Булочка с тараканом

«Сэндвич» — так называют на западе правильную критику. Сначала похвали, потом покритикуй, в конце снова похвали. Два хлебушка, между ними — яд. 
Булочка с тараканом.

Конечно, съесть булочку с тараканом — как-то повеселее, чем просто съесть таракана, однако народ знающий уже при сладостном заходе напрягается и ждет.

«Ах ты дрянь такая! Сколько мать горбатилась, а она, ты посмотри что ты наделала!! Кто теперь будет кастрюлю отмывать, а, тебя спрашиваю?? И что ревешь? Думать надо было! Да нет уж, отмоет она, как же, давай уж сюда, сама сделаю. Криворукая, эх, надо же. Ну хватит, хватит, что нюни распустила. Давай, не реви-ка. Иди сюда. Да не сержусь уж, не сержусь. Иди обниму. Ты ж моя сердешная, на мать-то не злись, не злись. Ну давай, слезки вытрем, вот так, ты ж у меня такая умница, красавица, мамина радость, дай обниму».

«Что значит не знаешь? А врать тебя кто научил? Эх вот за вранье накажу, будешь знать. Сиди дома, не пойдешь никуда. Вообще не пойдешь, все каникулы. А вот никак. Прощения проси, тогда может передумаю. Что значит не виноват, а кто виноват? Проси прощения, или никуда не идешь. Будет он тут мне дерзить. Нда. Слушаю. И в чем же ты виноват? Давай-ка расскажи. А врал зачем? И почему я должна тебя простить? Еще так будешь делать? А если сделаешь, знаешь, как будешь наказан? Ну вот то-то. Иди сюда, дай обниму. Только помни, чтоб больше ни-ни, обещал. Эх, голова твоя пустая, и за что мне такой достался. А ведь люблю-ж дурака, все ж для тебя, ты ж мой свет в окошке и есть, что ж ты так с матерью, ох вот и я плачу, сыночек-ты мой, охохо, любимый мой».

«Ну иди, поцелуй бабушку. Что набычилась-то, как не стыдно, бабушка тебе подарков привезла, гостинцев всяких, а она фордебачится. Ну вот молодец, обними бабушку. Вот же Марь Степанна, какая красавица и умница внучка-то ваша, ее и в школе все хвалят. Да и мальчишки, благо что молодые еще, прям проходу не дают. Красавица растет. А танцует как! Ну-ка покажи бабушке. Ну что ты зажалась вся, вчера вон танцевала ничего. Вот, смотрите, Марь Степанна, танцует же — ах. Может балериной будет, ножки какие стройные, а добрая, все матери с отцом помогает, за братиком ходит. Иди сюда, Ленок, давай обниму. Красавица ты моя!»

А потом всю жизнь, 
«Красавица какая!» — а плечи сжались.
«Любимый мой» — окаменел. 
«Дай обниму» — оттолкнул презрительно, ушел.

Отталкиваем булочки с изюмом.

Пайка любви, принятия, восхищения.
Купленная за унижение, ложь, терпение, боль.

Навсегда отравивших ее.
Навседа обозначивших ей цену.

Это не такая боль

Дети спрашивают у меня, «Mам, а рожать больно?». «Больно,» — отвечаю я, — «но это не такая боль, как будто тебе сломали ногу, скорее такая, как у тебя болят ноги, когда ты из последних сил лезешь на скалу, или несешь на руках ребенка с травмой — отваливаются руки, ноги, болит спина, но ты даже и не думаешь об этом. Тебе тяжело, у тебя болит, но это нормально, и ты в этот момент осмыслен, нацелен, сосредоточен».

Мне снова приходит этот образ, когда я размышляю о боли.

Очень многие неспособны наблюдать роды, не переживая массы негативных эмоций — страха, ужаса, неприязни. Они видят только поверхность айсберга — «женщина кричит от боли», и с этим нужно что-то срочно сделать: убрать, вколоть, вылечить, спасти или по крайней мере «перестать ныть и не вываливать». Так видят те, кто не знает. Так видят те, кого научили шаблонами «больно = плохо». Так видят те, у кого был собственный травматичный опыт. Так видят те, кто настолько сильно боится боли, что не может помыслить, что она может и не разрушать. 

То же самое с переживаниями.

Я пишу о внутреннем конфликте, а они видят в этом ужас и боль. Я пишу о переживаниях горя, отчаяния, усталости, и они диагностируют «у нее все плохо», «она несчастна».

Ради бога, дорогие мои. Если вам невыносимы чужая боль, конфликт, переживания, грусть, тоска — позаботьтесь о себе, изымите себя из ситуации и позаботьтесь. Если это разрушает вас, не давайте себе разрушаться.

Я живу со своими падениями, как и со взлетами: вдумчиво, полно и благодарно. Плачу, когда хочется плакать. Вою, когда хочется выть. Ругаюсь, когда злюсь. Хохочу, когда смешно. Молчу, когда грустно. Кусаюсь, когда нападают. Целую, когда люблю. Пишу, когда пишется.

И спасать, хоронить или затыкать меня не нужно, как и женщину, которая простанывает схватку. 

«Ты ищешь смысла в жизни; но единственный ее смысл в том, чтобы ты наконец сбылся, а совсем не в ничтожном покое, позволившем позабыть о противоречиях. Если что-то сопротивляется тебе и причиняет боль, не утешай, пусть растет — значит, ты пускаешь корни, ты выбираешься из кокона».


Антуан де-сент Экзюпери, «Цитадель»

Я в инстаграме https://www.instagram.com/nechaeva.official

Динамика в системе детей — очень интересная штука. Достаточно долгий период дети существовали в раскладе:

— Самоназначенная старшая девочка, умная, терпимая, взрослая и не чета этим мелким вредным дуракам.
— Озлобленный мелкий и вредный склочник.

Она ловит твои слова на лету, у вас общие перемигивания и общие вздохи «ну когда же он вырастет».
Он упирается ослом и цепляется буквально обо все и за все. Любая просьба — борьба и крики. Как будто «ужасные двухлетки» так и не ушли в прошлое. 
Частично причиной его легкая склонность в сторону аутистического спектра, переезд, потеря школы, ДО, новая школа, вот это все.

Посоветовалась с психологом, она сказала важное.
Часто удобные «взрослые» дети настолько удобны, что это последнее, о ком мы беспокоимся.
«Из них двоих в большей опасности ваша старшая» — сказала мне психолог. «Она выбрала в системе позицию «хороший ребенок», а она тяжелая, гораздо тяжелее, чем «невзрослый скандальный упрямец».

Что я сделала.

1. Вняла психологу, что для таких легко-аутистичных детей, как младший, важна четкость и поменьше разговоров. Я-то все разговорами. Отменила длинные эмпатирующие разговоры, как его истощающие (а это было нелегко, это ведь так прекрасно работало со старшей, да и со мной). Ввела презираемые мной «марш немедленно», «у тебя три минуты, вот таймер, время пошло», «не обсуждается» и так далее. Иными словами, подукрепила границы. Побившись в падучей, внезапно он взял и вырос. Бесконечные скандальные эскапады ушли буквально за пару месяцев. Образовался временами недовольный, временами вспыльчивый, но вполне повзрослевший и сговорчивый мужичок.

2. Забрала у старшей ответственность везде, где могла. Для этого пришлось неприятно признать, что делясь с ней вздохами о психах младшего, я невольно отдавала ответственность. Поэтому я несколько раз с ней проговорила (а с ней можно и нужно говорить, фух), что она не обязана быть хорошей. Что ей можно и нужно быть ребенком в пубертате, говорить гадости, не слушаться, спорить, и не терпеть. Что я готова, знаю, выдержу и люблю сквозь это все равно. Что «ради бога, малышка, я же взрослая, я с таким справлялась, ты правда думаешь, что меня может напугать твоя вспыльчивость?», «ой даже не думай об этом, мы взрослые, мы справимся», и еще много таких мелких замечаний. 
Что она — ребенок. А я взрослый. 
И я — скала. А ей — простительно и даже полезно.

И внезапно, вместо «почему Данила всегда такой сложный», она сказала наполнившее меня радостью: «в конце концов я ему не родитель и не обязана его понимать»
Поставила границу.

В результате всех этих позитивных изменений, у нас пересортица. 
Дама сдавала в багаж умную толерантную девочку и вредного скандального мальчика. Через два месяца пути, на станции Житомир получены:

— Сложная предподростковая девочка, которую достал не только младший брат, а, собственно, конечно мы все. И надо дверь закрывать за собой, когда выходишь из комнаты.
— Душа-мальчик, «мам давай пообнимаемся», «я сам рано встал и почистил зубы».

Эффект крыла бабочки в рамках отдельно взятой системы.

#КогдаМамаСтратМенеджер

Программы

Для изобилия у нас нет программ. Нет алгоритмов для сытости. Сухой и жилистый от тягот наш предок впивался гниющими зубами в теплый клубень, закусывал луковицей, и шел горбатить с первыми петухами. Работали тяжко, чтобы есть, ели, чтобы жить. Изобилие еды случилось совсем недавно, и, судя по происходящему, для него у нас нет программ.

Идея «а что я хочу в жизни» тоже относительно нова. 
Сплином и поисками себя увлекалась избранная удачливая кучка наследников, в то время как большинство наших прародителей не имела возможности задуматься, а охота ли ему сбивать руки в пахоте или тачать сапоги в темной каморке. Работали, чтобы есть, ели, чтобы жить.

Вот теперь мы стоим перед разверзшимся новым горизонтом возможностей, желаний и вкусов, и чешем репу, что с этим со всем делать.

Как дети, упивающиеся свободой не мыть шею, топчем все, что включает себя слова «долг» или «надо». 
Как дети, ворвавшиеся на ярмарку с бесконечным количество жетонов, до тошноты уедаемся, упиваемся и укатываемся впечатлениями.

Одни пробуют обуздать обрушивуются на нас бесконечность доступностей по-старинке: контроль, слежка, рационы, завесы, замеры и контроль. Удивлена, что никто еще не сделал диету по талонам.

Другие ныряют с головой в бесконечные поиски и впечатления, выныривают в Азии, любят, молятся, едят.

Мы тревожимся за своих детей — а как они справятся с этой лавиной? Как будто между «запретный плод — сладок» и «гуляй, рванина» нет ни тонов, ни оттенков.

Постоянно, как биржи в период депрессии, осыпаются критерии всего. Куда бросаться? В холотропное дыхание, программирование, арт-терапию, спасение лесов Амазонки, стартапы, телесные практики? Кому верить — Тони Роббинсу или Далай Ламе? Спорт — это абьюз ребенка или здоровый дух? Мне на марафон похудания, психосоматики, сексуальности, сценарного дела, валяния из войлока или прокачки соц. сетей? На что ставить, в какую банку складывать и куда бежать?

Поделюсь своим, крайне простым и потому не монетизируемым алгоритмом поиска основ в этом мире:

1. Делай, что должно. 

2. Делай хо-ро-шо. 

2. Делай не то, что делают все.

3. Доверяй интуиции.

4. Когда она молчит, см. п. 1.

Я в Инстаграмм https://www.instagram.com/nechaeva.official/

А все-таки все в конечном счете сводится к тому, верим ли мы в свободу выбора или нет.

Какое-то время назад по сети ходил пост о том, как достали достигаторы писать о своих достижениях. Что, мол, раз они в принципе поднимают попу с дивана, то это от того, что им повезло, и так сложилась жизнь, что ресурс у них есть. А кому-то нет, и ресурса у них нет. Они не могут «собраться, тряпкой», у нех этого выбора.

Или вот ситуация с домашним абьюзом. Сотни академических статей пишут о том, «почему она не уходит». Об изменениях психике, о стокгольмском синдроме. О том, что у человека нет ресурса самому уйти, пока его не вытащить. Что этого выбора у нее нет.

С другой стороны этой дискуссии находится закон, который по сути гласит, что не важно, что у тебя там с ресурсом, повезло ли тебе с крепкой психикой и хорошим стартом, ты взрослый человек и несешь за себя ответственность. Ибо у тебя всегда есть выбор.

И я прихожу к такому неутешительному выводу, что «свобода выбора» дается или отбирается вовсе не как-то последовательно, а в полном соответствии в фундаментальной ошибкой атрибуции.

Оная гласит: свои удачи мы объясняем своими личными качествами, свои неудачи — внешними обстоятельствами. Удачи других мы объясняем внешними обстоятельствами, их неудачи — их личными качествами. Иной ее вариант: «всего хорошего я добился сам, во всем плохом виноваты родители».

Так вот, обратите внимание, что те, кого мы записали в «свои» и «хорошие» — не имеют свободы выбора в неприятных обстоятельствах, и имеют ее в приятных. А те, кто «они», и «плохие» — наоборот.

Один и тот же человек может быть несчастной жертвой обстоятельств и онасамаэтовыбрала в зависимости от того, с какой стороны повестки кричат.

Воспитание свободой

Мой естественный подход к воспитанию детей всегда был — воспитанием свободой. Мама — контролер — для меня какая-то невозможная позиция. Для меня настолько дико и неестественно быть этим надзирающим и шантажирущим родителем, все это «не уберешь в комнате — никакого компа», все это «я сказала закончил играть!», что все мои попытки насильственно внедрить какие-то жесткие правила в семье проваливались прежде всего потому, что о жестких правилах на второй день забывала я.

Я жуткий бунтарь против рамок, авторитетов и правил. У меня достаточно сильные внутренние опоры, чтобы не нуждаться во внешних ограничениях. И по образу своему мне всегда казалось, что так у всех.

И вот у меня растет Тесса, mini me.
Человек, имеющий свободный доступ к сладкому, гаджетам, праву бросать любые кружки и начинания, совршенно прекрасно саморегулирующийся, нацеленный, социализованный, эмпатичный, умеющий строить отношения, рефлексирующий и уверенный в себе. И ее совершенно не нужно воспитывать.

— Тесса, у тебя юбка задом наперед.
— Да я знаю, она переворачивается.
— Ну так переверни ее обратно.
— Знаешь, мам, в моей жизни есть вещи поважнее.

И вот у меня растет Данилыч, полная моя противоположность. Тревожный, неувернный, от любой ерунды впадающий в зависимость, без контроля и пинков расползающийся на куски вплоть до нервного срыва, всего боящийся, от всего отказывающийся, не хотящий пробовать, и судя по всему нуждающийся совершенно в противоположном родительстве, классическом — с бесконечными напоминаниями, указаниями, жесткими рамками, запретами и торговлей.

И вот я не представляю, как с этим справляться. Нет ни ресурса, ни умения, ни желания превращать дома жизнь в казарму, требовать, шпынять, напоминать, отбирать и выторговывать. Это будет какая-то другая жизнь, не моя.
Непонятно, почему Тесса должна вдруг оказаться в каком-то режиме типа «гаджеты только два часа», при том, что свое потребление гаджетов она прекрасно саморегулирует, и строить ее для меня просто дико.

А продолжая жить, как я живу, расслабленно и давая детям решать самим, я не даю ему той твердости границ и правил, которая ему, мне кажется, нужна (но мне ненавистна).

Дилемма.

О чувствительности

Живет у меня карликовый хомяк Роборовски по имени Кукис. Кукис прекрасно сидит на попе, очищая ловкими пальчиками орешки, смотрит на мир огромными черными глазами и внимательно прислушивается круглыми большими ушками — не гонится ли за ним кто. Хомяка нельзя оставлять на высоте — он не видит далее 20 см и может совершить непреднамеренное самоубийство. В огромные щеки Кукис заталкивает все, что дают. Чем больше щеки, тем больше шансов выжить. А зачем хомякам смотреть за горизонт?

За жизнью Кукиса с лицом империи зла наблюдает рыжий кот по имени Тиггер. Мелкие хозяйственные хомячьи заботы вызывают у него расширение зрачков такой глубины и черноты, что даже мне туда страшно заглядывать. Он переступает на сильных задних, выпускает когти из цепких передних, размахивает балансирующим хвостом, и вообще всячески представляет угрозу. Острый слух, острый взгляд, усы торчком, молниеносные движения — природа будто вылепила его для охоты. Но при этом кот не различает цветов. Да и зачем ему — ему ж не подбирать бирюзовые шторы к обоям цвета гусиного яйца.

Природа сделала нас чувствительными к тому, от чего зависит наше выживание.

Буквально до последнего поколения излишняя чувствительность была пороком. Как у кота возникни вдруг эмпатия к мышам, это ж смерть. Весь уклад общества, все воспитание, религии, все эти ранние насильственные браки, тяжкий труд, высокая смертность, бесконечная междуусобная резня — как тут выжить гиперчувствительному человеку. Внезапные исключения становились гениями и мучениками. «Как он чувствовал!» восклицала публика, чаще всего посмертно. Пожизненно же было «сопли утри», «и не такое терпели», «что нюни распустил». Для выживания отращивались пудовые кулаки, расчетливый ум и крепкое здоровье. Бирки на одежде никому не мешали.

Какое-то время назад пудовые кулаки были отданы машинам. Вместо бурлаков, кузнецов и швей застрочили роботы. Мир изменился. Физическая сила перестала быть решающей для успеха.

Сейчас расчетливый ум идет туда же. Аналитика, прогнозирование, расчеты идут на аутсорс программам. Мир изменился. Расчетливость перестала быть решающей для успеха.

И растет поколение гиперчувствительных детей.
И растет гуманистическое воспитание, позволяющее эту чувствительность не привычно отбить да отрезать, не дожидаясь перитонита, а сохранить. (в сторону: «часто ценой психического здоровья мамы»)

И если довериться логике природы, то наши беспардонно чувствительные дети — это осмысленная эволюция.

Чувства управляют нашей жизнью. Чувства, а не события, мысли, достижения — делают ее счастливой или несчастной. Мы развили охуенный рациональный интеллект, только чтобы добиваться высот, открытий, побед и откровений, которые позволят нам чувствовать.

И уровень чувств — это следующий уровень общества. Уровень чувств — это общение и познание напрямую, без посредника в виде рационализаций. Искусство пересекает границы языков и стран. Искусство — это и есть выраженные чувства.

И однажды Искусственный Интеллект, в доли секунды рассчитывающий вероятность метеорита миллионах парсеков и его влияние на котировки акций, станет такой же утлой машиной, как картофелечистка.

Нам не понять, как это, мы как питекантропы рядом с человеком эпохи возрождения, со своими ранеными, неуверенным, исполосованными стыдом чувствами.
И я только интуитивно предощущаю, как это будет, когда еду куда-то.
Я почти никогда не теряюсь. Вдруг внезапно знаю, чувствую, куда мне идти.

И устрашающий AI будет не более чем навигатор в этом мире.
Навигатор, который можно отключить.
Ведь и так прекрасно все чувствуешь.

Про толерантность к отличникам.

 

В школе я была круглой отличницей. И в институте. Медаль и красный диплом. Я выбиваюсь в первые почти во всем, за что берусь, походя. Я не в состоянии сидеть и ждать, пока что-то само решится. Я ставлю цели и иду к ним. Я достигатор классический, одна штука.

Естественно, всю свою школьную жизнь я бесконечно слышу, какие отличники — подлизы, подлецы, просто знают систему, и никогда из них ничего хорошего не получается.

Давеча ходил по сети пост одного психолога о том, как ее бесят зазнайки достигаторы, на фоне которых нормальные люди чувствуют себя неадекватом. Как противны все эти «соберись, тряпка!», «ну я же смог», потому что ничего не вызывают, кроме чувства вины. Может тот, кому дано. И собирает тряпки тот, кому есть, чем собирать. А кому нечем, то вот.

И я вот совершенно согласна, что «соберись, тряпка» — чаще всего вредная бяка с верхней полки. Не потому, что эти самые тряпки не надо собирать, это, как говорится, дело личное, а потому, что в принципе нехрен указывать.

Но вот я не могу не обратить внимание на очередной парадокс крестика и трусов, выпрыгивающий на меня из риторики «достали психованные достигаторы, обесценивающие все, кроме своей параноидальной идеи успеха».

Предположим, ничто в нашей жизни не есть свободная воля. Когда все сдаются, а я остаюсь в строю — это не воля к победе, это у меня врожденные психологические особенности. Когда все бегут с визгом, а я тушу пожар — это не моя заслуга, это мама с папой, генетика и опыт. Когда никому не надо, а мне надо, когда я плачу вдесятеро, потому что очень надо, когда ползу куда-то, куда одной мне надо и ведомо, срывая ногти — это не деятельная натура, не альфа-персона, а гиперкомпенсация.

Если это так, если мы понимаем, что жертва — не «самадуравиновата», что тот, кто не пришел первым — не менее достоин, а, возможно, и просто не хотел даже участвовать в этой гонке, что каждый имеет право жить в своем теле, выборе, социальном статусе, и не стыдиться, что никто ни в чем не виноват, просто звезды, гены и опыт, то почему тогда с тем же принятием не встретить тех, кто так же — звезды, гены и опыт — другой? Кому много надо, кому важно первым, кому мало, у кого шило? Почему для того, чтобы не обесценивать первых, надо обесценивать вторых? Почему с тем же теплым принятием не говорить о том, что «ну так сложилось», «да, ему очень важен успех, и мы уважаем его право на это», и видеть зло не 10 (самых громких и петушистых) процентах человечества, а в практике обесценивания?

Как насчет того, чтобы перестать обзывать мой смысл жизни зазнайством, пустыми иллюзиями и насажденной ложью, перестать объяснять мои чувства самообманом, а мои действия — «ну это ей просто повезло». Как насчет того, чтобы с тем же уважением отнестись к моей потребности сделать перфекционистски хорошо, к необходимости дожать, к желанию первенства, не высмеивать мою необходимость контроля, тягу к славе, к признанию?

Если мы — всего лишь производные своих суповых наборов, то чем моя потребность побеждать менее значима, чем чья-то потребность в заботе?

А если мы НЕ производные, а если свободная воля таки существует, хотя бы в какой-то степени?

И вот тут и есть конфликт трусов и крестика. Либо всем просто повезло или не повезло, и можно не особо парясь дожить остаток лет, все равно не мы решаем, и надежды на изменения нет никакой, кесарю кесарево и зачем мы тут сегодня собрались.

Или мы таки не тварь дрожащая, и где-то там начинает зыбко маячить призрак ответственности, ужас чувства вины, страх сомнений и стыда, защита от этого всего, и побег в детерминированность.

На территории свободной воли жить хлопотно и неспокойно.
И виноватой окажется свободная воля.
А вовсе не привычка винить.

Попробуйте не думать о розовом слоне

Наш мозг — потрясающая штука. Вы можете сказать своему мозгу «разбуди меня завтра в 7 утра?». Мой разбудит. Закинь ему в топку что угодно, хоть хоть розового слона, хоть «в одиночку пьют только алкоголики», хоть «мы в ответе за тех, кого приручаем», хоть «скорпионы ужасно обидчивы», и он будет размахивать этим розовым слоном ровно в 7 утра, как заказывали.

Я иногда закидываю туда полезные штуки, для разнообразия.
Ну вот например, «когда я буду на грани срыва, покажи мне картинку датчика температуры». И он показывает. Серьезно, когда я злюсь и чувствую, что сейчас уйду в чистый взрыв, неизбывно возникает картинка, и стрелка там упорно ползет в красное. И я могу выйти из ситуации и остудить движок. Чаще успеваю, чем нет.

Вот сейчас закинула себе новую картинку. Старинный такой радиоприемник, помните их? На черном стекле полосочки с разными городами золотистым, где-то чуть подстерлось, узнаешь Братиславу и Берлин даже. За ними оранжевый штырек. Ручки две круглые, цвета старой кости, с многолетней пылью в надрезах. Левая ручка — двигаешь штырек, ловишь шипение. Правая — крутишь громкость, или до конца, и тогда клик, и погасла лампочка. И динамик в желтую ниточку.

Вот на штришке Братислава у меня вещание домашнего радио, хор бабушек. «Ничего не выйдет», «Я тебе говорила», «Так тебе и надо», «Лентяйка», «Ничего-то не можешь сделать нормально», «Вот узнают, какая ты», «Эх, ты!», бывает и погрубее, и иногда даже что-то про карьеру дворника. А я спорю, переживаю, доказываю что-то, уговариваю не слушать.

А теперь р-р-раз, за теплую костяную ручку, и громкость прикрутила. Или даже выключила.
Пусть отдохнет.
Маяк передает легкую музыку.

ОЧЕНЬ НАДО

Современная гедонистическая культура, «живи одним днем», «жизнь должна быть в удовольствие», «никто никому ничего не должен», «не напрягайся» как мне кажется, является своего рода бунтом против культуры «надо» и «должен». Легкость бытия противопоставляет себя тяжкому труду, должествованию, целям.

«Надо учиться, надо быть хорошей девочкой, надо поступить в университет, надо сделать карьеру, надо выйти замуж, надо родить ребенка, надо родить второго ребенка, не надо рожать детей, надо посвятить себя детям, надо сделать карьеру, надо быть образованной, надо читать книги, надо уметь играть на инструменте, надо развиваться, надо быть заботливой, надо быть независимой, надо быть мудрой, надо вести здоровый образ жизни, надо уметь давать отпор, надо уметь, надо, надо, надо».

Неудивительно, что на «надо» почти аллергическая реакция, и в этом бунте рождается отрицание. Отрицание труда, работы на дальнее будущее, усилий, усердия, жертв, напряжения, упорства, сосредоточенности, готовности поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?», «зачем ты напрягаешься?», «нафига убиваться?».

А мне вот больше всех надо. Мне очень надо, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду трудиться, как не в себя, буду вкладываться и вкалывать, забывая о пролетающих часах, впахивать, с песком в глазах, напрягаясь и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом идя к цели.

Бунт гедонизма отрицает совсем не то.

Нас бесит это «надо», не потому что «надо» — это плохо, а потому, что «надо» это не нам. Нас трясет от «должен», потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Совершенно бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его достигать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против достигания, а бунтовать-то стоит против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за каким-то «надо», а не нашим, собственным, родившимся изнутри. И бунтовать мы будем против усилий, труда и целей, а дело-то не в них. Дело в том, что цели — чужие.

Умение достигать целей, успех, трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри, непрекословным императивом, горит свое собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему, путь, ведомый им, в сто раз прекраснее всех гедонистических удовольствий. Именно этот путь делает человека счастливым.

Именно в пути и усилиях и достижении своих собственных целей мы получаем постоянную подпитку дофамином. И чувствуем себя счастливыми. Когда этого нет — мы бросаемся в короткие удовольствия, получая дофаминовые качели. Новизна, яркость, вкус — счастье, закончилось — грусть, поиск нового. Примерно как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно как с искусственным окситоцином.

Представьте себе день, в котором вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились для этого, видели результаты, видели свои шаги и рост, и закончили день с чувством, что выполнили что-то важное. Можно жутко устать, можно делать массу трудных и некомфортных дел, справляться со страхом и неуверенностью, и все равно на вопрос «счастливы ли вы», ответить твердое «да». Мне кажется, это чувство реализованности, осмысленности, знакомо всем. Но не у всех есть.

grit-is-not-about

Когда его нет, труд тяжек и неприятен, и мы способны выносить его, только компенсируя «быстрым сахаром», или бунтуя против. Как будто вся проблема в труде.

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.
Посмотрите на бабочек, курсирующих между сумками Прада, дефлопе и каникулами в Куршевеле. Они счастливы?

Одно из величайших богатств, подаренных мне родителями, это их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем надо заниматься. Я читала, что хотела, поступала, куда хотела, работала, где хотела, выходила замуж, за кого хотела, и двигалась, куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они давали мне эту свободу. Поэтому во мне непрекословным императивом живет мое очень сильное надо. Оно меняется, иногда я его теряю, и отправляюсь искать и пробовать снова. И снова нахожу.

Снова и снова отвечая на вопрос, откуда столько энергии, как я заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимулянты, не мечтаю «ничего не решать и платьишко» — просто это МНЕ очень надо.

Больше всех.