Воспитание свободой

Мой естественный подход к воспитанию детей всегда был — воспитанием свободой. Мама — контролер — для меня какая-то невозможная позиция. Для меня настолько дико и неестественно быть этим надзирающим и шантажирущим родителем, все это «не уберешь в комнате — никакого компа», все это «я сказала закончил играть!», что все мои попытки насильственно внедрить какие-то жесткие правила в семье проваливались прежде всего потому, что о жестких правилах на второй день забывала я.

Я жуткий бунтарь против рамок, авторитетов и правил. У меня достаточно сильные внутренние опоры, чтобы не нуждаться во внешних ограничениях. И по образу своему мне всегда казалось, что так у всех.

И вот у меня растет Тесса, mini me.
Человек, имеющий свободный доступ к сладкому, гаджетам, праву бросать любые кружки и начинания, совршенно прекрасно саморегулирующийся, нацеленный, социализованный, эмпатичный, умеющий строить отношения, рефлексирующий и уверенный в себе. И ее совершенно не нужно воспитывать.

— Тесса, у тебя юбка задом наперед.
— Да я знаю, она переворачивается.
— Ну так переверни ее обратно.
— Знаешь, мам, в моей жизни есть вещи поважнее.

И вот у меня растет Данилыч, полная моя противоположность. Тревожный, неувернный, от любой ерунды впадающий в зависимость, без контроля и пинков расползающийся на куски вплоть до нервного срыва, всего боящийся, от всего отказывающийся, не хотящий пробовать, и судя по всему нуждающийся совершенно в противоположном родительстве, классическом — с бесконечными напоминаниями, указаниями, жесткими рамками, запретами и торговлей.

И вот я не представляю, как с этим справляться. Нет ни ресурса, ни умения, ни желания превращать дома жизнь в казарму, требовать, шпынять, напоминать, отбирать и выторговывать. Это будет какая-то другая жизнь, не моя.
Непонятно, почему Тесса должна вдруг оказаться в каком-то режиме типа «гаджеты только два часа», при том, что свое потребление гаджетов она прекрасно саморегулирует, и строить ее для меня просто дико.

А продолжая жить, как я живу, расслабленно и давая детям решать самим, я не даю ему той твердости границ и правил, которая ему, мне кажется, нужна (но мне ненавистна).

Дилемма.

О чувствительности

Живет у меня карликовый хомяк Роборовски по имени Кукис. Кукис прекрасно сидит на попе, очищая ловкими пальчиками орешки, смотрит на мир огромными черными глазами и внимательно прислушивается круглыми большими ушками — не гонится ли за ним кто. Хомяка нельзя оставлять на высоте — он не видит далее 20 см и может совершить непреднамеренное самоубийство. В огромные щеки Кукис заталкивает все, что дают. Чем больше щеки, тем больше шансов выжить. А зачем хомякам смотреть за горизонт?

За жизнью Кукиса с лицом империи зла наблюдает рыжий кот по имени Тиггер. Мелкие хозяйственные хомячьи заботы вызывают у него расширение зрачков такой глубины и черноты, что даже мне туда страшно заглядывать. Он переступает на сильных задних, выпускает когти из цепких передних, размахивает балансирующим хвостом, и вообще всячески представляет угрозу. Острый слух, острый взгляд, усы торчком, молниеносные движения — природа будто вылепила его для охоты. Но при этом кот не различает цветов. Да и зачем ему — ему ж не подбирать бирюзовые шторы к обоям цвета гусиного яйца.

Природа сделала нас чувствительными к тому, от чего зависит наше выживание.

Буквально до последнего поколения излишняя чувствительность была пороком. Как у кота возникни вдруг эмпатия к мышам, это ж смерть. Весь уклад общества, все воспитание, религии, все эти ранние насильственные браки, тяжкий труд, высокая смертность, бесконечная междуусобная резня — как тут выжить гиперчувствительному человеку. Внезапные исключения становились гениями и мучениками. «Как он чувствовал!» восклицала публика, чаще всего посмертно. Пожизненно же было «сопли утри», «и не такое терпели», «что нюни распустил». Для выживания отращивались пудовые кулаки, расчетливый ум и крепкое здоровье. Бирки на одежде никому не мешали.

Какое-то время назад пудовые кулаки были отданы машинам. Вместо бурлаков, кузнецов и швей застрочили роботы. Мир изменился. Физическая сила перестала быть решающей для успеха.

Сейчас расчетливый ум идет туда же. Аналитика, прогнозирование, расчеты идут на аутсорс программам. Мир изменился. Расчетливость перестала быть решающей для успеха.

И растет поколение гиперчувствительных детей.
И растет гуманистическое воспитание, позволяющее эту чувствительность не привычно отбить да отрезать, не дожидаясь перитонита, а сохранить. (в сторону: «часто ценой психического здоровья мамы»)

И если довериться логике природы, то наши беспардонно чувствительные дети — это осмысленная эволюция.

Чувства управляют нашей жизнью. Чувства, а не события, мысли, достижения — делают ее счастливой или несчастной. Мы развили охуенный рациональный интеллект, только чтобы добиваться высот, открытий, побед и откровений, которые позволят нам чувствовать.

И уровень чувств — это следующий уровень общества. Уровень чувств — это общение и познание напрямую, без посредника в виде рационализаций. Искусство пересекает границы языков и стран. Искусство — это и есть выраженные чувства.

И однажды Искусственный Интеллект, в доли секунды рассчитывающий вероятность метеорита миллионах парсеков и его влияние на котировки акций, станет такой же утлой машиной, как картофелечистка.

Нам не понять, как это, мы как питекантропы рядом с человеком эпохи возрождения, со своими ранеными, неуверенным, исполосованными стыдом чувствами.
И я только интуитивно предощущаю, как это будет, когда еду куда-то.
Я почти никогда не теряюсь. Вдруг внезапно знаю, чувствую, куда мне идти.

И устрашающий AI будет не более чем навигатор в этом мире.
Навигатор, который можно отключить.
Ведь и так прекрасно все чувствуешь.

Про толерантность к отличникам.

 

В школе я была круглой отличницей. И в институте. Медаль и красный диплом. Я выбиваюсь в первые почти во всем, за что берусь, походя. Я не в состоянии сидеть и ждать, пока что-то само решится. Я ставлю цели и иду к ним. Я достигатор классический, одна штука.

Естественно, всю свою школьную жизнь я бесконечно слышу, какие отличники — подлизы, подлецы, просто знают систему, и никогда из них ничего хорошего не получается.

Давеча ходил по сети пост одного психолога о том, как ее бесят зазнайки достигаторы, на фоне которых нормальные люди чувствуют себя неадекватом. Как противны все эти «соберись, тряпка!», «ну я же смог», потому что ничего не вызывают, кроме чувства вины. Может тот, кому дано. И собирает тряпки тот, кому есть, чем собирать. А кому нечем, то вот.

И я вот совершенно согласна, что «соберись, тряпка» — чаще всего вредная бяка с верхней полки. Не потому, что эти самые тряпки не надо собирать, это, как говорится, дело личное, а потому, что в принципе нехрен указывать.

Но вот я не могу не обратить внимание на очередной парадокс крестика и трусов, выпрыгивающий на меня из риторики «достали психованные достигаторы, обесценивающие все, кроме своей параноидальной идеи успеха».

Предположим, ничто в нашей жизни не есть свободная воля. Когда все сдаются, а я остаюсь в строю — это не воля к победе, это у меня врожденные психологические особенности. Когда все бегут с визгом, а я тушу пожар — это не моя заслуга, это мама с папой, генетика и опыт. Когда никому не надо, а мне надо, когда я плачу вдесятеро, потому что очень надо, когда ползу куда-то, куда одной мне надо и ведомо, срывая ногти — это не деятельная натура, не альфа-персона, а гиперкомпенсация.

Если это так, если мы понимаем, что жертва — не «самадуравиновата», что тот, кто не пришел первым — не менее достоин, а, возможно, и просто не хотел даже участвовать в этой гонке, что каждый имеет право жить в своем теле, выборе, социальном статусе, и не стыдиться, что никто ни в чем не виноват, просто звезды, гены и опыт, то почему тогда с тем же принятием не встретить тех, кто так же — звезды, гены и опыт — другой? Кому много надо, кому важно первым, кому мало, у кого шило? Почему для того, чтобы не обесценивать первых, надо обесценивать вторых? Почему с тем же теплым принятием не говорить о том, что «ну так сложилось», «да, ему очень важен успех, и мы уважаем его право на это», и видеть зло не 10 (самых громких и петушистых) процентах человечества, а в практике обесценивания?

Как насчет того, чтобы перестать обзывать мой смысл жизни зазнайством, пустыми иллюзиями и насажденной ложью, перестать объяснять мои чувства самообманом, а мои действия — «ну это ей просто повезло». Как насчет того, чтобы с тем же уважением отнестись к моей потребности сделать перфекционистски хорошо, к необходимости дожать, к желанию первенства, не высмеивать мою необходимость контроля, тягу к славе, к признанию?

Если мы — всего лишь производные своих суповых наборов, то чем моя потребность побеждать менее значима, чем чья-то потребность в заботе?

А если мы НЕ производные, а если свободная воля таки существует, хотя бы в какой-то степени?

И вот тут и есть конфликт трусов и крестика. Либо всем просто повезло или не повезло, и можно не особо парясь дожить остаток лет, все равно не мы решаем, и надежды на изменения нет никакой, кесарю кесарево и зачем мы тут сегодня собрались.

Или мы таки не тварь дрожащая, и где-то там начинает зыбко маячить призрак ответственности, ужас чувства вины, страх сомнений и стыда, защита от этого всего, и побег в детерминированность.

На территории свободной воли жить хлопотно и неспокойно.
И виноватой окажется свободная воля.
А вовсе не привычка винить.

Попробуйте не думать о розовом слоне

Наш мозг — потрясающая штука. Вы можете сказать своему мозгу «разбуди меня завтра в 7 утра?». Мой разбудит. Закинь ему в топку что угодно, хоть хоть розового слона, хоть «в одиночку пьют только алкоголики», хоть «мы в ответе за тех, кого приручаем», хоть «скорпионы ужасно обидчивы», и он будет размахивать этим розовым слоном ровно в 7 утра, как заказывали.

Я иногда закидываю туда полезные штуки, для разнообразия.
Ну вот например, «когда я буду на грани срыва, покажи мне картинку датчика температуры». И он показывает. Серьезно, когда я злюсь и чувствую, что сейчас уйду в чистый взрыв, неизбывно возникает картинка, и стрелка там упорно ползет в красное. И я могу выйти из ситуации и остудить движок. Чаще успеваю, чем нет.

Вот сейчас закинула себе новую картинку. Старинный такой радиоприемник, помните их? На черном стекле полосочки с разными городами золотистым, где-то чуть подстерлось, узнаешь Братиславу и Берлин даже. За ними оранжевый штырек. Ручки две круглые, цвета старой кости, с многолетней пылью в надрезах. Левая ручка — двигаешь штырек, ловишь шипение. Правая — крутишь громкость, или до конца, и тогда клик, и погасла лампочка. И динамик в желтую ниточку.

Вот на штришке Братислава у меня вещание домашнего радио, хор бабушек. «Ничего не выйдет», «Я тебе говорила», «Так тебе и надо», «Лентяйка», «Ничего-то не можешь сделать нормально», «Вот узнают, какая ты», «Эх, ты!», бывает и погрубее, и иногда даже что-то про карьеру дворника. А я спорю, переживаю, доказываю что-то, уговариваю не слушать.

А теперь р-р-раз, за теплую костяную ручку, и громкость прикрутила. Или даже выключила.
Пусть отдохнет.
Маяк передает легкую музыку.

ОЧЕНЬ НАДО

Современная гедонистическая культура, «живи одним днем», «жизнь должна быть в удовольствие», «никто никому ничего не должен», «не напрягайся» как мне кажется, является своего рода бунтом против культуры «надо» и «должен». Легкость бытия противопоставляет себя тяжкому труду, должествованию, целям.

«Надо учиться, надо быть хорошей девочкой, надо поступить в университет, надо сделать карьеру, надо выйти замуж, надо родить ребенка, надо родить второго ребенка, не надо рожать детей, надо посвятить себя детям, надо сделать карьеру, надо быть образованной, надо читать книги, надо уметь играть на инструменте, надо развиваться, надо быть заботливой, надо быть независимой, надо быть мудрой, надо вести здоровый образ жизни, надо уметь давать отпор, надо уметь, надо, надо, надо».

Неудивительно, что на «надо» почти аллергическая реакция, и в этом бунте рождается отрицание. Отрицание труда, работы на дальнее будущее, усилий, усердия, жертв, напряжения, упорства, сосредоточенности, готовности поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?», «зачем ты напрягаешься?», «нафига убиваться?».

А мне вот больше всех надо. Мне очень надо, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду трудиться, как не в себя, буду вкладываться и вкалывать, забывая о пролетающих часах, впахивать, с песком в глазах, напрягаясь и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом идя к цели.

Бунт гедонизма отрицает совсем не то.

Нас бесит это «надо», не потому что «надо» — это плохо, а потому, что «надо» это не нам. Нас трясет от «должен», потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Совершенно бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его достигать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против достигания, а бунтовать-то стоит против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за каким-то «надо», а не нашим, собственным, родившимся изнутри. И бунтовать мы будем против усилий, труда и целей, а дело-то не в них. Дело в том, что цели — чужие.

Умение достигать целей, успех, трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри, непрекословным императивом, горит свое собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему, путь, ведомый им, в сто раз прекраснее всех гедонистических удовольствий. Именно этот путь делает человека счастливым.

Именно в пути и усилиях и достижении своих собственных целей мы получаем постоянную подпитку дофамином. И чувствуем себя счастливыми. Когда этого нет — мы бросаемся в короткие удовольствия, получая дофаминовые качели. Новизна, яркость, вкус — счастье, закончилось — грусть, поиск нового. Примерно как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно как с искусственным окситоцином.

Представьте себе день, в котором вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились для этого, видели результаты, видели свои шаги и рост, и закончили день с чувством, что выполнили что-то важное. Можно жутко устать, можно делать массу трудных и некомфортных дел, справляться со страхом и неуверенностью, и все равно на вопрос «счастливы ли вы», ответить твердое «да». Мне кажется, это чувство реализованности, осмысленности, знакомо всем. Но не у всех есть.

grit-is-not-about

Когда его нет, труд тяжек и неприятен, и мы способны выносить его, только компенсируя «быстрым сахаром», или бунтуя против. Как будто вся проблема в труде.

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.
Посмотрите на бабочек, курсирующих между сумками Прада, дефлопе и каникулами в Куршевеле. Они счастливы?

Одно из величайших богатств, подаренных мне родителями, это их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем надо заниматься. Я читала, что хотела, поступала, куда хотела, работала, где хотела, выходила замуж, за кого хотела, и двигалась, куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они давали мне эту свободу. Поэтому во мне непрекословным императивом живет мое очень сильное надо. Оно меняется, иногда я его теряю, и отправляюсь искать и пробовать снова. И снова нахожу.

Снова и снова отвечая на вопрос, откуда столько энергии, как я заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимулянты, не мечтаю «ничего не решать и платьишко» — просто это МНЕ очень надо.

Больше всех.

ХОЛИВАРСТВОВАНИЕ

Пол Грэм (Paul Graham), английский предприниматель и программист, один из создателей инкубатора Y Combinator (выпустившего Dropbox, Reddit и AirBnB) еще в 2008 году написал эссе о аргументации в сетевых спорах.
Он обозначил 7 уровней аргументации, сложенные в виде пирамиды, где чем выше уровень, тем более он ценен, тем реже встречается. Так как одним из моих увлечений является риторика и переговоры, мне все эти темы жутко интересны, и я живу в собственном квесте полировать свою способность аргументировать и работать с возражениями. Поэтому мне бы хотелось проиллюстрировать каждый уровень на примере столкновения с конкретным высказыванием.
Оговорюсь, что мы рассматриваем ситуацию ответа на чье-то высказывание, с которым вы не согласны. А не на банальное хамство, троллинг или прочий булшит.
Пусть примером будет что-то вроде:
 
«Я считаю, что если муж обращается с тобой плохо, то это и ответственность женщины тоже, ты же сама его выбрала, что теперь плакать, особенно если ты не уходишь».
 
7_arguments
Уровень 0: Обзывательство и хамство.
«Господи, какая дура».
 
Уровень 1: Атака на личность.
«Не знаю, кем надо быть, чтобы такое написать».
 
Уровень 2: Атака на форму высказывания
(машу вам отсюда, регулярно сюда захаживаю).
«Это просто хамское и бесчувственное обвинение жертвы».
«Белое пальто детектед»
 
Уровень 3: Отрицание.
Первый уровень, на котором появляется разговор о том, что написано, а не кем и как.
«Не бывает ответственности жертвы!»
 
Уровень 4: Контраргументация.
Первый уровень, когда появляются аргументы и доказательства. На этом уровне часто случается, что люди спорят о разных вещах, приводят свои аргументы, но зачастую контраргумент не оспаривает все, а оспаривает какую-то часть.
«Женщина не всегда может определить, кого она выбирает».
 
Это легитимный аргумент, но он не адресует основной мысли высказывания. Сюда же относятся все «а вот я».
 
Уровень 5: Опровержение.
Один из наиболее убедительных ответов, но и наиболее редкий, так как он предполагает труд. Опровержение предполагает, что вы цитируете что-то в высказывании, и опровергаете это с аргументацией. Цитирование, за которым следует атака на личность или на тон высказывания сводит это на уровни ниже.
 
«Автор пишет, что «если муж обращается с тобой плохо, то это ответственность и женщины тоже». Меж тем, женщина не может нести ответственность за действия мужа, человек может отвечать только за себя. Решение о насилии принимает насильник, и это его ответственность — удержаться или нет. На этом построена вся уголовная практика».
 
Уровень 6: Опровержение главного посыла.
Отличается от предыдущего уровня тем, что на предыдущем уровне может выбираться и оспариваться один из пунктов, а не целиком посыл, тем самым сводя силу опровержения до частностей. Здесь же необходимо поймать и выделить центральную идею высказывания и опровергнуть ее.
 
«Автор пишет, что «Если муж обращается с тобой плохо, это и ответственность и женщины тоже». Как обоснование такой ответственности он приводит аргументы, что женщина сама выбрала эти отношения, и что она не прекращает их, несмотря на то, что они приносят ей несчастье. Мне видится, что сама идея ответственности, как виновности и подотчетности, является подменой понятий. «Ответственность» как термин не является однозначным. Мы различаем «ответственность» в юридической трактовке, и в этической трактовке. Так как юридический термин ответственности «уголовной и гражданской наказуемости» здесь не применим, то речь, предположительно, идет об ответственности психологической, или этической. Последняя определяется как отношения выбранной зависимсти от объекта или сущности, которые были избранны «мерилом» — это могут быть моральные и нравственные ценности, личные принципы, близкие люди, будущие поколения. В описанном случае по сути речь идет о виновности (и, как результат этой вменяемой виновности, запрете на противление «наказанию»), а вовсе не о решении женщины, оценив все последствия, принять свободное решение быть унижаемой». 
Не уверена, насколько тема аргументации актуальна для большинства, но для меня лично — это себе зарубка помнить о самовольно выбранной ответственности перед собственными принципами и убеждениями выбирать и стараться выбирать тот уровень аргументации, который будет множить знания и критическое мышление, а не пикировку эмоциональными кулаками.

Шахматы социального статуса.

Сейчас я затриггерю большую часть аудитории. Как писал Грант Кардон в одной из своих книг писал «Все — продажи». Когда вы уговариваете ребенка убраться в комнате — это продажи. Когда вы продаете SaaS услуги компании — это продажи. Когда вы торгуетесь на рынке, сбивая цену — это продажи. Когда вы просите повышения — это продажи.

Продажа — это не акт покупки. Воплотить в жизнь акт покупки может кассовая система приема платежей. Продажа — это то, что случается, чтобы акт покупки состоялся. Продажа — это передача своего видения ситуации таким образом, чтобы другой его, это видение, принял и согласился. Продажи — это акт создания ЕДИНОГО ВИДЕНИЯ. (Если есть более человеческий способ перевести на русский слово vision, подскажите мне, но пока пусть так).

У нас у каждого свой контекст, опыт, мотивы, цели. Они создают некое видение. Мы идем в магазин и на уровне тела и интуиции ощущаем, какое пальто нам нужно. Само видение — не про пальто. А про то, как мы будем в нем выглядеть, как себя чувствовать, какой образ себя доносить, насколько удобно в нем нам будет, как оно впишется с нашим другим гардеробом, и так далее, и так далее. И на основании своего опыта мы решаем, что нам нужно черное, приталенное, до колен, с высоким воротником. Но на самом деле мы хотим купить стройность, тепло, ощущение «дороговизны», образ Одри Тоту из того фильма, стремительность фигуры в скользящем взгляде в зеркало. А просим черное, приталенное, с воротником. Хороший продавец будет расспрашивать не о цвете и длине, а о том, куда вы планируете носить, какой стиль вам нравится. Великолепный продавец ничего не будет расспрашивать. Он будет говорить образами и историями, и наблюдать, на какой из них ваше тело отзовется. Поймает ваше видение, и предложит красное в пол, которое подарит вам именно то, нужное ощущение.

Когда начальник говорит «я не уверен, что вы готовы к новой позиции» — это значит, что тот образ себя, который мы ему продали, не соответствует тому образу человека, которого он ищет. Когда ребенок отказывается ложиться вовремя, это значит, что образ «пора спать», «нужно спать», «полезно высыпаться» — не звучит в нем. И можно покопать туда, и выяснить, что «лечь спать» у него, и «лечь спать» у вас — совершенно про разное. И договориться можно, только объединив эти видения, и найдя компромисс на основе его, общего, понимания.

Но у всего этого есть еще вторая сторона. Она называется «социальный статус». В очень упрощенном виде это то, ощущаем ли мы себя снизу, сверху или на равных в отношениях. Ученые говорят, что на потерю социального статуса наш мозг выдает реакцию, сравнимую с физической болью. По сути «на равных» — это лазейка из постоянной войны «кто сверху». Впрочем, тандем сверху-снизу не всегда бывает войной. Но для того, чтобы это не было войной — обе позиции должны приниматься обеими сторонами. Когда мы приходим к знающему юристу или врачу с «помогите», мы изначально входим в позиции «снизу», и это наш собственный выбор, он комфортен. От того, кто сверху, мы ждем помощи, заботы и безопасности. Браки, построенные на «я тебе домашний уют и уступчивость, а ты мне уважение и обеспечение» имеют все шансы на успех, пока оба не злоупотребляют этой позицией, и пока обоим комфортно и безопасно в ней быть. Как только верхний начинает унижать, отказывать в заботе и пользоваться, нижний теряет чувство безопасности и бунтует, активно или пассивно. Как только нижний вдруг начинает проявлять характер и иметь отличное мнение или требовать большего, чем верхний снизойдет дать, опять же случается коллапс.

Здоровая позиция для маленького ребенка — снизу. Но опять же, до тех пор, пока родитель окружает его уважением, заботой и поддержкой, тогда он слушается, доверяет и учится. Как только родитель сам, в силу своих проблем, скатывается вниз, «посмотри, что ты со мной делаешь», «я из-за тебя уже вся поседела», «ты маму совсем не любишь» — ребенок или вынужден забрать позицию взрослого, или бунтует. По сути, комфорт и безопасность приходят тогда, когда позиция сверху отдается по доброй воле, то есть благодаря авторитету того, кто сверху. Все иные способы удержать отношения без авторитета (то есть добровольного и свободного признания заслуг, умений и качеств) — через страх, насилие, манипуляции — обречены на провал.

Именно поэтому люди с таким упоением линчуют бывших вождей и властителей умов. Быть «внизу» комфортно лишь тогда, когда мы чувствуем себя в безопасности и заботе. А, согласитесь, давать эту родительскую позицию по умолчанию всем окружающим — невозможно.

Все эти советы от окружающих потому и вызывают ярость, что они ставят советующего в позицию сверху, меж тем второй вовсе не заказывал себе позиции снизу, и бунтует, и оправданно. Наш мир полон способов и символов для утверждения статуса. «Иванова! Встань! — Да, Сергей Сергеевич». Уже одна форма обращения ставит учителя в позицию сверху. А если при этом у него нет настоящего авторитета? Тогда будет тихий бунт. «Чо орешь, все рожают!» — какая-то Марь Степанна немедленно устраивается на трон, несмотря на то, что перед ней директор банка. Требуется огромное количество внутренней силы, чтобы, лежа в родзале без трусов с расставленными ногами, посметь поставить на место Марь Степанну. От высоких колонн и до постных лиц продавцов брэндов люкс класса, от высокой конторки, за которой восседает княгиня бандеролей, и до узкого стульчика в приемной большого босса, на котором вы при всем желании не сможете телом принять хоть сколько-то равный статус, от «подождите, вас вызовут», до «ну, мамочка, что там у вас» — это система утверждения статуса. Системе слишком дорого зарабатывать авторитет, система утверждает статус сразу, не парясь.

Но опустим миллион совершенно простых ситуаций, в которых нам не нужно, чтобы маляр точно так же поверил в чистоту объема в вашем интерьере, достаточно, если он покрасит нужно краской, где от паспортистки требуется паспорт, а не вхождение в ситуацию, и где цена за пучок укропа устраивает обоих. Там нет войны за власть, нет эмоций, и поэтому игра статусами может быть лишней.

Но есть другие ситуации, которые личностно важны, где важно «продать». Продать свое видение, свою просьбу, свою позицию. Вот тут посмею утверждать, что продать можно, только находясь в равных позициях.

SplitShire_Aluminium_Mask1

  • Человек, изначально позиционирующий себя в позиции «сверху» делает это, потому что чувствует себя уязвимым. Ему так не хочется казаться «снизу», что он априори заходит с «а диплом-то у вас есть?», «ну убедите меня, что я должен вас слушать», «у меня мало времени», перебивает, смотрит на часы, пользуется уничижительной лексикой и оборотами. Ему нужна помощь, помощь в том, чтобы пластырем закрыть эту его уязвимость. В этот момент нам-то как раз уязвимо, и по-человечески хочется сказать в ответ гадость, поставить на место, защититься, оправдаться. Но это и есть долгая позиционная и бесперспективная война. Выходить от таких «приседов сверху» лучше, возвращаясь в равенство, а именно отметая его уязвимость. Он так боится, что ее увидят, что заранее вешает колючую проволоку и подкатывает к амбразуре «максим».

Что делать? Не оставаться «снизу», оправдываясь, и не пытаться побороть «сверху», хамя. А активно «закрыть» скрываемую уязвимость, как бы подлечить его.

А диплом-то у вас есть?

«Вы интересуетесь моим образованием и я понимаю вас, сейчас действительно кто попало выдает себя за специалиста, и я понимаю, что у нас у всех есть привычка доверять бумажкам, как будто бы они спасут от мошенников. Я с радостью расскажу вам о своих дипломах, но давайте я сначала расскажу вам о своем опыте».

Ну убедите меня, что я должен вас слушать.

«Вы не должны меня слушать, вы достаточно занятой человек, который к тому же прекрасно знает, чего хочет, поэтому тратить ваше и свое время, чтобы «продавать» вам себя, мне кажется, не имеет смысла. Но если вы хотите послушать, я с радостью расскажу вам о своем видении».

У меня мало времени, что там у вас?

«Да, время действительно самый ценный ресурс. Чтобы не тратить ни свое, ни ваше время, давайте лучше назначим встречу, где у вас будет 15-20 минут, и не придется торопиться, потому что результат может оказаться важным для нас обоих, и я бы лучше поговорил, когда вы готовы меня слушать. Когда вам будет удобно?».

Во всех этих примерах важно одно — я не обесцениваю наглого собеседника, я отдаю дань его важности, занятости, требовательности, но я одновременно утверждаю и свою важность, занятость, требовательность — не вопреки, а на уровне «мы», «нас».

  • Человек, изначально позиционирующий себя «снизу». «Ой вы такая умная, неужели вам сложно», «мне вас так рекомендовали, только вы сможете мне помочь». Как и выше, обычно внутри все наоборот. Обычно это люди, ощущающие себя как раз сверху, но считающие позицию «снизу» более выигрышной, и манипулирующие лестью и самоуничижением, внутри держа фигу превосходства. Так как позиция снизу неестественна и некомфортна (для двух взрослых половозрелых людей), ее выбор чаще всего даже не просто защита, а именно что продуманная, холодная манипуляция. Именно поведясь на предлагаемый пряник позиции сверху, сильные мира сего бросаются помогать «уточкам» из анекдота, часто вопреки своим интересам. Так что от манипуляции проще всего избавляться, просто выставив нейтральную границу. «Благодарю за теплые слова, боюсь, сейчас я не смогу». Если же такой манипулятор по какой-то причине важен и нужен, (взрослеющий ребенок, член команды, клиент) вытянуть его на «равное», можно сняв с себя венец, и отдав ему статус. «Обычно рекомендации — вещь индивидуальная. Мне кажется, многое из того, о чем вы просите, вы прекрасно делаете сами. Давайте вы сделаете то-то и то-то, а я поучаствую советом, когда будет результат».

Но тут надо копать и остерегаться, ибо, как я уже сказала, это гораздо более хитрая и нечестная игра, чем агрессия.

И последнее. Вся эта динамика — не единственные точные слова. Скорее постоянное наблюдение, где в динамике разговора мы находимся по отношению к друг другу. Понесло нас на длинную речь в менторском тоне — вернуться к человечности, извинившись или понизив градус пафоса «ой, что-то меня опять понесло вещать». Ушли в просительно-оправдательное — выйти оттуда, проявив твердость и спокойствие. Ушел партнер в защиту — заметить, где я только что напала, как пошатнула — восстановить. Но не раскачивая маятник еще больше, а всегда стремясь к центру, к разговору равных.

Именно там происходит единение, безопасность, помощь, и… простите, продажи.

Разум и чувства

На этом ложном дуализме построен целый ворох шаблонов. И мужского-женского, и рацио-чувственного, и мертвого-живого, и холодного-теплого. Ах, если бы все было так просто!

Даже не углубляясь в сложность того, что мы называем «разумом», на самом поверхностном уровне, в этом дуализме забыты такие важные штуки, как эмоции, убеждения, ценности, воля, принципы…

Сначала постараюсь рассказать, как я их вижу и определяю для себя, простым и ненаучным языком.

Эмоция — моментальная физиологическая реакция организма на ситуацию. Гнев, радость, удивление, интерес, печаль и т.д. Возникает вне нашего контроля, ее задача — направить наше действие, то есть в своей сути она несет энергию изменений. Увидел неприятное — испытал мгновенное отвращение — отшатнулся. Почувствовал касание к ноге — испугался — отдернул ногу. Услышал что-то новое — удивился — направил внимание. Как энергия, она может разрушать, выплескиваться или питать.

Убеждения — стабильные мыслительные конструкции, утяжеленные эмоциональным опытом. «Никому ты будешь не нужна!» — сказала мама 13 летней девочке. Девочка испытала эмоции гнева и отчаяния, пережила. А потом ее бросил мальчик. Девочка снова испытала эмоцию отчаяния, и вот уже ей 30, а она «никому не нужна». Убеждения часто вылезают во внутреннем диалоге. По сути убеждения — это одна из шкал оценки действительности. Конфликт реальности с убеждением вызывает эмоции (и, как следствие, действия). Если на нас наорал начальник, мы испытаем эмоции гнева и страха, а потом примерим происходящее к нашим убеждениям, например «профессиональные люди не орут» или «я — бездарность». И испытаем второй шквал эмоций, уже от этого столкновения — отвращение к начальнику и желание уволиться, или разочарование в себе и желание огрызнуться или спрятаться.

Ценности — те убеждения, которые приобрели огромную значимость. Если в детстве нас стыдили и наказывали за вранье, мы могли приобрести эмоционально подкрепленное убеждение, что врут только плохие люди, и выработать ценность честности. По сути ценности — это генерализованные и более широкие убеждения, которые,  позволяют нам оценивать происходящее как «плохое» или «хорошее». Например, при виде бородатого мусульманина я могу испытать эмоцию страха. Я могу иметь одновременно несколько убеждений, часто противоречивых. «Многие террористы — бородатые мусульмане», «Нет плохих национальностей — есть плохие люди», «По одежке не судят», «Дыма без огня не бывает». Но все это рассыпется о мои гуманистические ценности, которые позволят мне не идти на поводу у эмоции, не разрываться между убеждениями, а поступить в согласии с ценностями.

Принципы — алгоритмы действий, соответствующие ценностям. По сути это оптимизация, готовые модели поведения, которые позволяют не выдумывать велосипед, каждый раз проводя сверку с убеждениями и ценностями. «Всегда признавай свои ошибки» — это принцип, выработанный на основе множества опытов совершения ошибок, и убеждений насчет важности ошибок и опыта, и ценности честности с собой и миром.

Чувства — это вообще такой сложный коктейль. Если эмоция — это всегда моментальный укол иголкой, избежать и остановить который мы не в силах, то чувства — это как бы свободные от стимула вторичные переживания,  появившиеся в результате внутреннего пинг-понга между эмоцией-убеждениями-ценностями. Если мы энное количество раз испытали эмоции радости и интереса к вот тому голубоглазому блондину, узнали или напридумывали некие кусочки реальности («он с цветами у входа», «наши будущие дети», «а он тоже любит Тарковского или там, Ласковый Май», «мне уже 34 и замуж пора»), которые согласовались с нашими убеждениями — и от этого получили второй круг положительных эмоций — то мы назовем это любовью. Если мы испытали десятый отказ от интервью, пробили колесо у машины, прислушались к внутреннему диалогу про то, что «у меня никогда ничего не получается», «женщин с детьми на работу не берут», ударились о ценность «независимости», которой не соответствуем — то мы получим чувство одиночества. Если эмоции — это иголочки, а убеждения — это ниточки, то чувства — это этакий натыканный иголочками моток ниток в кармане. Уже и работа-то есть, а одиночество все еще колется в кармане. Колется, и меняет восприятие, как кривые линзы. Не всегда плохие — вон у  ребенка сплошные двойки, трусы на полу и подростковый негативизм, и эмоции бурлят, а в кармашке-то все равно любовь, через все это.

Надеюсь, кроме всего прочего, данная раскладка убедит тех, кто еще с этим не согласен, что человеку нельзя сказать «тебе надо простить», «соберись, тряпка», «это все ерунда», «вы должны любить своего ребенка». Нигде в этих наших внутренних реальностях не участвует «волевое решение». Нельзя решить испытать эмоцию радости, или нацеленно полюбить замдиректора по кадрам. Все эти реальности совершенно субъективны и управляются не решениями, а физиологией и опытом. Уникальным.  Если эмоция — это электрический удар, то чувство — это генератор электричества внутри. Без подпитки садится, но полный — способен питать и кормить даже в пустыне.

Кстати, на десерт, куда же вписывается воля? Воля — это тоже энергия, очень сильная, и, как говорит нам наука — не бесконечная. По сути она может справиться со всеми этими ниточками, иголками и крючками внутри. Может заставить нас действовать вопреки эмоциям, убеждениям, принципам и даже ценностям. И, логически, чем больше «вопреки» она вынуждена преодолеть, тем быстрее истощается. Чем больше «в согласии» она с всем вышеперечисленным, тем на дольше ее хватит, тем большего она способна достигнуть. Поэтому «волевой» человек — не столько тот, кто кромсает себя во имя, сколько тот, кто научился пользоваться энергией эмоций и чувств, кто критически рассмотрел и где надо поменял убеждения, кто знает свои ценности и их сильнейший магнетизм. Его воли хватает на больше, и он достигает большего. Потому что внутри у него не партизанский отряд с предателем, а слаженная конная шестерка арабских кровей.

А теперь вернемся в реальность.

В текущем информационном поле я постоянно наталкиваюсь на несколько тем. Исторически запрещенное чувствование устраивает революцию 1905 года. Про исторически запрещенное есть много прекрасных текстов, та же «Травма Поколений» у Петрановской, поэтому я в детали не пойду. Но многовековой лед над правом чувствовать и выражать треснул, и от тайных интернетовских «хныков» до публичных признаний — люди стали говорить и выражать. Войной на это идет жандармерия убеждений о «эмоциональной распущенности», «эффективной коммуникации», «позитивном мышлении» и «самоконтроле».

Бессмысленность этой войны в том, что она опять проваливается в дуализм «подавлять — выражать». Все уже знают, что подавлять плохо, нездорово и губительно. Выражать — чревато, невоспитанно и «пропаганда». Но этот дуализм — обман.

Если вернуться к образу эмоций, как уколов, ударов тока, то будто бы мы можем или делать вид, что ничего не ощущаем, или бросаться на окружающих. Направленная в себя энергия разрушает нас, направленная вовне в выплеске — опустошает нас и разрушает окружающих.

Есть по крайней мере третий путь (а еще наверняка четвертый и пятый, просто я их еще не нашла). Это проживать эмоцию внутри, направляя ее энергию на свет. Внутренний свет, который в момент яркой эмоции, как вспышка, освещает всю эту нашу паутину — убеждения, раны, крючки, боль. Когда я чувствую, как у меня холодеют руки или сжимается горло, как распирает от радости грудную клетку или в отчаянии ссутуливается спина — я бережно беру эту могучую силу, и смотрю внутрь себя — вот такой — ссутулившейся или сжавшейся, сверкающей или сбившейся с дыхания — и проживаю минуты глубочайшего единения. Как будто мне становится, как на ладошке, видно все внутри, конечная моя человечность и ее неизбежность, и нагромождение всего, и кривого, и прекрасного, и мельтешение ума, и крики убеждений. На встрече про «Партнерские Отношения» меня спросили, «а что вы делаете, когда испытываете боль или обиду?». Да ничего. Живу в них. Проживаю их, честно. Но я очень хорошо знаю, что это — эмоции, и не они мной управляют. Я их проживаю, как проживают грозу и холода. Не меняя ценностей, убеждений и принципов.

С этой точки зрения я поддерживающе отношусь к выражению эмоций, даже некошерному. Ничего нельзя сделать, пока они подавлены и запрещены, и чтобы научиться от них питаться, а не разрушаться, нужно сначала их узнать, а чтобы узнать — нужно увидеть, а чтобы увидеть — перестать их прятать от себя. Поэтому да, эмоциональный выброс не всегда приятен окружающим, или эффективен социально, но это просто начало пути.

Когда появляется спокойствие в присутствии эмоций, когда ты всю эту гоп-компанию знаешь в лицо, появляется возможность пересмотреть убеждения. Невозможно привить себе «я обаятельная и привлекательная», если не отделить эмоцию, которая гирей висит на услышанном в детстве «ну не красавица, ну хоть умная». Убеждения пересматриваются достаточно легко, когда из бутерброда «мысль» + «эмоция» мы отделим эмоцию. Тогда эта эмоция отправляется по адресу — маленькой девочке без критического мышления, а убеждение легко сдается (если его вообще надо сдавать, многие их них полезны) критической мысли.

Чувства формируются из эмоций и убеждений (мысль + эмоция), и эмоций, вызванных убеждениями.  X * XY * X =X3Y. Понятно, почему один y не тянет против X3, и разуму чувства не подвластны? Но это так, в сторону.

Так вот, например, договорилась я о встрече с подругой, которую давно не видела. А она не пришла и не позвонила. Вот я жду ее, испытываю раздражение, потом гнев. Это эмоция, чистая и честная. И тут начинается раскрутка чувства. На меня начинают бросаться убеждения «воспитанные люди предупреждают», «с друзьями так не поступают», память услужливо подбрасывает еще примеры, когда кто-то другой или она же так же меня кинул, и оп-ля, у меня чувство обиды. Пока я вижу, что и как его вызвало, вижу эти свои X и Y, я достаточно легко решу это чувство. Я посоветуюсь с ценностью «все люди совершают ошибки» и принципом «всегда давай второй шанс», и спокойно ей расскажу, что «меня обидело, что ты не предупредила, я ждала и чувствовала, как будто тебе на меня наплевать». Тем самым дав ей возможность извиниться, услышать и помочь нам пережить эту обиду. Но если я неосознанна, я не отловлю этого чистого чувства. Я буду раскручивать и раскручивать это внутри. Усложню все убеждением «не стоит ругаться», «другого не изменишь», подавлю обиду и сделаю вид, что ничего страшного. Но обида-то останется и будет портить мне отношения еще многие годы. Или, наоборот, порву отношения в убеждении, что «ей всегда было на меня наплевать», и «она мне не настоящий друг», раскрутив обиду до чувства одиночества, брошенности, или еще приправлю это «весь мир против меня», «со мной так нельзя» и уйду в ненависть. Короче, чувства важны, жутко полезны, и на удивление эффективны. Они держат, отводят, направляют, растят. ЕСЛИ быть с ними все так же честной и не лить горчицу, кетчуп и уксус туда, где и так было пересолено. Вовремя говорить, что пересолено. Вовремя говорить, что очень вкусно.

Более того, так как чувства — это уже продукт и разума, и эмоций, причем продукт внутренний — в отточенности и чистоте — они та самая шестерка лошадей арабских кровей. Сильная, взрослая, осознанная любовь пронесет сквозь мелочные эмоции, подскажет, как разрешить конфликты, наполнит силой держаться сквозь засуху и боль. Глубокое, чистое, ослепляющее горе спасет от паники и мельтешения, заставит замереть и прислушаться, вымоет шелуху, удалит из пустого. Сила чувствовать — великая, сподвигающая, наполяющая сила, и чем честнее и зорче мы к ней, тем уважительнее и бережнее она к нам.

efwmd3q47w

Ну и последнее.

Мы всегда настоящие. И когда в совершенно запутанной невидимой паутине, дерганые, как марионетки. И когда открыто агрессивные, открывающие первые шаги познания себя. И когда пассивно агрессивные, пытающиеся неумело, не понимая, управлять, и выгорающие на этом. И когда осознанные, спокойные, мудрые. Все то, что мы собрали по крупинке за жизнь — оно наше, и ничего из песни не выкинешь. Мы, каждый — мелодия, где-то сумбурная и нечитаемая, где-то слаженная и гармоничная, где-то какафония, где-то попса. И мы же — дирижер, набирающий смелость и опыт, и постепенно способный сначала расслышать, а потом и управлять этой сложной джазовой импровизацией. Вот там, на заднем плане, басит контрабас, а вот скрипки вступили, отчаянно и нежно, и скоро будет слышно, как просто ритм распадается на каждый отдельный удар, и как лажает перкуссионист, а тут тромбон завел вдруг свое, бодрое, и вдруг можно различить всхлипы флейт, и отделить неспешное собственное соло виолончели. И дирижер, хороший дирижер, он одновременно ведет и идет за мелодией, и слышит каждого, и слышит ее всю.

А вы слышите?

 

HOMESCHOOLING: НАЧАЛО

Автор — Виктория Лагодински.

Итак, как я уже писала в предыдущей статье, мы с моей четырёхлетней дочкой Шелли начали постепенное привыкание к школе. Привыкание работало следующим образом: мы приходили вдвоем и оставались в школе, пока Шелли не просилась домой. Обычно ее хватало на час-полтора, после чего она начинала уставать от новых впечатлений.

Для меня это был очень интересный опыт. Ведь на самом деле я, да и многие другие родители, плохо себе представляют, что происходит в стенах школы. Сначала я расскажу, что увидела, а затем поделюсь собственными выводами.

Классные комнаты мне очень понравились. На всякий случай расскажу, как выглядит классная комната в нулевом классе (reception). Есть несколько столов, за которые помещаются по четыре-шесть человек. На них разложены разнообразные поделки. Пластилин, краски, бумага, ножницы, тетрадки, куда можно наклеивать картинки и т.д. В классе есть ковер, на котором дети могут играть. Иногда ставится стол с водными занятиями. Есть уголок с книгами и самодельное кафе, где дети могут продавать друг другу мороженое. В любое время дети могут перекусить фруктами, выпить молоко или воду. Классная комната вполне удовлетворяет принципу “обучения через игру”. Где-то раскиданы таблички с цифрами. На стенах можно увидеть алфавит. Много игр на развитие мелкой моторики.

 

Школьный двор. Когда мы приходили на экскурсию в школу, двор нас вполне впечатлил. Это вместительный внутренний дворик, куда выходят двери младших классов и садика. В первые несколько дней Шелька лазила там по лестницам, играла камешками, поливала цветы, ходила на ходулях и вообще развлекалась в свое удовольствие.

 

Школьный обед. Надо сказать, что усилия Джейми Оливера (британский селебрити-шеф и популяризатор здоровой еды) явно увенчались успехом. Придя в школьную столовую, я обнаружила несколько замечательных вариантов обеда. Например, зеленая фасоль или запечённое в духовке мясо. На одной из витрин стояли нарезанные овощи, а на другой десерты, среди которых я с удовольствием заметила фрукты. Тут стоит забежать вперед и рассказать о третьем школьном дне, когда всех родителей с детьми впервые пригласили на обед.

Когда Шелька зашла в столовую, она сразу положила глаз на запеченную в духовке картошку, властно ткнув в нее пальцем. Но оказалось, что добавкой к картошке почему-то полагался только пирог, и тоже с … картошкой. Добавить себе фасоль или мясо не полагалось — это уже было из другой, горячей, порции. Так что Шелли на тарелку сразу брякнули двойную порцию картофеля.

За прилавком с сырыми овощами не стояло ни одного сотрудника кухни. Шелька до овощей не дотягивалась. Пришлось помочь. Затем настала очередь фруктов, и я достала дочке кусок апельсина в кожуре. Фрукты опять же стояли высоковато. Но зато в полной досягаемости стояло мороженое! Они почему-то называли его йогуртом, на упаковке которого значилось 13.5 грамм сахара на маленький стаканчик.

Мой ребенок сидел за столом и бодро жевал картофельный пирожок, который конечно же значительно проще есть, чем все остальное. Затем Шелли соизволила поклевать немного овощей, которые были нарезаны слишком мелко и ей было достаточно сложно орудовать большой вилкой. С трудом одолев апельсин ( его действительно сложно выгрызать из кожуры), ребенок взялся за мороженое. Тут она справилась без всяких проблем. На следующий день, чтобы уговорить Шелличку снова заглянуть на обед, нам с горящими глазами сообщили, что сегодня подают fish and chips.

Подытожив, можно сказать, что еда полезная в школьной столовой есть, но при наличии в легкой досягаемости чипсов и мороженого, только самые стойкие выбрали бы зеленую фасоль.

Распорядок дня. Я наблюдала только первую половину дня, но все же расскажу.

По приходу в класс у детей начинается свободное игровое время. Каждый выбирает себе игру по духу. Наигравшись в пластилин, они переходят резать ножницами и т.д. Изредка учительница звонит в колокольчик. В этот момент все должны замереть, замолчать и прийти и сесть на ковер. Время на ковре используется для обучающих занятий.

Похоже, первоначальная задача школы подогнать всех детей под один уровень, поэтому первую неделю учили цифры от одного до пяти с помощью написанных повсюду цифр и песенки Five little ducks.

Через час открывается дверь, и по желанию дети могут выйти во двор. Одна учительница остается в классе, вторая идет с детьми. Основная масса детей выходит гулять. После возвращение со двора они двумя стройными рядами идут в туалет (мальчики налево, девочки направо), а потом обедать. После обеда мы ни разу не оставались, поэтому здесь мои знания заканчиваются.

Пришло время рассказать, чем закончилась для нас эта неделя пребывания в школе.

Первые четыре дня прошли исключительно позитивно. Я была уверена, что за две-три недели Шелличка привыкнет и все будет хорошо. В мои планы не входило отдавать ее в первый год на целый день, но полдня в школе я считала пойдут ей вполне на пользу.

Но пришел пятый день, который стал переломным в моем осознании процесса передачи ребенка в школу. Если в первые четыре дня детей делили на две смены — утреннюю и дневную —  то на пятый день утром в класс пришли все ученики. Это поразительным образом изменило ситуацию. Учителя уже не успевали уделить внимание каждому. В классе стоял постоянный шум. На детей начали шикать. В этот момент стало понятно предназначение учительских колокольчиков и карточек, висящих у них шее. Это были средства управления толпой.

С утра мы поиграли в классе, а потом вышли во двор. Шелличка встала в очередь, чтобы полазить на спортивном комплексе. Честно говоря, ‘спортивный комплекс’ — это громко сказано, но, конечно, лучше, чем ничего.

В этот момент оказалось, что все классы выходят гулять одновременно. Девочка, размером значительно крупнее Шельки, увидев, что учительницы рядом нет, двинула бедром соучеников и встала первой. Стоящие за ней попытались объяснить, что, мол, влезать в очередь в этой стране является смертным грехом и карается по закону, но были нагло проигнорированы. Девочка проделала этот трюк еще раза три, пока наконец это святотатство не пресекла учительница, восстановившая во дворе британский закон и порядок.

В первые дни, когда во дворе было вполовину меньше детей, одна из учительниц постоянно следила, чтобы никто не упал со спортивного комплекса. Сейчас же учителей на всех не хватало. После того, как Шелличка пролезла один раз, она вернулась обратно, чтобы встать в очередь. Хвост насчитывал человек двадцать. Шелличка благоразумно решила, что ждать бесполезно и пошла поливать цветы. Но тут тоже ждал подвох. Если в первые дни учителя с удовольствием разрешали играть с водой, то в пятницу воду перекрыли. Видимо, никто не хотел возиться и сушить мокрых детей, после того, как они обольют друг друга из леек.

Но самая сюрреалистическая картина происходила в противоположном углу. В этот день учителя решили отделить сеткой кусок двора для игры в футбол. Когда дети высыпали на улицу, мальчикам был выдан мячик, и они были отправлены за огражденную территорию для спортивных процедур. Ровно через пять секунд с ‘футбольной площадки’ мячик вылетел, и за ним на максимальной скорости побежало целое стадо мини-футболистов. Мальчики совершенно забыли о втором смертном грехе школьного двора. Здесь нельзя было бегать…

Да, да, чтобы избежать травматизма, во дворе был строго-настрого запрещен бег. Мальчикам напомнили список правил, выдали наставление играть в футбол ходом и вернули обратно за заборчик. Через секунду мячик вылетел снова. Мальчики в недоумении остановились и стали смотреть друг на друга. Как играть в футбол не бегая, не знал ни один. Учителя оценили ситуацию, как критическую, и один из них провел на футбольном закутке весь час, чтобы научить детей играть в футбол пешком.

Я бы могла понять такую стратегию, если бы не тот факт, что у школы есть достаточно много земли. На территории школы есть еще один большой двор с еще одним большим спортивный комплексом (которым, как оказалось, можно пользоваться только с первого класса) и огромное травяное поле. Я готова предположить, что за детьми такого возраста сложно проследить на большой, хотя и огороженной, территории, но в этом случае можно было бы выходить в школьный двор гулять по очереди. Каждый класс в свое время. Или пол-класса играет в классной комнате, а половина на улице. И не было бы никакой необходимости вводить правило не бегать для четырехлетних детей.

Во время этой же прогулки к учительнице подошла девочка и попросилась в туалет. Ей было велено подождать. Никакой причины ждать в этот момент я не увидела, кроме желания приучить к порядку. Чтобы отпустить девочку в туалет, по правилам класса,  нужно было всего-навсего найти подружку, которая пойдет с ней вдвоем.

Когда мы вернулись в класс, Шелличка решила, что на сегодня хватит. А я решила, что хватит как минимум на ближайший год. В понедельник с утра мы отнесли в школу письмо о переходе на homeschooling.

Ощущение, которое возникло у меня можно озвучить одной короткой фразой:  Too much, too soon. Слишком много шума, слишком много детей вокруг, слишком много часов, слишком много дисциплины, слишком маленький возраст.

Мне кажется, что маленькие дети должны проводить много времени на улице, играть в свои любимые игрушки и учиться через игру. Причем делать это не по расписанию, а в тот момент, когда это им лично подходит. Например, цепляться за какую-нибудь игру и вязнуть в ней на час. Именно в этот момент, как мне кажется, и происходит самое эффективное обучение.

child-play

Кроме этого, подвижность, спорт и здоровое питание является в моем понимании неотъемлемой и важнейшей частью воспитания, особенно в маленьком возрасте. Ограничивать детей в пространстве маленьким классом и площадкой, не давать им бегать на переменах и ожидать от них стоять по десять минут в очереди на горку, это, на мой взгляд, не соответствует их потребностям.

Детям-интровертам, таким как моя дочка, находиться в толпе по семь часов в день очень тяжело.

Академические результаты дома будут значительно выше, чем в школе. Про five little ducks мы уже успели забыть, настолько давно Шелька учила цифры.  

Я совершенно уверена, что есть дети, которым шум классной комнаты и количество людей  вокруг не помешают учиться. Я уверена, что есть стойкие дети, которые смогут после семи часов в школе ходить с родителями на спортивный кружок чуть ли не каждый день. Но я еще больше уверена в том, что моя дочь к таким детям не относится. Вот собственно это и побудило меня принять решение о homeschooling.

(с) 2017, Виктория Лагодински для Woman From Mars.

(Не)развивающие занятия

В научной статье моего отца, «Развитие и обучение: при каких условиях обучение может стать «развивающим»? обсуждаются вопросы сути процессов обучения и развития, идентичны ли они, взаимосвязаны ли они, и как.

Словари дают разное определение понятиям, однако в реальном применении они часто видятся если не идентичными, то по крайней мере, обладающими прямой и часто односторонней взаимосвязью. В нашей реальности считается: чтобы ребенка развить, его надо чему-то научить. Причем обучение рассматривается во-первых – односторонним (этакая трубочка родитель-ребенок), во-вторых, априори развивающим. То есть, мы, как родители, знаем некоторую НОРМУ, к которой ребенка нужно подтянуть, обучая его, и тем самым его развить.

Но развитие – объективный процесс, он происходит вне зависимости от обучения. Другое дело, куда он происходит. А происходить он может куда угодно. Ребенок, развившийся в озлобленное, травмированное, закрытое существо – все равно развился. Ребенок, развившийся в знание или незнание шахмат – все равно развился. Получается, что путем обучения мы пытаемся направить его развитие именно туда, куда нужно НАМ.

“Отсутствие заранее планируемых позитивных результатов обучения рассматривается как асимметричное развитие, отклонение от развития, задержка развития и т. п. С нашей точки зрения, ответ на вопрос, правомерно ли говорить об «асимметричности» развития, будет положительным, если ориентироваться исключительно на существующие «нормы». Но ответ будет отрицательным, если понимать, что развитие как объективный процесс может быть разным. И именно это НОРМАльно. Косвенным признанием этого фундаментального, на наш взгляд, положения явился отказ от терминов дефектологии при характеристике детей с особыми нуждами”

Тогда почему один ребенок готов трудиться до мозолей и терпеть хамство тренера и боль растяжки, а другой на первом же занятии балетом кричит, что никогда туда больше не придет. Почему один, пройдя обязательную музыкальную школу, больше никогда в жизни не притрагивается к инструменту и дает себе обещание никогда так не поступать со своими детьми, а второй благодарен, любит музыку, и жалеет, что его не заставляли больше?

Кроме личных особенностей, тут есть одна общая, глобальная причина.

Успех от обучения будет настолько велик, насколько цели обучения совпадают с:

— Текущей мотивацией

— Текущими способами жить. (психологи это называют «способ деятельности», но мне ближе просто «способ жить» — все те алгоритмы и умения, которыми ребенок обращается с миром)

— Текущим отношениям с миром.

Так вот, развитие ребенка – по сути есть постоянная эволюция его способов жить и его отношений с миром и нами, которые меняются параллельно и взаимосвязанно, но не всегда одновременно. И именно это объясняет регулярные кризисы: несовпадение способа жить и отношений.

Благодаря миллиону причин и событий, в ребенке что-то совершило качественный скачок. Например, он вдруг встал и пошел. Или научился самостоятельно есть. Или научился быстро читать. Словом,  вырастил какой-то навык. Этот навык открывает перед ним новые возможности. Он вдруг может уйти от мамы. Или догнать маму, а не сидеть и голосить. Или зачерпнуть то, что хочется. Или не зачерпывать. Или читать столько, сколько хочется, а не пока мама не закроет книгу.

Эти возможности меняют его отношения с миром. Он может есть сам, но мама настаивает, чтобы он ел так, как если бы она его кормила. Он хочет читать час, а ему не дают. Он хочет идти на дорогу, а его не пускают; Или хочет на ручки, а его не берут, “ты можешь сам”. То есть, ребенок изменился, а наше отношение к нему – нет. И мы имеем кризис.

“На самом деле здесь имеет место противоречия между прежней и вновь возникающей мотивацией, что порой не дает человеку возможности действовать адекватно. Причем по большому счету само это противоречие — лишь «внешнее» выражение более глубинного противоречия между достигнутым уровнем развития способов действия и конкретными требованиями системы отношений, на том или ином этапе, стадии, периоде своего развития”

slide1

Ребенок требует изменения отношений, непонятно как, но старые более не работают. Он из них вырос. Он отказывается от еды, потому что требует права выбирать. Он отказывается гасить свет и ложиться спать. Он вырывается и совершает десятый бросок в сторону проезжей части. Через кризис вызревает новая мотивация. Секунду назад он был увлечен обучением черпать кашу ложкой, но как только он научился, он столкнулся с тем, что новый навык меняет отношения с мамой. Эти отношения перестают его устраивать. Появилась мотивация учиться отстаивать собственные границы, которые ранее его не волновали. Мотивация решать самому, к самостоятельности. Мотивация дотянуться до выключателя, чтобы суметь самому включить свет, когда мама его таки погасит. И, ведомый ей, он учится новому.

РЕБЕНОК ВСЕГДА УЧИТСЯ ТОМУ, ЧТО ПОМОЖЕТ ЕМУ СПРАВИТЬСЯ С РЕШЕНИЕМ ТЕКУЩЕГО КРИЗИСА И ОБРЕСТИ НОВЫЕ СПОСОБЫ И НОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ.

А тут мы . такие, с кубиками Домана. В игровой форме. Посмотри, какая буковка – а он хочет двигать стулья. Мы ему про важность английского языка, а он сейчас мотивирован быть с друзьями. В 5 лет Тесса захотела учиться скрипке. Потому ли, что ей был нужен инструмент, или потому, что другие девочки занимались скрипкой? Или потому, что ей хотелось идти в школу, и чтобы все видели, что она несет скрипку? Отзанимавшись два года, она ее решительно бросила. Что бы ей ни двигало вначале, это не была страсть к скрипке. Ее мотивация изменилась, и обучение перестало быть задачей.

“Ребенка по мере развития его деятельности «втягивают» в новые системы отношений, что задает как изменение вектора развития, так и его содержания — с соответствующим изменением всей системы в целом: как системы способов, так и системы отношений…

Подчеркнем еще раз: процесс развития создает основу как для мотивации вхождения в новую систему отношений, так и для мотивации овладения адекватными этим отношениям способами действия”.

Несмотря на схожий возраст, дети могут быть в очень разных стадиях личного развития, и тем самым, с очень разной мотивацией. Например, готовность к школе вовсе не означает, что у ребенка проснулась мотивация учиться. Равно как желание получить пять по математике может происходить из очень разных мотивов. Точно так же, при естественном появлении мотивации научиться, ребенок будет учиться на чем угодно, его способ может быть любой. Разная среда обучения может подходить и не подходить.

“Характер мотивации может быть выявлен в рамках психологического анализа деятельности ребенка, однако в реальной практике его часто заменяет и подменяет педагогический подход с его стремлением «подтянуть» возникающую и выявляемую мотивацию к требованиям и ожиданиям соответствующих социальных институтов”.

untitled

Школа, да и другие развивающие занятия, по сути пытаются использовать, или даже зародить, путем различных психологических манипуляций, мотивацию заниматься предметом. Тем же самым занимаемся и мы, родители, пытаясь поймать ребенка на крючок похвалы, гордости, важности, статуса, оценки. Иногда это срабатывает, и в процессе, вынужденно обучаясь скрипке или математике, ребенок меняется, овладевает навыками, и у него просыпается собственная мотивация именно к познанию предмета. Иногда не срабатывает, и ребенок, повисев на крючке “какой молодец, одни пятерки!”, или “будет пятерка в четверти, подарю телефон”, развивает в себе не любовь к скрипке и математике, а ненависть к крючкам и обманам.

Любая дорожка “важно, чтобы был результат” чревата этим риском. Любая дорожка, когда результат обучения важнее внимания к тому, а ЧЕМУ ИМЕННО он хочет учиться, может привести совсем в другую сторону – к формированию стойкого отказа от той каши, которую настойчиво пихают ложками. Ведь рано или поздно он поймет, что может просто закрыть рот. И тогда мы и будем иметь пример, когда ребенка-то обучают, а вот развивается при этом совсем не то, что нам бы хотелось.

“Применительно к педагогической практике отметим, что любое педагогическое воздействие как момент совместной деятельности на том или ином этапе развития может стать «развивающим», если с его помощью создаются условия, обеспечивающие объективно созревающие потребности в развитии мотивационно значимых способов деятельности… Но его «развивающий» потенциал реализуется лишь в том случае, если оно будет отвечать актуальным для данного цикла или этапа развития потребностям — либо в смене способов деятельности, либо в смене сложившейся системы отношений”.

Можно ли всегда точно понять возникающие потребности и мотивацию, и безошибочно и гибко подстроить обучение под это? Боюсь, что нет. Ни мы не обладаем настолько точным ежесекундным диагностированием, ни школьная система не настолько гибка, чтобы подстраиваться. Однако даже поверхностное представление о психологии развития ребенка подскажет, что ему НЕ НУЖНЫ буквы в 2 года, ни в игровом, ни в любом другом виде. Есть расхожее выражение: «знания лишними не бывают». Бывают. Ребенок — не резиновый чемодан, в который нужно успеть запихнуть как можно больше. Его развитие подчиняется его собственным внутренним законам, и игнорируя их, мы направляем его в определенную сторону. Мы заставляем ребенка проживать и запоминать опыт бессмысленной скуки, за который он получит какую-то плюшку. Именно таким станет его опыт учебы, или опыт математики.

А что делать, если школу не изменить, и он вынужден сталкиваться с бессмысленной скукой и таки вытянуть хотя бы на четверку в четверти? Мне видится — менять его среду и отношения так, чтобы хоть чуть-чуть снизить бессмысленность происходящего с ним обучения. Находить значимые для него занятия и возможности использовать эти насильно впихнутые навыки. Иными словами — если мы не можем изменить реалии школы, хорошо бы хотя бы подстроить реалии вне школы, чтобы неразвивающее обучение стало для него чуть более релевантным. Не втирать в десятый раз «знать математику очень важно!», а выделить бюджет карманных денег, пусть считает. Не уговаривать ребенка, который любит футбол, как ему нужен английский, а купить ему Fifa 2017 на английском.

 

И самое главное — не врать себе, записывая его на очередную развивашку, когда она окажется — неразвивашкой.

(с) Ольга Нечаева, Николай Нечаев. 2017