов вашего подсознания живет огромная вулканическая сила, о которой могут не знать ни окружающие, ни вы. Она редко проявляется, как айсберг. Но когда это происходит, то как будто другой человек, совершенно вам незнакомый, берет полный контроль над вашими действиями и проявляет огромную энергию, направленную на уничтожение или разрушение всего, что стоит на вашем пути. Это представляет вашу огромную скрытую личность, которая действует на границе вашего сознания. Плутон подарил вам очень странную и редкую способность, знаете ли вы о ней или нет – уничтожать ваших врагов и препятствия”.

Я себя боюсь иногда.  

Подружитесь с собой

Что делать, если внутри бушует некошерное раздражение, а хочется быть хорошей.

Точно не “думать позитивно”

SONY DSC
SONY DSC

Просто подавлять свои порывы и программы – путь в никуда. Делать вид, что все миленько, когда внутри ненавидишь – ребенок почувствует и будет давить дальше.

Я написала в посте про работу мамой:

“Вся это ежедневная работа – понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавить, но поступить правильно”.

Я прекрасно знаю, что такое подавление. И как оно чувствуется внутри. То, о чем я пишу – это не подавление. Это результат тренировки, по сути.

Раньше я просто не сдерживалась и вываливала на ребенка “как ты мне надоел!!!”, потом отходила и через полчаса обнимала искренне.

Потом я научилась подтормаживать, выдыхать, выходить, и выплескивать “как ты мне надоел” в многозначительном вздохе или битье головой об стену, а потом возвращалась через пять минут и обнимала искренне.

Потом я научилась делать это, не выходя и громко не вздыхая. Просто мысленно произнося “как же ты мне надоел” и уже через минуту искренне обнимая.

А теперь я могу делать это параллельно. Одновременно где-то в одном отделе идет выплеск “как он мне надоел!”, и почти тут же идет желание искренне обнять.

Мне не нужно подавлять исковерканную маму, чтобы изобразить понимающую маму. Они обе – это я. Они сожительствуют.

Более того, понимающая мама загнется, если исковерканную маму подавлять, отрицать и клеймить. Для меня огромный ресурс пришел именно с принятием мамы исковерканной, с пониманием, что себя мне не переделать, она перестала пытаться прорваться в узкие щели, он там внутри всегда, серой тенью, и  ничего страшного.