Салат

Когда я первый раз решила попробовать салат (прим. авт. — в 10 (!) лет), и взяла ложку в рот, количество разных вкусов и текстур во рту was overwhelming (не могу перевести точно, что-то вроде «снесло мне крышу») Я не знала, как со всем этим справиться. А сейчас я перестала замечать, что в салате все разное, теперь это все просто салат, — говорит Тесса, отправляя в рот единственный употребляемый ею салат — зелень, огурцы, редиска, лук. 

Инсайты от чувствительных детей вызывают во мне, посменно, приливы восхищения и раздражения.

Развитие ребенка движется от разбора к синтезу. Они устроены так, что сначала должны рушить пирамидки и разламывать машинки, и только позже приходят к конструкторам и созиданию. 

Они разбирают, чтобы познать каждую отдельную детальку. У них пять форм, десять цветов и шесть эмоций. Количество всего в мире, что им нужно успеть разобрать и понять — огромно, и салат сваливается на них, как на нас простыня текста путаным юридическим языком, как выгулять четверых голодных детей с аллергией в жару в аквапарке — overwhelming. И так же, как мы способны юридический текст прочитать медленно, с выделенными абзацами, и упрощенным языком, точно так же, как способны сначала выковырять орешки из мороженого одного, потом сменить памперс другому, а потом подсадить на горку третьего, им легче справиться сначала с огурцом, потом с редиской, а потом с зеленью. По абзацам. Разделяя какофонию. 

Но мы наметываем глаз, отправляем в архив вкус огурца и юридические термины, и становимся способны к коралловому цвету, постмодернизму, сарказму и творчеству. 
Вырастаем. 
Открываем для себя захватывающий мир синтеза — смешиваем крабы со сливками и грейпфрутом, смешиваем шутки, смешиваем чувства, смешиваем трагедию, радость, боль, тоску, завоевания, торжество, одиночество.

Берем жизнь ложкой, и отправляем ее в рот. 
Теперь это просто салат.

Сепарация по расписанию

Англия способствует сепарации по расписанию. Спрятанная где-то глубоко внутри во мне еврейская мама находит это очень полезным. 

Когда Тессе исполнилось 7 лет, по достижении 3 класса школы, на собрании нам всем, в душе еврейским родителям, дали четкое указание: ребенок с этого года становится самостоятельным. Домашнее задание будет сообщаться ему напрямую. Большая просьба в нем не участвовать и его исполнение не контролировать. Большая просьба давать ребенку самому собирать портфель. И так далее. Если учитель видел, что родитель несет ребенку портфель, он мягко просил ребенка забрать портфель и нести самому. 

Давеча была на собрании по поводу старшей школы ребенка. Ей 11 лет, и очень похожий посыл.

Никакой рассылки родителям расписания больше нет. Ничего вам не дадим, не надо вам. Вообще извините, родители, но вся коммуникация через ребенка. Это он должен быть в курсе, когда у него кружок занятия, экскурсия или родительское собрание, и сам вас позвать. Вы более не узнаете от нас про события в школе, спрашивайте с него. И донести забытую спортивную форму или скрипку тоже нельзя, даже если очень хочется. Ежу понятно, что собирать его портфель или проверять его домашнее задание вы бросили еще лет в 7. Как нет?? Ну вы даете. Немедленно, немедленно прекратите это безобразие.

Ходить ребенку в школу, и быть там вовремя, в правильной форме и с нужным количеством денег на обед — это задача ребенка. Собственно, с 11 лет все, что касается школы — задача ребенка. 

Я не раз слышала, как страдают здесь многие наши студенты, потому что чем старше, тем меньше контроля. Последний класс школы занятия по два урока не каждый день, и всю подготовку к ЕГЭ (A levels) дети тащат на себе сами, самоорганизуясь. Для этого у них список книг и много свободного времени. Посещение лекций в университете тоже никого не волнует. Занятий не много, одна пара в понедельник и две в среду, ожидается совершенно самостоятельная работа. Выпавшие из тисков жесткой российской контролирующей системы дети теряются, уходят в загул, и приходят в себя через несколько месяцев и пары проваленных экзаменов. 

В 18 лет большинство детей уезжают из дома. Это связано с децентрализацией университетов и культурой, в которой в 7 лет ты сам помнишь про домашку, в 11 — про все в школе, а в 18 уезжаешь из дома. Ну потому что негоже взрослому 20 летнему лбу жить с родителями, не принято. 

И моя еврейская мама внутри благодарна системе. 
Кто знает, может и меня накрыло бы в один день, и я бегала бы за ребенком с котлетками и шапочкой. 
А так — партия сказала — она сама. Значит, сама.

Схема-терапия

Мне потому так пришлась ко двору схема терапия, что она отзывается мне структурностью внутренних историй.

Как программные алгоритмы они в нас, как формулы функций. Про то, насколько они разные, понимаешь не сразу. Вот взять Данилыча, в числе прочего, человека-паникера, у которого от любой сложности случается падучая.

Прихожу домой. Поздно. А он пытается поставить себе какую-то дополнительную прогу. А она не становится. И вот он еще не плачет, но голос дрожит. И я сажусь копаться с ним, тоже бьюсь, потом гуглю, и нахожу, что эта прога не работает под винду-десятку. 

А он ждал меня весь день. Звонил пятьсот раз. Ждал вечера. И тут такое. И он, завывая, убегает в комнату, бросается там на кровать и горько плачет. 

А я, уже привыкшая ко всем этим спецэффектам, иду за ним с компом, сажусь рядом, и продолжаю искать решения. 

Отплакав вдоволь, он замечает меня, 

— Что ты делаешь?
— Я ищу решение.
— Там же сказали, не работает под виндоус 10. Не работает! Это бесполезно! Ничего не получится!
(и он снова уходит в страдание, возвращается оттуда через пару минут)

— Что ты делаешь?
— Ищу решение.
— Ты ничего не найдешь!!
— Ну, я пока пробую.
— Ничего не получится!
— Мы этого не знаем.
— Ты теряешь время!
— Это мое время, что хочу с ним, то и делаю.

И тут я нахожу вариант, и молча иду пробовать. Он бежит за мной, причитая, что все бесполезно.

Получасом позже, уже в полночь, я устанавливаю ему эту прогу. Он светится, как шарик на день рождения.

Я, естественно, не упускаю возможности дидактического вмешательства, говорю:

— И какой урок из этого всего, друг мой?
— Не знаю.
— Ну вот смотри, я не сдалась, и нашла решение. А если бы сдалась, не нашла. Знаешь историю про двух лягушек, которые упали в сметану?
— Нет.
— Короче, две лягушки упали в сметану. Одна подумала, что никогда не выберется, перестала биться и утонула. А вторая билась и билась, билась и билась, билась и билась, и когда у нее уже не осталось больше сил, она вдруг почувствовала твердое под ногами. Она ногами сбила масло, и спаслась. Какой урок из этой истории?

— Что лучше сдаться сразу, тогда не придется столько биться?


У меня еще много работы.

Какие они будут, те, кто знали о космосе все уже к десяти?

Мы ждем и ждем, когда подрастут, вот, смотри, четыре звезды и как ковшик — это Большая Медведица, а вот оттуда чуток — и полярная звезда. Сжимаем теплую ладошку в руке, чувствуем себя владычицами мира, и делимся им, щедро, благосклонно.

Вот смотри, если в соду капнуть уксус, как шипит, ого! Это потому что кислота и щелочь, ничего, вот еще подрасти и я тебе расскажу и про свободные электроны, и про натрий-углеводород, а знаешь, что вот снежинка — это кристалл, но как шипит, здорово, да?

А далеко через океан, там Америка, она бывает Южная и Северная, и раньше там жили индейцы, а потом приплыли европейцы, а вот тут видишь как закорючка — там Майами и Диснейлэнд, а вот тут Калифорнию, Голливуд, там все мультики делают.

Открываем, открываем, открываем им миры и космосы. 
А они осваивают быстро, ловко, с хрустом, как орешки за щеку, ловят на лету, снимают с языка, удивляют.

— Мама, а почему эта девочка так поступает? Почему она врет?
— Она не врет, малышка, она фантазирует. Ей очень-очень хочется, чтобы у нее был огромный богатый дом, сто машин, двадцать собак и бассейн и аттракционы. Возможно, ей нечасто можно порадоваться, и она придумывает, как будто у нее такой мир.

— А я на тебя очень злюсь!
— Это ничего, малышка, люди могут чувствовать несколько вещей одновременно. Это называется смешанные чувства. Ты можешь даже меня ненавидеть, но ты все равно одновременно меня любишь. Так у всех, с тобой все хорошо.

— А почему он разозлился, он же был сам во всем виноват?
— Это называется проекция, малышка. Ему просто очень тяжело знать, что он виноват, и его мозг защищается и переносит это чувство на тебя. Проецирует.
— Это потому что у нас есть зеркальные нейроны, малышка.
— Это потому что у тебя сложилась нейронная цепочка, и заякорилась на эту эмоцию, малышка. 
— Это называется горевание, малышка. 
— Это называется границы, малышка.

Я открываю им космос внутренний, с его марианскими впадинами и непокоримыми пиками, как умею. А они осваивают его, щелкая клавишами, как орешками, играючи.

Мы, в свои 20-30-40 узнавшие про депрессии, паттерны, триггеры, проекции, дофамин, зависимости, ПТСР, нейроны, нарциссов, травмы, привязанность, стадии горевания, психологические защиты, копинги, синдромы — открываем для себя свой внутренний мир, как дикие люди, впервые осознающие что гнев богов — всего лишь электрический разряд, а шайтан-машина — набор шестеренок.

Мы глядим этим новым знанием в прошлое, на свои большие и маленькие трагедии, и видим бьющиеся в путах эмоций неосознанные жизни. Мы больше не верим слезам Москвы, и бросаемся диагностировать Гогу и Женю Лукашина, низводить Ретта и насквозь видеть Достоевского.

И делимся, как Большой Медвидицей, как первым сматрфоном.
А они — digital natives, со поисковой строкой гугла во лбу.

— Мам, я бы хотела еще сходить к терапевту. Я боюсь отказать и обидеть, это наверное проявление тревоги и перфекционизма, мне нужны более крепкие границы. Я же все понимаю, а тело все равно чувствует страх. Я бы хотела поработать над этим.

Какие они будут, те, кто знали о космосе все уже к десяти?



photo Jordan Christian via Unsplash

Детская самостоятельность

В 85 году в городе Москве я приходила из школы, и занималась, чем хотела. 
Читала, натаскав вкусняшек в постель, гуляла с подружками по району, бегала в парк лазить по деревьям и тырить яблоки, лазила через забор на стройку, воровала смальту с соcедней фабрики, прыгала в сугробы, жгла костры, бегала по подъездам и звонила в двери соседям, бросалась капитошками с балкона, дралась, раз в неделю ходила на кружок рисования, который мне нравился. Начинала в разное время бадминтон и лыжи, но бросила, не пошло. 

Мои родители работали, приходили вечером. Оне не особо контролировали, чем я заполняла мой день, но помогали, когда я просила. Дома было много книг, по вечерам мы много разговаривали, по выходным гуляли, иногда доходя до театров и музеев.
То, чем я заполняла свои дни — считалось нормальным, а родители — «достаточно хорошими».

Назовем такое спокойное, самостоятельное, автономное развитие и родительство — базовым, 0 уровнем.

Уровень 0: ребенок занят тем, что ему интересно. Родитель помогает ему по запросу. Захотел рисовать — купил ему альбом. Захотел танцевать — записал в кружок. Захотел бросить — бросил. Не захотел — бегай во дворе или торчи дома с книжкой. Постарайся не убиться, и приходи к 7 ужинать. 

Есть конечно уровни выше и ниже. 

Уровень -1: родитель не вовлекается, ему плевать. Ребенок растет сам. Чем он там занят — всем пофиг, лишь бы не фонил. Пшел отсюда, не мешайся под ногами. 

или Уровень +1: Когда родитель спланировал, отвел, где надо настоял, где надо заставил, уговорил, проследил, добился. Музыкальная школа, танцы, спорт, полезные развивающие походы в консерваторию, вместо того, чтобы влачиться дома или торчать во дворе непонятно с кем. 

Я росла в чудесной поддерживающей свободе уровня 0, и хочу в таком же растить своих детей. 

Но тут начинаются сложности. 

То, чем я заполняла дни своего детства не считалось «вредным, токсичным, разрушительным». Моих родителей не бомбардировали статьи и общественное мнение «кааак, ваши дети гуляют во дворе??!!», они не сидели на форумах, где 9 из 10 мам рассказывали, как они засекают время в книгах по таймеру, и не более часа в день только на выходные.

Для того, чтобы быть «достаточно хорошим родителем», им не нужно было со мной бодаться, следить, контролировать, запрещать, бороться и конкурировать. Им достаточно было оставить меня заниматься тем, что я выберу. 

Но сейчас детям интересны другие вещи. Вместо лазания по стройкам — они строят в майнкрафте, вместо болтовни в подъезде — болтают в вотсаппе, и вместо казаков-разбойников играют в фортнайт. 

И все, что интересно детям, теперь считается токсичным злом. 

И теперь, «достаточно хороший родитель» более не может дать детям свободу и автономию. Он обязан идти на уровень +1, контролируя, засекая, отбирая, ставя всевозможные запреты и препятствия, торгуясь, ловя за руку, конкурируя и всячески по-иному влезая в жизнь ребенка. 
Если следовать расхожей добродетели, после школы я обязана вступить в борьбу с детьми, не допуская их к тому, что им интересно.

Это как если бы в 85 году моя мама не приходила с работы в 7, а нависала бы надо мной после школы, и говорить «Оля, на книжку 45 минут, ставлю таймер, а то испортишь глаза». «Оля, нельзя есть в постели, а то испортишь пищевое поведение». «Оля, нельзя бегать и лазить по деревьям, вырастешь глупой и станешь дворником», «Оля, ты уже час гуляешь во дворе, это вредно, испортишь мозг». «Оля, что за тупость эти ваши вышибалы и казаки-разбойники! Лучше займись гаммами». 

И это не только достаточно сомнительная радость детства, это еще и сомнительная радость родительства.
А я совершенно не хочу быть своим детям контролирующим надсмотрщиком и массовиком-затейником по совместительству. 

Да, наверняка в виртуальном мире полно опасностей, вреда и кому-то это может испортить жизнь. Точно так же, как в подъездах и дворах нашего детства было полно опасностей, вреда, и кому-то это испортило жизнь. 
Страх, что ребенок вырастет в зависимого геймера сравним со страхом, что он вырастет спившимся дворником. 

И я, точно так же переживая постоянное чувство страха и вины, которое заботливо пестуется общественным неврозом «дети уйдут в виртуальный мир» (whatever it means), тем не мерее интуитивно чувствую, что жизнь, наполненная системой запретов и контроля — это еще страшнее. 

Что невроз «сколько времени можно проводить у экрана» — хуже вреда экрана, невроз «не более 1500 калорий в день» — хуже вреда лишних калорий, а невроз «не более 50 минут в день в гаджетах» — хуже вреда от гаджетов. 

Никто не идеален

Луковицу последнюю из французской связки берегла. Пока порежешь, слезами умоешься, а в тарелке сладкий, хрусткий. Настругала еще моркови, картошки розовой половинками. В Англии картошка — как яблоки, сортов на все вкусы. Гусиный жир, сверху индейка — и в духовку. Брюссельскую капусту в шкварчащий бекон и закрошила каштанами, пастернак в горчицу и мед и в духовку, покрываться карамельными гранями,спаржу на гриль и сверху хлопьями крупной соли, колбаски свиные беконом обернула и туда же, румяниться, уже пятый противень, а в холодильнике уже остыло тесто для пряников, в сидре закипает корица и кардамон и кусочки яблок, рождество, рождество, рождество!

Давайте сядем, ну давайте сядем, ну ребят, ну Данила, ну смотрите, мы свечки уже зажгли, смотрите мама какой стол нам красивый накрыла, золотятся бокалы, мерцают огни, ну Данила, ну выключи уже, давайте посмотрим что-то веселое, давайте вместе, ну рождество же! 

Ну да, я знаю, ну вот ты из салата можешь огурец поесть, и колбаски ты же ешь, ну как ты не голодный, ну хватит уже, Данила, не порть праздник, а ты попробуй, ну сказала же БЫСТРО СЕЛ ЗА СТОЛ!!!!!!

Все!!!! Уйду от вас, почему ты кричишь, не буду ничего есть, не хочу, ты самая плохая мама, ненавижу тебя, не буду есть!! 

Наотмашь летит хлопнувшая дверь, и мы застываем, каждый в своей звенящей тишине, а мимо на паузе плывет как-оно-должно-быть рождество, проплывает стол с золотистой индейкой и английской картошкой на гусином жире, проплывают свечи и конфетти, и смех, и болтовня, и открытки, и апельсины, и пряники.
А мы сидим и молчим.

Маленькая, что ты плачешь, ну он просто проголодался и перегрелся, почему ты его оправдываешь, мама, почему он опять все испортил?!! Когда же он вырастет! 

Рождественский пазл осыпается лепестками, и только зияет пустой четвертый стул, и в дальней комнате плачет в подушку разозленный мальчик, и Сашка что-то говорит и говорит, что так бывает, и мы друг у друга, и у него в глазах слезы. 

Садись, Данила. Видишь, и мама плачет, и папа плачет, и Тесса плачет, и ты плачешь. Иди к нам. Давай свою тарелку. 

В огромном-огромном мире летит в бесконечном черном пространстве освещенная огнями комната. И в этой комнате мы, такие неподходящие, без корней и племени, на иностранном языке и чужом празднике, стругаем незнакомые традиции пастернаком и брюссельской капустой. 

И смеемся так, и обнимаемся так, будто не замечаем, как не влезаем на эту открытку. 

Будто и без нее мы есть друг у друга.

ЯМА ОДИНОЧЕСТВА

Вот этот момент, когда один находит за другим какую-то ошибку, оплошность, некрасивый поступок, и в этом его УЛИЧАЕТ в воспитательных целях. Даже не первый аффект «как ты мог!», «какой кошмар!», а вот то, что за ним следует — вот этот показательный допрос «объясни мне пожалуйста, как ты до такого вообще додумался?», «а я-то считала тебя честным», «нет, скажи, почему ты это сделал», «ты что, не понимаешь, что так нельзя?!».

У нас вообще очень многое в отношениях построено на логике карательной системы. Найти, уличить, обвинить, наказать.

Для меня именно там, в этом коротком шажке от возгласа боли, до въедливого разбора, пристрастного суда, находится пропасть между двумя совершенно разными идеологиями.

Карательная идеология говорит, что если не уличить и не наказать, не заставить каяться и не ввернуть иголкой под ногти весь ужас содеянного, то он не поймет и не усвоит урок. Что покаяние нужны истребовать и выжать, и наблюдать за ним, удовлетворенно сложив руки: додавил. Ведь если не дожать, не пристыдить, не наказать, то он вырастет в подонка. А этому прогнозу есть только одно объяснение — вера, что по натуре человек плох. Поэтому его надо карать и править. Презумпция виновности. 

Гуманистическая идеология говорит, что человек, по натуре своей, стремиться к любви, близости, дружбе, признанию. Что зло в нем рождается из насилия, унижения и стыда. Что внутренний рост — это его путь, и его нельзя по нему гнать кнутами и пряниками. Что покаяние рождается из прощения и веры. Что если его не дожимать, не стыдить и не наказывать, что он вырастет в хорошего человека. А этому прогнозу есть одно объяснение — вера, что по натуре человек хорош. И его не надо карать и править. Это идеология презумпции невиновности. 

Поняла про себя, что для меня немыслимо, НЕМЫСЛИМО, находиться в карающих отношениях с детьми. Что единственное, что я могу сделать, когда они делают что-либо, что меня ранит — это сказать им, что меня это ранит, других это ранит, мне больно, и я верю, что они лучше, и не хотели так поступить. И оставить с этим, потому что их выводы, их рост — это ИХ. Что в любой спорной ситуации я выбираю трактовать это с точки зрения презумпции невиновности. Я никогда не треюую от них извинений. И мне бывает обидно, потому что иногда они реально неправы. Но это их путь, внутренняя потребность в покаянии должна родиться в них, я не буду выбивать ее из них угрозами или шантажом, даже если могу. Могу, но не буду. Я чувствую, что когда они что-то ранящее или плохое делают, они сами настолько сильно переживают, что добить их этим судом -это настолько бездушно, бесчувственно и гадко, что никакая сила меня не может заставить это сделать. 

Четкая граница между мной и другим. Я к ней, как к линии фронта, приношу свои чувства. Как мне больно. Как он меня обидел. Но дальше он сам. Он может с этим делать, что угодно. Это не моя ответственность — убедиться, чтобы он получил нужный урок. Это его путь и его выбор. Что с детьми, что со взрослыми. 

И вот это внутреннее отторжение карательного воспитания, именно этого момента суда — настолько сильно во мне, что я никогда не смогу начать наказывать детей. 

Я всегда это знала, но не понимала, насколько глубока во мне эта ценность. 

Как до сих пор зияет глубокая черная яма, когда мне под ногти ввинчивают и ввинчивают обвинения, вымогают раскаяние, дожимают упреками. В этой черной яме в тебя никто не верит. 
Не верят в лучшее в тебе, в способность слышать, самой извлекать уроки, в то, что ты, в конце концов — хорошая, в мой свет внутри — в это не верят. 
Яма одиночества. 

Но я взрослая, зубастая, дерусь и не падаю. 
И никогда, никогда, никогда не толкну туда детей.

Удобный ребенок

— Ах какая умничка! Ты посмотри, как старалась! Это ж сколько труда вложено, а! Потрясающе!
— Ну охота тебе впахивать?! Вот на какую ерунду время жизни тратишь! Никому кроме тебя это вообще не надо!

— Ну ты боец! Горжусь! Все сдались, а ты добилась! Упорная! Молодец!
— Что ты вечно лезешь на рожон? Как питбуль вцепится и вот давай долбить! Да наплюй, охота была возиться!

— Вот ты решительный человек, решила — сделала. Все правильно. Только так и придет успех.
— Опять ты все решаешь, никого не спрашивая! Могла бы посоветоваться, подумать! Никакого уважения.

— А вот сразу видно, что с любовью сделано. Без любви такой красоты не создашь. Каждый штришок, потрясающе просто.
— Слушай, блин, опять ты вперлась в эту ерунду. Это перфекционизм, от него умирают. Никому кроме тебя эти усилия нахрен не нужны.

— Ты человек больших целей и больших достижений. Это и есть сила характера — сказала — сделала. Не спасовала. Не отступила. Шла к своей цели. Ты крутая.
— Ты вообще о чем-нибудь кроме целей думаешь? Так то знаешь, за деревьями леса не увидишь. Жить надо сегодняшним днем, а то вся жизнь мимо пройдет.

— А поезд во сколько? И такси уже заказала? И билеты? Слушай, вот как с тобой приятно путешествовать — ну все продумано! А я вечно то опоздаю, то забуду. Вот что значит хорошая организация!
— Слушай, ну что ты все планируешь! Жить надо спонтанно! Желание все контролировать, сама знаешь, ни о чем хорошем не говорит. Да отпусти, выдохни уже.

Никогда не замечали, что когда это удобно им, ты
— трудолюбивая
— сильная
— решительная
— внимательная
— достигающая
— организованная

А когда это им не удобно, ты
— трудоголик
— агрессивная
— бездумная
— перфекционист
— фанатичная
— зануда
?

Но тут как бы, или трусы, или крестик.

Воспитание свободой

Мой естественный подход к воспитанию детей всегда был — воспитанием свободой. Мама — контролер — для меня какая-то невозможная позиция. Для меня настолько дико и неестественно быть этим надзирающим и шантажирущим родителем, все это «не уберешь в комнате — никакого компа», все это «я сказала закончил играть!», что все мои попытки насильственно внедрить какие-то жесткие правила в семье проваливались прежде всего потому, что о жестких правилах на второй день забывала я.

Я жуткий бунтарь против рамок, авторитетов и правил. У меня достаточно сильные внутренние опоры, чтобы не нуждаться во внешних ограничениях. И по образу своему мне всегда казалось, что так у всех.

И вот у меня растет Тесса, mini me.
Человек, имеющий свободный доступ к сладкому, гаджетам, праву бросать любые кружки и начинания, совршенно прекрасно саморегулирующийся, нацеленный, социализованный, эмпатичный, умеющий строить отношения, рефлексирующий и уверенный в себе. И ее совершенно не нужно воспитывать.

— Тесса, у тебя юбка задом наперед.
— Да я знаю, она переворачивается.
— Ну так переверни ее обратно.
— Знаешь, мам, в моей жизни есть вещи поважнее.

И вот у меня растет Данилыч, полная моя противоположность. Тревожный, неувернный, от любой ерунды впадающий в зависимость, без контроля и пинков расползающийся на куски вплоть до нервного срыва, всего боящийся, от всего отказывающийся, не хотящий пробовать, и судя по всему нуждающийся совершенно в противоположном родительстве, классическом — с бесконечными напоминаниями, указаниями, жесткими рамками, запретами и торговлей.

И вот я не представляю, как с этим справляться. Нет ни ресурса, ни умения, ни желания превращать дома жизнь в казарму, требовать, шпынять, напоминать, отбирать и выторговывать. Это будет какая-то другая жизнь, не моя.
Непонятно, почему Тесса должна вдруг оказаться в каком-то режиме типа «гаджеты только два часа», при том, что свое потребление гаджетов она прекрасно саморегулирует, и строить ее для меня просто дико.

А продолжая жить, как я живу, расслабленно и давая детям решать самим, я не даю ему той твердости границ и правил, которая ему, мне кажется, нужна (но мне ненавистна).

Дилемма.

О чувствительности

Живет у меня карликовый хомяк Роборовски по имени Кукис. Кукис прекрасно сидит на попе, очищая ловкими пальчиками орешки, смотрит на мир огромными черными глазами и внимательно прислушивается круглыми большими ушками — не гонится ли за ним кто. Хомяка нельзя оставлять на высоте — он не видит далее 20 см и может совершить непреднамеренное самоубийство. В огромные щеки Кукис заталкивает все, что дают. Чем больше щеки, тем больше шансов выжить. А зачем хомякам смотреть за горизонт?

За жизнью Кукиса с лицом империи зла наблюдает рыжий кот по имени Тиггер. Мелкие хозяйственные хомячьи заботы вызывают у него расширение зрачков такой глубины и черноты, что даже мне туда страшно заглядывать. Он переступает на сильных задних, выпускает когти из цепких передних, размахивает балансирующим хвостом, и вообще всячески представляет угрозу. Острый слух, острый взгляд, усы торчком, молниеносные движения — природа будто вылепила его для охоты. Но при этом кот не различает цветов. Да и зачем ему — ему ж не подбирать бирюзовые шторы к обоям цвета гусиного яйца.

Природа сделала нас чувствительными к тому, от чего зависит наше выживание.

Буквально до последнего поколения излишняя чувствительность была пороком. Как у кота возникни вдруг эмпатия к мышам, это ж смерть. Весь уклад общества, все воспитание, религии, все эти ранние насильственные браки, тяжкий труд, высокая смертность, бесконечная междуусобная резня — как тут выжить гиперчувствительному человеку. Внезапные исключения становились гениями и мучениками. «Как он чувствовал!» восклицала публика, чаще всего посмертно. Пожизненно же было «сопли утри», «и не такое терпели», «что нюни распустил». Для выживания отращивались пудовые кулаки, расчетливый ум и крепкое здоровье. Бирки на одежде никому не мешали.

Какое-то время назад пудовые кулаки были отданы машинам. Вместо бурлаков, кузнецов и швей застрочили роботы. Мир изменился. Физическая сила перестала быть решающей для успеха.

Сейчас расчетливый ум идет туда же. Аналитика, прогнозирование, расчеты идут на аутсорс программам. Мир изменился. Расчетливость перестала быть решающей для успеха.

И растет поколение гиперчувствительных детей.
И растет гуманистическое воспитание, позволяющее эту чувствительность не привычно отбить да отрезать, не дожидаясь перитонита, а сохранить. (в сторону: «часто ценой психического здоровья мамы»)

И если довериться логике природы, то наши беспардонно чувствительные дети — это осмысленная эволюция.

Чувства управляют нашей жизнью. Чувства, а не события, мысли, достижения — делают ее счастливой или несчастной. Мы развили охуенный рациональный интеллект, только чтобы добиваться высот, открытий, побед и откровений, которые позволят нам чувствовать.

И уровень чувств — это следующий уровень общества. Уровень чувств — это общение и познание напрямую, без посредника в виде рационализаций. Искусство пересекает границы языков и стран. Искусство — это и есть выраженные чувства.

И однажды Искусственный Интеллект, в доли секунды рассчитывающий вероятность метеорита миллионах парсеков и его влияние на котировки акций, станет такой же утлой машиной, как картофелечистка.

Нам не понять, как это, мы как питекантропы рядом с человеком эпохи возрождения, со своими ранеными, неуверенным, исполосованными стыдом чувствами.
И я только интуитивно предощущаю, как это будет, когда еду куда-то.
Я почти никогда не теряюсь. Вдруг внезапно знаю, чувствую, куда мне идти.

И устрашающий AI будет не более чем навигатор в этом мире.
Навигатор, который можно отключить.
Ведь и так прекрасно все чувствуешь.