Вашу бы энергию, да в мирных целях

Давеча участвовала в нескольких  дискуссиях. Приведу несколько примеров цепочек диалогов (не моих), которые и привели меня к этой статье.

Садики вредны —- а мой ребенок ходил в садик и ему нравилось! —- ну дети разные, но все же ребенку лучше с мамой —- а что вы прицепились к мамам, на них и так все бочки катят, как будто папы нет —- папа не заменит маму, у нее предназначение —- а говорят о деревне привязанностей, разве нет?! —- но до трех лет лучше не работать —- кому лучше? а если семья загибается и мама в депрессии? —- ну если мама в депрессии, тогда конечно лучше без такой мамы —- а вот я была в депрессии, так что, мне было лучше умереть?

И так далее, и так далее, и так далее. Триггерные темы – грудное вскармливание, роды, прививки, садики, домашнее обучение, наказания. Каждая сторона совершенно уверена в своей правоте. Снова и снова, оттачивая мастерство пассивной агрессии, идут Великие Мамские Войны 21 века.

Gossiping Cartoon Vintage Girls
Gossiping Cartoon Vintage Girls

Внесу свой вклад в построение Мира в мире.

Предложение 1: Поменять норму языка.

Каждый раз, когда речь идет о мамских темах, перестать их называть мамскими, а начать называть “родительскими”. Везде, где на автомате мы говорим “мама” – начать говорить “мама или папа”, кроме случаев, когда папа физически не в состоянии эту функцию выполнить. Язык – живая штука, и так меняются нормы языка, и меняются нормы мышления.

 

Предложение 2:

Спорить на холиварные темы в согласованных шкалах “эффекта”, “частоты”, “возможности” и “объекта”.

  1. Шкала частоты (всегда, часто, иногда, изредка, в исключительных случаях, никогда);
  2. Шкала эффекта (смертельно, опасно, вредно, бесполезно, неприятно, нейтрально, приятно, полезно, необходимо, обязательно)
  3. Шкала возможности (невозможно, возможно)
  4. Шкала объекта (для ребенка, для семьи, для окружающих). Ведь ребенок не живет в вакууме, а только в среде семьи, и поэтому говорить только о нем – некорректно.

Будем честны в отражении частоты, возможности и эффекта всех холиварных тем:

“Садики часто бывают возможны для ребенка, иногда приятны для ребенка,  и полезны для семьи. Иногда садики бесполезны для ребенка,  и в исключительных случаях могут быть вредны для ребенка, но часто отсутствие садика невозможно.”

“Грудное вскармливание на людях часто приятно для ребенка и мамы, и иногда необходимо для ребенка и мамы, но изредка бывает неприятно для окружающих”.

“Прививки часто полезны для ребенка и для семьи, и иногда необходимы для окружающих, но в исключительных случаях могут быть опасны и даже смертельны для ребенка. Отсутствие прививок часто может быть полезным для ребенка, в исключительных случаях может быть опасным и даже смертельным для ребенка, но при этом вредно для окружающих.”

“Искусственное вскармливание часто возможно для ребенка, и часто возможно и приятно для семьи. Грудное вскармливание всегда полезно для ребенка, но иногда невозможно для семьи.”

“Совместный сон часто полезен для ребенка и для мамы, и иногда вреден для мамы, и иногда невозможен для мамы. Раздельный сон иногда вреден для ребенка, часто нейтрален для ребенка, иногда необходим для мамы.

Споры отсылать к выяснению статистических погрешностей “иногда” vs. “в исключительных случаях”, пусть там бьются за доли процентов.

Предложение 3:

Для всех, пропавших в гонке за звание “радивой матери”, ввести официальные награды. Причем они должны быть такие прям помпезные,  золотые эполеты на фоне белоснежного мундира,  и ордена, ордена. Предлагаю на каждый вброс “девочки какой кошмар вчера тупая мамаша выгуливала ребенка в соплях опять”, не вступая в прения, сразу награждать передовика 8-й медалью “я лучшая мать”, звездочки ему на погоны уровня генералиссимуса, и почетная грамота подписанная Мизулиной. Потребность в торжестве проще удовлетворить проактивно, мне кажется. Пусть носят.

Предложение 4: 

Сделать волонтерскую программу спонсорства социальных перемен для социально активных граждан. Таргетинг в соц. сетях и все такое. Ключевые слова “мамаша”, “гв – это самое лучшее для вашего ребенка” – только высказался в формате, как тебе десяток петиций на подпись, сбор подписей, участие в пикете местным властям. Энергию же грех не использовать во благо. А так глядишь, сторонница ГВ вместо очередного “вы просто ленитесь дать лучшее своему ребенку” добьется организации материнских комнат на предприятиях, или бесплатную аренду молокоотсосов работающим мамам.

Предложение 5:

Ввести в курс уроков по беременности и родам следующее обязательное упражнение.

Глубокий вдох. Медленный, глубокий выдох. Сказать “Я вас поддержу. Мы все через это проходим. Вам бывает очень трудно, но Вы самая лучшая мама для своего ребенка”. И зубрить. И зубрить. Чтобы от зубов отскакивало именно это, а не “зачем вообще такие детей рожают”.

У меня все.

 

Как думают дети

Я не психолог, и ниже написанное – просто мое видение. Это не теория, я не могу ее защитить, и ничего про это не читала, просто мне так видится.

Про то, как видят мир дети, и что из этого вытекает.

Мне кажется, что когда ребенок совсем маленький, весь мир для него – это такой странный цветной узор, картина абстракциониста, ведь он совсем ничего не знает, что это большое темное пятно – это шкаф, и он отдельно от белого пятна, стены, и он стоит, и открывается, и производит шум, и он неживой. Мне кажется, перед ними течет этакая матрица из звуков, цветов, запахов, и по мере роста, наблюдая, они начинают отделять лица он не-лиц, а потом вдруг обнаруживают, что лицо и руки, которые к ним прилетают – это вместе мама, а потом, что мама может уйти, и она еще больше и у нее есть еще куча всего.

Я помню момент, когда мой сын начал замечать, что я переодеваюсь, то есть он впервые отделил одежду от меня – показывал пальцем и смеялся над новыми платьями. А потом вдруг осознал колготки и расплакался – потому что у мамы вдруг изчезли привычные части тела и появились вместо них новые, а маленькие дети боятся перемен, и мне пришлось снимать и надевать колготки, чтобы он понял – что они – это тоже такая отдельная штука.

И так во всем. Время начинается распадаться на спать и не спать, потом на день и ночь, потом на еще на кусочки поменьше, и общие понятия “есть” постепенно делятся на кусочки, и появляются завтраки, в которые едят кашу и тосты, и обеды, в которых еда распадается на первое, второе и третье, и так далее, пока весь мир не разложится на понятные кусочки лего.

Так к чему я это. Для меня понимание этого восприятия делает максимально понятным большинство “капризов” и прочих нелогичных требований. Мне кажется, что ребенок видит ситуацию в целом, как такую целостную инстаграммку, картинку. Знаете, как у нас бывает – вот если вспомнить собственное сильное впечатление – как в нем важны детали! Вот например я помню как пустила лошадь в галоп по берегу моря, помню до сих пор, и в этой картинке есть все – и серый цвет неба, и шум шторма, и запах лошадиного пота, и взрывающая сердце радость полета и свободы. И если бы я еще раз оказалась в такой ситуации, и мне бы предложили ехать не на лошади, а на осле? Или вместо шторма сделать жару и штиль? Вот мне почему-то кажется, что все мелкие ситуации для детей – гораздо более эмоционально насыщены, чем думаем мы, и они так же целостны и неотделимы. И если мы когда-то впервые сказали малышу “это – твоя новая чашка” то вот эта синяя чашка, и голос мамы, и гордость, которую он испытал, именно новизна какой-то этой эмоции – у него сложилось в этот отпечаток. И он снова и снова хочет пережить эту новизну гордости, или чего-то еще, чего он, маленький, впервые пережил в какой-то момент с этой синей чашкой, а мы ему говорим “да какая тебя разница, пей из желтой”. НЕТ! Гордость, самостоятельность, первые осознанные ощущения “я пью сам”, ощущения бортика пластмассы на губах, ручки чашки в руках, сока в ней – все это ОБЯЗАТЕЛЬНО, а мы говорим – “желтая”, а мы говорим – “какая разница”.

Или про время. Вот сидит он катает машинки, я говорю “пойдем ложитсья, пора спать”, он кричит “нееет, не хочуу”. И я, глупая, занудно объясняю, что спать нужно. Но он не против спать, он против того, чтобы я разрушала что-то важное и здоровское, что происходило в этот момент. Он говорит “нет” отказу от радости катания машинки, всей этой радости тяжеленькой красной машинки в руки, как у нее колесики поворачиваются об ковер, интересно, и он сам их поворачивает и так, и сяк” а тут мама пришла и говорит “прекрати радость”. Нет, мама, конечно, так не говорит, мама говорит “пойдем спать”, но по сути мама говорит “прекрати радость”. И если мама скажет “бери машинку с собой, пойдем наверх”, то он с радостью пойдет, потому что он не против спать, он против – отдать машинку.

photo-1457219097239-95601d370211

Знаете, как часто я прокалывалась на ерунде, пока не научилась об этом думать?

– Тесса, хочешь яблоко?

– Нет.

– Ты же хотела?

– Нет.

И тут ты понимаешь, что в друх руках у нее новые пупсики и яблоко – это не яблоко. Яблоко = в руке не будет пупсика. Поэтому я научилась смотреть на эти вещи и говорить “ты можешь положить пупсика в карман и поесть пока яблоко, а он в кармашке посидит”. Я придумываю для нее новую интересную инстаграммку “я ем яблоко и пупсик у меня в кармашке”, она уже предчувствует это новое ощущение – и самой положить его в кармашек, и чувствовать его через ткань платья, и знать, что он там, и думать, как он там, как в домике, и еще есть яблоко”. И она подпрыгивает легонько от радости и говорит “да, да!”, и кладет пупсика в кармашек, и берет яблоко, которое секунду назад не хотела.

Разве это хуже, чем галоп на лошади по берегу штормящего моря?

Я даже не могу передать, какое количество конфликтов не состоялось просто потому, что я постаралась увидеть ту “инстаграммку”, в которой ребенок сейчас, и постараться ее спасти для него, или предложить новую.

Все наши самые сильные, самые яркие воспоминания – это воспоминания сильной эмоции – радости, свободы, силы, легкости, печали, одиночества, власти, преданности, предательства, стыда, счастья. Для ребенка каждая новизна освоения мира – это сильная эмоция, такая же сильная. Если видеть, как проживают их дети в выборе чашки одного цвета или бутербродов только треугольничком – можно научиться их узнавать и уважать. А если уважаешь – то сможешь догадаться, что на улицу не хочется, потому что под лестницей в прошлый раз напугала паутина, а не потому, что он вдруг разлюбил гулять, он просто не хочет еще раз пройти мимо паутины и еще раз пережить этот страх,  Что из гостей нужно уйти, потому что все в платьях, а она одна в джинсах, и надо решать проблему, как стать принцессой в джинсах, ведь все девочки как принцессы, а не взрослую глупость “ну пойдем, что ты как маленькая, будет же интересно”, и в туалет не хочу, потому что фен для рук шумит страшно, а не потому, что не хочется, и хочу взрослую вилку, потому что когда она в прошлый раз ела взрослой вилкой, мама посмотрела любящими глазами и засмеялась. И нужны любящие глаза, а не вилка. Но она еще этого не знает, она еще не отделила любящие глаза от вилки. Поэтому нужна вилка.

И нам надо про вилку догадаться.

И надо эту вилку дать.

Старая запись: Я сказал, рассекая волну.

Когда ребенок обижен и плачет, весь такой разнесчастный, он обычно говорит что-то вроде “весь мир меня не любит”, “никто на свете меня не жалеет”. И мы обычно гладим его по голове и говорим “ну ты что, но мы же тебя любим, ну ты наш мальчик любимый”, и он потихоньку успокаивается. Это не он – глупый и преувеличивает. Это мы = его мир. Он как раз говорит то, что он чувствует – его не любит и не жалеет весь его мир. Как если бы от нас отвернулись разом ВСЕ друзья и близкие, люди на улице отводили бы глаза и проходили мимо, а соседи и знакомые кричали вслед “я тебе говорила!” – и мы бы метались по такому огромному, чужому, холодному миру, без дома и места, и нигде бы не было утешения. Нигде. Вот так он чувствует, когда мы кричим, а он плачет “весь мир меня не любит”. А мы говорим “не выдумывай”. Он не выдумывает.

Данилыч перед укладкой вопит и бегает, как павиан, и не слышит моих окриков и призывов. Останавливаю его, беру за плечи, смотрю в глаза и говорю самым серьезным и злым голосом: “Если ты сейчас же не пойдешь в комнату, я буду ругаться уже серьезно!”. Он 5 секунд внимательно изучает мое лицо, а потом говорит с улыбкой:

– Да не, не будешь.

Растут.

Что-то меня этот стих на английском пробрал до слез: сколько в нем всего сразу сказано. Вспомнила молодость, перевод конечно сырой совсем, но хоть как-то. Оригинал конечно потрясающ:
У. Стаффорд “С Китом, 7 лет, на пляже”
Мы полезли к вершине обрыва
Посмотреть на бешенство моря,
Море сегодня в ударе
И нам не стоит плошать.
Волны бросались на скалы
Пенными языками шторма.
Кит заглянул мне в глаза,
Моего ответа ища.
Стоя на этом обрыве,
Что я отвечу ребенку
Про эту яростное это море,
Про холодную, шквальную мглу?
«А ты долго продержишься, папа?
Сможешь выплыть в таком шторме?»
«Сколько бы ни было нужно»,
Я сказал, рассекая волну.

Я иногда наблюдаю за детским мельтешением, и поражаюсь, какое количество совершенно лишних движений, они делают. За то время, что я достала зубную щетку и выдавила на нее пасту, он три раза с воплями проскакал с одного коврика на другой, упал, заплакал, передумал, подскочил к зеркалу, схватил зубную щетку, уронил ее, скорчил рожу, поднял, заглянул в зеркало, слазил на подоконник, спрыгнул с подоконника, четыре раза вывернулся, и все это время я с терпением опытного бойца держала перед ним зубную щетку с пастой, и в нужный момент таки сунула в руку, чтобы запустить программу чистки зубов: в десятью вихляниями, тремя вопросами, дюжиной открывания и закрывания крана, воплей про горячую и холодную воду… и и так далее.

А потом я поняла, что мы – часовой механизм.

Они маленькие шестеренки, они вращаются с нечеловеческой скоростью, а я большая, опытная и мудрая, я кручусь медленно и спокойно.

И если я пытаюсь подстроиться под них, пытаясь ответить на одновременные четыре перекрикивающих друг друга вопроса, заплести косичку и починить лего одновременно с накладыванием супа – я выбиваюсь из своего ритма, выдыхаюсь, теряю себя.

Если я пытаюсь подстроить их – они тоскуют, скучают и ломаются.

Выход – найти ритм. Как в беге – 4 шага вдох, четыре шага выдох.

На каком-то интуитивном уровне словить их ритм, потом ощутить свой, и найти такой, в которых их маленькие зубчики как раз раз в четыре удара сердца соединяются с моими крепкими и медленными.

– Мама-смотри-мама-нет-иди сюда-Данила-не-переибивай-сама-не-лезь-мама-он-меня-достает-мама-смотри-мама-можно мне молока…

– Привет, дети.

– Мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама

– Ну пошли.

Счастье – это когда тебя понимают

Споры “заставлять – не заставлять-а если заставлять, то насколько” в общем из той же серии, что и “запрещать – не запрещать”, “хвалить – не хвалить”, “наказывать – не наказывать”, “потакать – не потакать”.

Объединяет их то, что ребенку отводится роль этакого болванчика с кнопочками, которые можно нажимать в разных комбинациях. У ребенка нет стратегического мышления, ему не хватает опыта для оценки, он не видит перспективы, он не готов нести ответственность – поэтому родитель должен провести некоторые воспитательные действия, дабы направить этого болванчика в нужном направлении, с таблицей умножение в мозгах, скрипкой под мышкой и в шапке.

Дело даже не в том, что у нас неверные комбинации. Что “ты же любишь бабушку” двухлетке, “хватит плакать” трехлетке, или “без английского не найдешь работы” семилетке имеют столько же смысла, сколько “не надо ходить ногами по столу” коту. С котом мы хотя бы догадываемся, что он живет по иным законам, мы научаемся считывать гнев по ритму хвоста и страх по шерсти дыбом. Коту мы хотя бы даем мысленное право жить в иных категориях эмоций, решений.

Дело в том, что пока мы воспитываем, мы не видим. Мы не пытаемся ПОНЯТЬ, мы видим только негодное поведение болванчика и правим его в меру своей начитанности. Мы лечим анализы. Вчера устроила вечернее втирание про необходимость закончить музыкальную школу, сегодня пошел. Согласился. А чего он согласился? Может правда понял? А может проклял и решил дотерпеть и никогда больше? А хрен его знает, какая разница, анализы хорошие.

photo-1446476012059-4f9c278d54d5

– Я больше не пойду на танцы!

и вот здесь нажать на стоп уже готовым, рвущимся из-под пальцев комбинациям кнопок “как, ты же их так любишь!?”, “ну мы же их оплатили!”, “это все от лени, без труда ничего не получится”, “ты все готова бросить на полпути”, “ты же хотела научиться? надо трудиться!”, “даже слушать не желаю, пошла быстро!”, “а что ты думала будет легко?!” – остановить реактивный воспитательный вброс и побыть Шерлоком Холмсом.

Что за этим стоит? Попробовать, внимательно приглядываясь, выдвинуть версии… Я говорю, и вглядываюсь в ее лицо, жду знака, что угадала…

– Тебе не нравится учитель. – мотает головой – Тебе трудно. – Тебе туфли натирают. – Ты устала на последнем занятии.  – На тебя учитель накричал. – Тебе не дали роль.

И тут ее прорывает, со слезами – “все роли дали только одним девочкам, а я забыла купальник, а они стояли и смеялись, и когда я уходила смеялись” – вся обида и маленькое детское унижение выходит в с этими слезами…

– Знаешь малыш, есть и будут еще много много людей, которые посмеются, обзовут, чтобы сбить тебя. Я знаю, как ты любишь танцы. Не позволяй им забрать это от тебя. Не позволяй им отобрать твою любовь, со всем их идиотским смехом, это твое – защищай его от них, от их смеха и подколок, не давай им сбить тебя. Я с тобой. Хочешь, я так их сегодня высмею, что они будут все красные?

– Не надо, мам. Пошли, а то опоздаем.

Данила, укладываться не хотел, бегал, хулиганил, наконец уже вроде в кровати.

– Мама, я хочу лимонада.

– Какой лимонад, ты уже зубы почистил.

– Я хочу лимонада! Я не буду спать, если ты не дашь мне лимонада!

– Выпей воды.

– Я не хочу воды, я хочу лимонада!!

Тут тоже очень соблазнительно пуститься в тяжкие “от лимонада портятся зубы, а у тебя достаточно дырок”, “ты уже почистил зубы, что за ерунда, ты знаешь правила”, “ты прекрасно знаешь, мы не пьем лимонад на ночь”, “что тебя за муха укусила”, “покомандуй мне еще!”.

Стоп. Что это? Что ему ударился сегодня этот лимонад? Почему в нем столько ярости?

Сажусь рядом, говорю серьезно:  Ты очень-очень хочешь лимонада? – кивает. – Тебе важно, чтобы я тебе его дала. – кивает. Ты хочешь, чтобы я тебя послушалась?

И его прорывает: “Ты никогда меня не слушаешь! Все по-твоему! Все как ты говоришь!!!”

– А ты хочешь, чтобы хоть раз было вот так как ты сказал.

– Да!!!

– Давай я сейчас дам тебе воды, а завтра мы с тобой ведь собирались с утра играть дома – так вот будет все так, как ты скажешь.

– И можно кока-колу на завтра попить?

– Можно.

– И можно с утра поиграть на айпаде?

– Ага.

– И что, вот прямо что я скажу, ты и сделаешь? Даже купишь мне надувного крокодила в Амазоне?

– Куплю. Завтра будет особенное утро. Я знаю, тебе тяжело, ты растешь, а мы, родители все решаем. Так мир устроен. А тебе хочется быть главным. Но завтра будет другой день, до обеда. Договорились?

– Да! Да! Да!

Спит. Без лимонада. И крокодил был не нужен, и печенье на завтра не потребовано. Нужно было, чтобы поняли.

На память перечислю десятки таких открытий. Не хочет в школу, потому что вчера накричал учитель. И нужно послушать, обсудить и поддержать. Не хочет на музыку, потому что думает, что забыла последнюю пьесу. И нужно найти время порепетировать до занятия. Не хочет на занятие, потому что стесняется, что дырка на носке. Не хочет делать домашнее задание, потому что потеряла задание. Не хочет ужинать, потому что не хочет оставить открытым компьютер. Не хочет в парк, потому в прошлый раз там напугала собака. Не хочет в парк, потому что в прошлый раз подружка пришла с новым велосипедом. Не хочет яблоко, потому что в руке лего, и класть его не хочется. Не хочет в туалет, потому что в туалете паутина. Не хочет идти переодеваться, потому что боится темной лестницы. Не хочет чистить зубы, потому что в прошлый раз вода была холодная и ломило. Не хочет чистить зубы, потому что хочется где-то себя отстоять. Не хочет чистить зубы, потому что после этого не выпросишь печенье. Не хочет чистить зубы, потому что потом положат в постель и спать, а он хочет остаться лежать головой на плече у мамы, пригревшись, и слушать книжку. Не хочет чистить зубы, потому что хочется продлить сегодня.

Труд родителя не в том, чтобы принять на себя мучительное бремя насильника воли.

А в том, чтобы понять.

Понять, услышать, увидеть этот мир, ребенкин мир, в его логике, смысле, эмоциях. И когда ты понимаешь, что дело в паутине, в одиночестве, в обиде на подружку, в резком окрике, в темной лестнице, в слишком громкой музыке – когда ты понимаешь, что нет лени, капризов, упрямства – а есть просто другой человек с другой картиной мира и другой логикой – то и воспитывать не приходится. Можно просто убрать паука, включить свет, положить под кровать пластмассовый меч для защиты от чудовищ и вместе придумать едкий ответ вредным девчонкам.

А там, глядишь, и со скрипкой сладится. Все легче, когда тебя понимают.

Со мной так можно и нужно

Одну вещь заметила: каждый раз, когда я пишу что-то по теме принятия решений ребенка, я всегда получаю с десяток комментариев “вот меня не заставили в детстве, и я жалею”.

Вон и муж собственный говорит “вот не заставили меня в детстве английским заниматься, я его и не знаю”. При этом его заставляли заниматься скрипкой, к которой он не притрагивается, и тоже вроде все правильно.

И я всегда просто проходила мимо таких комментариев, так,  просто один из вариантов “в моей смерти прошу винить Клаву К.”, переложение ответственности на родителей и все такое обычное.

А сейчас я решила вдуматься.

Вот взрослый человек, которого  не заставили заниматься скрипкой. Он не хотел, и его не заставили. Он жалеет.

Вот ребенок, который не хочет заниматься скрипкой. Вот стоит девочка лет так, например, 8, и не хочет. Какое оно, это нехотение?

Вот она стоит у рояля, а учитель делает неприятное лицо и ей выговаривает. И ей хочется расплакаться, и стыдно, и она краснеет до корней волос, давится голосом и молчит. Вот ее подушечки пальцев на струнах. Измятые, больно. Вот плечо, оно устало. Рука, затекла. Вот мама, кладет трубку, говорила с учителем, сердитая, чужая, ругается, от этого хочется не быть. Вот солнце за окном, и крики, и подружки качаются на качелях, а она стоит и пилит. Вот эти однообразные, скучные звуки. Вот кролик нарисованный, секретик ее, со вчерашней ночи, который ждет ее в спальне, чтобы дорисовать и пошептаться, но ей нельзя. Вот ноты, черными букашками в глазах, разбегаются, в сердце тяжело – она опять не помнит – “почему ты не помнишь, ты что, ОПЯТЬ забыла?!” – и букашки нот расплываются в набегающих слезах, и она молча пилит и ждет конца урока. Она не хочет играть на скрипке.

Ее нужно было заставить. Как это, когда заставляют? На что это похоже?

Может быть на ложку, ложку с противной холодной сопливой капустой из щей, соленой от слез, которую, давясь, глотаешь под крик “а ну-ка доела немедленно!!”.

Может быть на бетонную плиту на ссутулившихся плечах, когда стоишь под криком “проси прощения, или я с тобой не разговариваю!!” на сбивающееся дыхание, на стыд, с которым выдавливаешь ненавистное “я больше не буду”?

Может быть на звон в голове от захлопнутой двери, на душащие слезы, на жар из глаз, когда убегаешь в комнату и бьешь кулаками по кровати, рыдая и кусая подушку, только что бы не доставить им удовольствия, а потом, сломанный и смирившийся, идешь и моешь этот чертов пол, без которого не выпустят гулять.

Может быть на все клятвы отомстить, когда лишили дня рождения из-за вранья про двойку на контрольной? Может быть на все фантазии как ты умер, и тут-то они и поняли, какими слепыми, глухими и глупыми были, как не любили и не понимали, и ты такой мертвый и трагический, и только в мечтах они вдруг сказали “боже мой! это же мой ребенок! что же я делаю!?”.

 

И вот стоит этот оставшийся в прошлом ребенок и не хочет заниматься скрипкой. И вот стоит эта оставшаяся в прошлом мама и “заставляет”. Кричит. Обвиняет. Шантажирует. Унижает. Винит. Требует. Обзывает. Давит. Насилует.

photo-1423278220277-c63a9688ec90

И вот современный взрослый человек вспоминает и жалеет, что так с тем ребенком, им-ребенком, не поступили. Что он не пережил унижения, стыда, ярости, обиды. Что его не ломали, не насиловали. Что надо было, ведь были вещи поважнее того ребенка, скрипка там, или английский.

Потому что… тот ребенок этого заслуживал? был ленивой, тупой скотиной? не понимал своего счастья? не знал, чего он хочет? с ним так было можно и нужно?

Как так, что в мире оказался ребенок, пусть далеко в прошлом, с которым так можно и нужно? Как так, что взрослый верит, что с ним так было можно и нужно?

Кто вам об этом сказал?

 

Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

“Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?”. “Как Саша с детьми, достаточно занимается?”, “А у тебя работа хорошая?”, “А начальник хороший?”, “А платят нормально?”, “А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?”, “А Сашина диета – это нормально?”, “А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?”.

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории “достаточно”.  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения “правильно” или “плохо”, я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так – такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на “она дура”, “он молодец”, “они все козлы”. Убрался в комнате – хороший мальчик. Стукнул сестру – плохой.

На поверхности – так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель “Они там все с ума посходили. Полыхаев” спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок – это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля – все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума – он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка – это язык чувств, и ответ, который ищут дети – это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка – это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия “я” – “я вижу”, “я понимаю”, “я чувствую боль”, “мне одиноко”, “мне больно”, “мне обидно”, “я счастлив”, “я рад”, “я запутался”, “мне стыдно” – и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка – это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом “а это вообще нормально?”.

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, “нуну, соберись, война, не такое терпели”. Да, в стрессе выживания мы отключаем многое – перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками “забей”, “не нагнетай”, “ерунда”. Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок “как маленький”, “воображала”, “хороший мальчик”, “ненормальный” – то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать – так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка – это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций – а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: “меня никто не понимает”, “хочется на ручки”, “просто хочется, чтобы обняли”.

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой “он просто маленький и глупый” куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан – сломан.

 

 

Родителям

Мои родители не признают терапию. “Зачем это”, – говорит мама, – “вываливать личное? Ну, если тебе помогает, ладно, сейчас это модно”.
Но именно в общении с психологом, именно классическое терапевтическое признание своего права на обиды на родителей (а не обесценивание как “подросткового поведения”), привело к тому самому осознанию, которое нельзя получить волевым усилием, а именно – скольким же я им обязана. Запрет чувствовать негатив (хорошая мудрая дочь должна) запрещает чувствовать вообще. Право чувствовать негатив постепенно приводит к тому, что появляются чувства, и вот так, в 40 лет, я вдруг осознала, что:
photo-1451471016731-e963a8588be8
 
– Мой папа, наверное, был феминистом. Я росла, не получая от самого значимого мужчины багажа в виде обязанности выйти замуж, нарожать детей, быть хорошей девочкой и приятно выглядеть. Я никогда в жизни не слышала от него анекдотов про “баб” или “блондинок”, или каких-либо вообще замечаний, заставивших бы меня усомниться, что я не могу, или не имею права.
 
– Меня не заставляли ничем заниматься. Меня не сдали в музыкальную школу, не заставляли криками что-то там сделать или сдать. Я совершенно не помню, чтобы мои дневники или домашние задания контролировали. Я помню, как просила помощи, и как мне помогали с математикой или геометрией, помню, как мама засыпала, штопая носок, пока я рассказывала ей подряд все билеты экзамена по биологии, потому что мне нужен был слушатель, а не потому, что они волновались, что я не сдам. Но в остальном я была сама. Я увлекалась тем, чем увлекалась, жила в мире этих увлечений и фантазий, и научилась там всему – думать, справляться, доводить до конца. Меня никто к этому не принуждал. Во мне не взращивали криками и виной “чувство ответственности”, оно появилось само.
 
– Иногда я поступаю, “как получается”, кричу на детей, или виню их. Переживаю об этом, где могу, исправляюсь, но не всегда. И я уверена, что лет через 5-10 я выслушаю многое про то, “что это ты во всем виновата”, “ты никогда меня не любила” и все такое больное. И я готовлюсь, внутренне готовлюсь. Раньше мне казалось, что надо это просто признать и принять, и попросить прощения за все, где я не справилась. Но я одновременно понимаю, каких внутренних сил мне стоил рывок с моей стартовой позиции до того уровня родительства, на который я вышла. И я не хочу обесценивать этот свой внутренний труд тоже, принимая обиду ребенка.
Я долго обижалась, почему мои родители не каются и не посыпают голову пеплом на мои обвинения. А теперь я увидела ее, эту эстафету. Они совершили такой гигантский рывок. Мой отец родился в тюрьме, мама рассказывала, что бабушка ее поколачивала. Дети войны, со всеми травмами и анамнезами, на фоне своего времени и своей эпохи они были подвижниками, они поступали вопреки нормам и согласно тому, во что верили, они дали нам свободу, в том числе и свободу обижаться и отвергать. Многие ли из нас могут похвастаться свободой отвергнуть родителей и не заплатить за это сполна? А они остались со мной, несмотря на 30 лет обид.
 
Это не к тому, что все было идеально. Да и я не идеальный родитель.
Я хочу сказать, что я вдруг увидела, сколько мужества, сколько убежденности и веры нужно, чтобы дать своему ребенку право сбыться, даже если он в процессе отвергает тебя, и позволить ему это ради уважения к его пути, как бы больно это ни было.
Я хочу сказать, что я увидела обратную сторону родительской “клятвы верности” – дать, и не вымогать взамен признания и благодарности.
 
Мама и папа. если вы это читаете – я вас люблю. И теперь – вижу.
Спасибо вам.

Прививочная тема

Я часто читаю выражение “ребенку надо прививать”. Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, широкий кругозор и социально-приемлемые модели поведения.

Вообще термин “прививать” употребляют или в медицине, говоря о заселении организма легкой формой убивающих бактерий с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки чужого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот, ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова, и постараюсь определить иначе.

Так вот, про “привить любовь к чтению”. Прежде всего сама идея прививания любви  абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, 2 часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность, и далее ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом, и иногда находят любовь. Поэтому широта картины мира, той самой “среды” так важна – но она важна не в качестве “насаждения”, а в качестве свободного доступа, ящика из игрушек, в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе. Есть масса примеров, когда ребенку “прививали” любовь к музыке, и он ненавидит музыку, а есть – когда любит, а есть, когда не прививали – а он любит, или не прививали, и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не из прививания, а из чего-то совсем другого.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив, и я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без нашего активного вмешательства. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности – и не только потребности “стать образованным и всесторонне развитым человеком”. Вообще-то такой потребности у него и нет, это потребность родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

pexels-photo-38471-large

Второй большой пласт прививок – это привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые скорее на автопилоте. Привычка чистить зубы, привычка вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании  я тут не вижу, как любой автоматизм привычка закладывается простым повторением действий, и достаточно просто делать это в семье, чтобы это стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие в уровень борьбы за права личности и награждает ее тем самым всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь – просто делать. 18 лет – более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третий большой пласт “прививок” – это личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, эмпатия. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он проявляет первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки эмпатии – когда плачет над грустным мультиком. Здесь вообще “прививать” и “насаждать” бесполезно, все – что нужно, это давать ему возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не населяя это поле виной и страхом, и самое главное – демонстрировать пример, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и эмпатией. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы “прививать” ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать и дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любиться, а не то, что по-нашему мнению он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу, скорости пути, и не путать привычки и чувства. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это “непричинение добра” зачастую сложнее и страшнее, особенно когда мы совершенно не доверяем, что без нашего активного вмешательства из него выйдет что-то стоящее. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

Право на злость

Бывает так, что ребенок как будто специально нарывается. Я уж и терплю, и границы обозначаю, и предупреждаю, и активно слушаю, и принимаю – а все не в коня корм, он как будто нарочно вызывающ и зол.

Мне видится, что он это делает  не потому, чтобы нам насолить, а потому, что ему нужен выход. Ему бы сесть и поплакать, а он почему-то не может, и “лезет на рожон”, чтобы в результате ссоры все-таки расплакаться и выпустить из себя.

Это значит для меня, что в предыдущих отказах я струсила и заиграла-отвлекла, и у ребенка осталось гаденькое чувство, что что-то не так, но что – он понять не может, я его эмоционально обманула, и ему как будто хочется зацепиться за что-то, а он проскальзывает на моей увертливости и заглаживании, и “ищет поводы”, и “нарывается”.

Я внимательно наблюдаю за собой. Встала я, допустим, не выспавшаяся, в зеркало в себе не понравилась, план дня меня не устроил, ну, еще с десяток мелких раздражений, которые девать-то некуда, а изнутри травят. И я буквально наблюдаю, как внутри все мечется под желанием просто сесть и разреветься. Но “сесть и разреветься” мне лично сложно, поэтому проглотив очередной комок и заклеймив себя за нюни, я иду рычать на всех. На мужа, немного на детей. Подлый муж, вместо того, чтобы вступить со мной в честно требуемый конфликт, пытается успокоить, обнять и умаслить, отчего злой огонь разгорался еще больше. И вот я так ярко увидела это:  как мне нужна эта несчастная ссора из-за какой-то ерунды, чтобы рявкнуть, получить в ответ, и расплакаться от обиды и жалости к себе.

Я смотрю на детей и чувствую, как в эти моменты их невыносимости им просто плохо изнутри, и так хочется пожалеть себя, а им нельзя, мы же учим их не быть нюнями. Мы на каждую фразу: “Мамаааа, я не могуууу” говорим: “Ты можешь, ты сильный”. Он сильный, он может, у него нет права на жалость к себе, поэтому он дерзит, нарывается и невыносим. Чтобы мы рявкнули, отчитали, сорвались, и ему наконец разрешено было заплакать и попроситься на ручки и запричитать “меня никто не любиииит”.

Мой опыт говорит, что все значимое получается только через долю фанатизма и отсутствие жалости к себе. И вот такой мир.

Мы не можем избежать злости и раздражения, потому, что мир никогда не соответствует нашим ожиданиям, а мы не можем не иметь ожиданий.

Мы не можем не накапливать это, потому что не всегда можем тут же выплеснуть.

И мы не можем жалеть себя постоянно, чтобы злость сбрасывать, потому что не выживем. А значит агрессия – неизбежна.

Агрессия, или “выход через злость” – это просто слезы тех, кто не умеет плакать.

photo-1451471016731-e963a8588be8

Поэтому когда ребенок трудный, я себе говорю “не трусь, это надо пройти”, и иду в прямое лобовое “нет”, жертвуя правом быть хорошей.  Потом глажу по спинке, пока он ругается и вопит, и сразу видно, насколько ему легче стало. Поэтому я так не люблю техники увода и отвлекания. Из-за того “осадочка”, который в детях остается.

Тесса на своей белой доске в комнате написала вчера: “Ты самая лучшая и добрая мама на свете. Ты меня много обнимаешь.” Я прям прослезилась, ибо она у нас девушка серьезная и на нежность и приятные слова – скупая. А сегодня рявкнула на них с утра, потому что опаздывали и не собирались, Тесса вошла, долго в упор меня смотрела, а потом сказала твердо: “Мама, если ты злишься, ты можешь пойти и посмотреть, что у меня на доске написано”. 

Такой парадоксальный круг: целостность и мир в душе приходит тогда, когда позволяешь злость агрессию, а не когда бегаешь от нее. Право на злость дает другому право на злость без вины в нагрузку, исцеляет нас от накопленной желчи и обиды. Исцеленные, мы становимся сильнее и способны выдержать злость другого, не пытаясь ее заткнуть или обесценить. Тем самым исцеляя его.

И тут возникает закономерный вопрос: а что, если не можешь выдержать? Как не раниться? И мне кажется единственный ответ – это вектор. Это либо “мы” лечим друг друга, мы вместе, мы за-одно, либо мы каждый защищаемся, мы против, каждый за себя. Мы либо в спирали вниз, к разьединению и закрытости, пусть даже из лучших побуждений, или в спирали вверх, к близости, к единству, к любви.

Малыш, ты сможешь!

Есть распространенное и повсеместно используемое выражение “проверять границы”, оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное – для чего. “Он просто проверяет границы” – это такое избитое оправдание, что эти некие “границы”, нужно провести чертой пожирнее, чтобы неповадно было. Какие, да и нужно ли – никто не спрашивает.

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса 3 лет. И даже не в период “ужасных двухлеток”. А с самого первого дня. Что тут говорить – мы сами до сих пор проверяем границы: “А ну как на этот раз это Он? А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет? А смогу ли я? А прогнется ли этот мир под нас?” Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать – можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на стойкость на этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножках? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: “Малыш, ты сможешь!”. И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку и размазывая кашу по щекам, и упрямым “Я сам!”, стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились, и говорили на разлитый суп “Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем – но ты же сам, сам ешь!”, И не показывали, как перемываем за него полы – мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал – что он сильный мальчик, и со всем справится.

Нет для ребенка сильнее послания, чем: “Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой”.

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов, нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы, и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы – потребность покорять мир, и потребность быть принятым и любимым.

А потом вдруг вместо умилительного освоения самостоятельного питания или сидения на горшке, ему становится 3 года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

“Нет, я буду делать, как я хочу!” – говорит он в лицо. Или делает в лицо.

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и глупые бихевиористские страхи, ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

hope 086_pe

 

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот – кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением, и не давить силу, а продолжать давать направление.

Когда он “осваивал” конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему “покрутить” что-то другое, и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием его способности понять. И он понимал.

Может быть, вместо “Ах так, тогда …. (не получишь сладкого, лишен мультиков, не пойдешь на праздник, сиди в своей комнате, пока не подумаешь)”, мы сможем в очередной раз остановится и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас, в том числе. И должен покорить, рано или поздно, и мы есть, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для запрета пробовать готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

Может быть, если бы мы сказали: “Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе это, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и так далее), но мне кажется, тебе пришла пора самой решать, сделать ли это” – ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые двигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви – незыблема.

 

Может быть, он проверяет не только: “А если я сделаю запретное, что случится?” – в своей силе исследования мира, но и: “А если я сделаю запретное, мама все еще со мной?”. Она все еще та мама, которая говорила: “Я с тобой, малыш”? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать, в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. “Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить”. Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились, и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.
Когда он кричит в лицо “Я тебя не люблю! Ты плохая!” Очень очень очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала, облитого горячей липкой кашей, или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет “Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно”. И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет, без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.