Ганицы в уязимости

В прошлой школе у нас было плотное индийское коммьюнити. Их культура очень слиятельная, трогательная, безграничная. В смысле слияния, трогания и отсутствия границ. 
И я помню, как сходила с ума Тесса. Если она почему-то плакала, то кружок подружек окружал ее, трогал за руки, пытался обнять, бесконечно спрашивая «что такое?», «что случилось?», «что ты плачешь?». И если я оказывалась рядом, я отгоняла их и просила give her some space. А если не оказывалась, то вечером Тесса страстно допрашивала меня «мам! Ну как они не понимают, что в этот момент НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!!».

«Иногда горе ребенка так глубоко, что только молчание достойно его».

Януш Корчак

Я спрашиваю у своих детей, хотят ли они, чтобы я побыла с ними, можно ли их обнять. Меня передергивает от вторжения, к себе, к ним. 

В первые годы в Англии у нас была соседка, бабулька одинокая. И вот я однажды заметила, что она как-то не выходит, почта лежит под дверью. Я постучала ей (Тессе был месяц, я была в декрете и не в себе), она еле вышла, говорит, — «Я болею». Я предложила ей что-то купить в магазине, она долго отнекивалась, и потом сказала «ну хорошо, купите винограда». Я купила, а когда пришла,нашла возле ее двери табуретку, на ней деньги, и написано «оставьте тут, спасибо». Тогда она мне показалась неблагодарной букой. 

И второй случай, так же подорвалась помогать 100-летнему дедульке, который с трудом пытался подняться со стула. Подскочила, поддержала его, он встал, забрал у меня величественно свой локоть, и сказал «я способен справляться сам». 

И это не только английская культура, хотя это действительно очень английское: «никого ничем не потревожить», «не нуждаться в особом отношении». 

Я как-то очень их понимаю, потому что я сама такая, железная, отдельная. Когда мне плохо, самое последнее, что мне хочется — чтобы кто-то меня в этом виде видел. Не трожьте меня, у меня все в порядке, ну да, ноги нет, но я справлюсь. Буду зализывать, как волк в берлоге, но прятаться от предложений помощи. 

Тут неудачно поднялась резко, и со всей дури врубилась виском в острый угол открытой двери шкафа. Заорала так, что дети прибежали. Стою, держусь за голову, рычу. Муж подбегает «солнышка, ты как». А я каааак на него рявкну «отойди от меня!!!!!!!». Как у Тессы, включается «НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!!». Чем хуже, тем меньше нужны люди, тем больше они докучают. Есть спасительное одиночество и есть все, кто стоит на пути к нему. 

И вот тут, наверное, начинаются нестыковки.
Потому что я часто НЕ ЛЕЗУ, исходя из того, что для меня самой это скорее неприятно. Если что-то нужно, я попрошу, и ожидаю того же от других. 
Я не лезу из уважения и веры, что оберегаю другому его спасительную берлогу от своего бестактного душеспасительства. 

А он, может быть, лежит не в спасительной берлоге, а в гулком колодце одиночества, и мечтает, чтобы кто-то к нему в этот колодец влез, и спросил «что случилось».

И я вот не представляю, как эти две разные вселенные могут не поссориться. Ведь и в колодце, и в берлоге, мы одинаково уязвимы. 

А в уязвимости разные языки заботы превращаются в чужие наречия предателей.

Никто не идеален

Луковицу последнюю из французской связки берегла. Пока порежешь, слезами умоешься, а в тарелке сладкий, хрусткий. Настругала еще моркови, картошки розовой половинками. В Англии картошка — как яблоки, сортов на все вкусы. Гусиный жир, сверху индейка — и в духовку. Брюссельскую капусту в шкварчащий бекон и закрошила каштанами, пастернак в горчицу и мед и в духовку, покрываться карамельными гранями,спаржу на гриль и сверху хлопьями крупной соли, колбаски свиные беконом обернула и туда же, румяниться, уже пятый противень, а в холодильнике уже остыло тесто для пряников, в сидре закипает корица и кардамон и кусочки яблок, рождество, рождество, рождество!

Давайте сядем, ну давайте сядем, ну ребят, ну Данила, ну смотрите, мы свечки уже зажгли, смотрите мама какой стол нам красивый накрыла, золотятся бокалы, мерцают огни, ну Данила, ну выключи уже, давайте посмотрим что-то веселое, давайте вместе, ну рождество же! 

Ну да, я знаю, ну вот ты из салата можешь огурец поесть, и колбаски ты же ешь, ну как ты не голодный, ну хватит уже, Данила, не порть праздник, а ты попробуй, ну сказала же БЫСТРО СЕЛ ЗА СТОЛ!!!!!!

Все!!!! Уйду от вас, почему ты кричишь, не буду ничего есть, не хочу, ты самая плохая мама, ненавижу тебя, не буду есть!! 

Наотмашь летит хлопнувшая дверь, и мы застываем, каждый в своей звенящей тишине, а мимо на паузе плывет как-оно-должно-быть рождество, проплывает стол с золотистой индейкой и английской картошкой на гусином жире, проплывают свечи и конфетти, и смех, и болтовня, и открытки, и апельсины, и пряники.
А мы сидим и молчим.

Маленькая, что ты плачешь, ну он просто проголодался и перегрелся, почему ты его оправдываешь, мама, почему он опять все испортил?!! Когда же он вырастет! 

Рождественский пазл осыпается лепестками, и только зияет пустой четвертый стул, и в дальней комнате плачет в подушку разозленный мальчик, и Сашка что-то говорит и говорит, что так бывает, и мы друг у друга, и у него в глазах слезы. 

Садись, Данила. Видишь, и мама плачет, и папа плачет, и Тесса плачет, и ты плачешь. Иди к нам. Давай свою тарелку. 

В огромном-огромном мире летит в бесконечном черном пространстве освещенная огнями комната. И в этой комнате мы, такие неподходящие, без корней и племени, на иностранном языке и чужом празднике, стругаем незнакомые традиции пастернаком и брюссельской капустой. 

И смеемся так, и обнимаемся так, будто не замечаем, как не влезаем на эту открытку. 

Будто и без нее мы есть друг у друга.

О маркетинге

Современный маркетинг изменился from push marketing to pull marketing.
Раньше некоей пассивной целевой аудитории проталкивали продукт «Купи!», «Обладай!», «Получи!», «Тебе надо!», «Как, ты еще не?»
А теперь вместо этого активная целевая аудитория выбирает сама. Оценивает, а каким тоном ты тут со мной ведешь беседу, господин производитель, и платишь ли налоги, и не эксплуатируешь ли детей Индонезии. 

Центр власти переместился к покупателю.
Ему больше нельзя сказать, «лучше для мужчины нет!», он ответит «пфф» и сам разберется, что ему лучше. 

Мне видится, что такое же смещение происходит еще в одной области. 

С момента технической революции мы обогатили свой быт и труд машинами, все более сложными. В отличие от человека, машины управлялись линейными алгоритмами и бинарным кодом. И для того, чтобы добиваться от машин желаемых действий, появились «переводчики на машинный». Операторы, кодеры, программисты, инженеры. 
Люди, транслирующие сложную, многозначную эмоционально-нагруженную, социально-обусловленную, личностно-разную, ситуативно-варьирующуюся человеческую волю — машинам. На их, машинном, понятном, бинарном языке. 
Мы учились понимать машины и говорить на их языке. 

Но это меняется. 
И центр власти упрямо ползет.
И все, что сейчас происходит в UX, AI и machine learning говорит о том, что вместо переводчиков на машинный, теперь нужны переводчики для машин — на человеческий.

Мы движемся к тому, чтобы не мы подстраивались под машины, а машины подстраивались под нас. Поняли, распознали, считали наш сложный нелинейный отягощенный всем, чем только можно, код.

А это перевести машинам сможет не тот, кто знает машинный, а тот, кто прежде всего знает человеческий. В самом широком смысле. 

Вот зачем растет поколение высокочувствительных, рефлексирующих, эмпатичных diital natives. 

C вами была #ЧемЯХужеБританскихУченых

Субьектно объектные отношения

Мысли по поводу скандалов с психологами в сети.
Есть два формата общения — субъектный и объектный (конечно же, их больше, но я сейчас про эти два).

В субъектном ты состоишь в прямом диалоге. Есть «я» и есть «ты». И ты настраиваешь общение так, чтобы прийти к тому, что для тебя в этом диалоге важно, между вами двумя.
В объектном ты говоришь О ком-то. По сути в третьем лице. Этот «он» перестает быть твоим партнером про диалогу, а становится объектом обсуждения. Партнерами становятся остальные, готовые обсуждать этого «того».

Сложность заключается в том, что редко приятно быть объектом. Если взять бизнес, то я могу с коллегами и соратниками обсудить «клиентов», но клиентам быть свидетелями этого диалога скорее всего будет неприятно. Я могу готовиться к переговорам и объектно обсуждать боли, потребности, слабые и сильные места будущего партнера по переговорам. Но когда я выйду в переговоры, мой партнер станет «субъектом», я буду с ним в диалоге, и задачи и методы мои поменяются кардинально.

Сложность соц. сетей заключается в смешении каналов. Если я психолог, и пишу терапевтические тексты, меня читают будущие и потенциальные клиенты, и это субъектное общение. От меня ждут помогающего диалога. Если я в том же канале вдруг решаю с другими психологами обсудить этих самых клиентов, отстраненно и профессионально, то клиентам это будет больно. Час назад они читали обращенные к ним искренние слова поддержки, и вдруг они видят, как тот же самый человек их обсуждает за глаза с диагнозами и без наличия какой либо поддержки. Это очень ранит и вызывает массу агрессии.

Открытый, поддерживающий диалог раскрывает. Создает близость, выносит диалог в пространство доверия. Когда мы общаемся с врачом своего ребенка, мы ждем от него эмпатии, поддержки, деликатности. Тот же самый врач, только что сказавший маме «Сережа настоящий боец, он сильный мальчик и обязательно поправится с вашей поддержкой», может потом на консилиуме обсуждать «7 летний мальчик из третьей палаты, прогноз неутешительный, антибиотик не работает, мама тревожная». То же самое, сказанное в лицо мамы, будет бездушной пощечиной.

Если не брать пограничные случаи непорядочных и недобрых людей, то чаще всего и субъектный, и объектный диалог будут эффективны в своей ситуации. Можно говорить с мужем, а потом обсудить мужа с подругами. И не смешивать. Можно общаться с ребенком, а потом обсудить ребенка со вторым родителем. И не смешивать. Можно обсудить клиентов с коллегами, но нельзя обсуждать клиентов с клиентами.

А теперь обратимся к психологам в соц. сетях. Многие из них выстраивают маркетинговую политику, по сути давая легкую терапию в текстах. Создавая ту самую ауру терапевтичности, поддержки, доверия, за которой клиенты пойдут к ним. Когда они потом обсуждают тех же самых клиентов холодным профессиональным языком — люди не могу не чувствовтаь предательства, объективирования, обесценивания.

И меня удивляет не столько то, что психологи в среде психологов могут вполне рационально обсуждать, например, «жертв». Это их работа и их ремесло.
Меня удивляют, что они не понимают, что эти два канала связи необходимо жестко разделять. Что они потом удивляются, как только что открывшиеся им люди негодуют, что их обсудили, как подопытных хомячков.

Казалось бы, именно психолог должен понимать, что нельзя с человеком говорить по душам, и тут же в его присутствии обсуждать его диагноз, будто он диван в углу.

И дело то не в том, что он обязан всегда быть #тыжпсихолог. Конечно же, не обязан. Дело в нечувствительности того, что и для кого ты говоришь. Тут, как говорится, или трусы, или крестик. Или у тебя профессиональный блог для психологов о работе психолога, или у тебя терапевтический блог для пациентов.

В бизнесе такое смешение — страшный ляп. Если я в своем канале связи говорю с клиентами, я не могу туда время от времени зафигачить копию внутрикорпоративной переписки о том, как мы этих клиентов делим по группам и как анализируем их «боли». Неэтичность не в том, что ты способен отстраненно обсудить людей, а в том, чтобы делать это при этих людях.

И мне удивительно, что именно психологи этого не понимают.

Аутентичность

Последние века человек сильно продвинулся в самопознании. Сначала вперед рванула медицина, богохульственно разобрав его на селезенки, сосуды, клапаны и кости, и практически изложив чудо божественной жизни в 40 недельном графике трансформации зиготы в младенца, с цифрами и стадиями.

Позже в дело вступила психиатрия, а потом психология. И вот внезапно «тайное томление» тоже обрело вполне приземленный диагноз,  каждый встречный готов при случае врезать треугольником Карпмана, а «все несчастные семьи» давно сидят в табличках по типу травмы.

Венец божьего творения теперь вполне предсказуем, измерим, понятен и по полочкам. Инструменты врачевания тел и душ устремились в большой мир, перекрестно опылились с бизнесом и аналитикой, напитали новыми знаниями маркетинг, городское планирование и кинопроизводство, и уже оттуда вернулись снова врачевать и прорастать.

Из всего ужасного и чудесного, что произвелось в этом естественном замесе, хотела бы обратить внимание на одну интересную тенденцию.

Мы узнали, что близость, доверие и преданность возникают не от призывов доверять и быть преданными, не от рационализации причин, почему нужно доверять и быть преданными, иными словами — не от ПРОДАЖ, а от аутентичности, человечности, открытости. И весь маркетинг, тот, который не дурак, кинулся создавать аутентичность, человечность и доступность. CEO пишут про детские травмы, директора болтают с покупателями у кассы, чат-боты приветствуют так, будто ты богатый дядюшка присмерти, а сторителлингу учат даже бухгалтеров.

То есть, для достижения доверия, близости и преданности покупателя бизнес попытался уйти от регулируемых отношений «клиент-поставщик» к нерегулируемым отношениям «эмоциональной привязанности».

Одновременно случилось и обратное. Добрая половина советов по налаживанию семейных отношений или отношений с детьми ощетинились списками «за» и «против», чек-листами, табличками подсчета заслуг за вознаграждения и вообще теорией торговых отношений «ты мне — я тебе».

И получилась интересная штука. Личные отношения с брэндами и список нормативов развития детей. Признания в любви Apple и брачные договора. Татуировка логотипа на предплечье и анкеты по подбору мужа.

fldk5n-ygf4-gaelle-marcel

Все это было бы забавно и познавательно, если бы не природа. А природа неумолима: наше отношения с поставщиком услуг по-прежнему остаются товарно-денежными. И мы не готовы прощать дурной сервис за свои кровные, как бы нам ни импонировала судьба Стива Джобса. И мы ждем от мужа любви и понимания, когда не в настроении. Когда устали или выглядим не лучшим образом. Мы ждем искренности и любви, которых нельзя предписать брачным договором. И мы не готовы есть некачественную еду, даже если аутентичная история ее создания однажды повергла нас в умиление.

И это здорово помнить. И бизнесам, вкладывающимся в сказочничество, и близким, вводящим регулирование. Есть принципиальная разница между близостью и актом покупки. Инструментов и оберток может быть целое множество, но в глубине мы знаем, когда мы покупаем, и знаем, когда мы любим.

И, обманываясь аутентичностью, не обманывать себя.

Партнеры

Обходительная и политкорректная Англия уходит от слов «супруг», «муж», «жена». Ну сами посудите, сидите вы в паспортном столе, спрашиваете «вы состоите в браке?» — «да», «как зовут вашего мужа?» — «а у меня жена». Конфуз. Или там «Приглашаю вас с… хм…. женой? подругой? невестой? гражданской женой?» — как ни назови, есть шанс или вляпаться, или оказаться в ситуации, что человек вынужден перед тобой отчитываться, кем же приходится ему та блондинка с фотографии.

А тут так просто — партнер. Человек любого пола, с которым я нахожусь в постоянных и интимных отношениях.

Когда я спросила у своих читателей, что для них означает выражение «партнерские отношения», как минимум половина отозвались, что это просчитанное, связанное с бизнесом, холодное, головой. Не то же самое, что любовь.

Оно действительно не то же самое. Ведь в партнерских отношениях можно находиться и без любви. А можно с любовью — в зависимых, болезненных, разрушающих. Поэтому давайте по умолчанию примем, что любовь — есть, а вот какие отношения выстраиваются на фоне любви — вопрос отдельный.

Если покопаться концептуально, то партнерские отношения будут подразумевать такие вещи, как «взаимное уважение», «возможность диалога», «общие цели», «понимание и соблюдение прав друг друга», «договоренности о взаимодействии» и прочее, от чего выросших на сказках коробит.

Меня не коробит, я люблю структуру и суть, и не пугаюсь, видя ее сквозь позолоченные лепестки роз. Я во всем вижу систему, в этом мое особенное умственное наслаждение, поэтому, наверное, мне просто о ней говорить, не боясь, что гармония треснет от алгебры.

Так вот, если копнуть еще ниже этажей «взаимоуважения», «общих целей», «диалога» и «договоренностей», то еще более системным принципом партнерства является внутреннее согласие обоих, что «мы» — это важнее чем «я» и «он».

Это то незримое единство, которое создается во всех достойных партнерствах, будь то в бизнесе, командном спорте или семье. Когда сумма больше всех слагаемых вместе взятых.

bench-sea-sunny-man

И выстраивание по сути — это прохождение постоянного конфликта «я хочу так, но для НАС нужно по-другому», «я привык поступать так, но МЫ вынуждены найти иной способ». Я такой, а он другой. И ради «мы» нам придется как-то договориться. И в решении этих конфликтов и есть партнерство. Потому что мы оба, каждый по отдельности, идем в риск, дискомфорт, смирение и договоры ради чего-то большего, ради «нас. И в этом мы партнеры.

И именно оттуда берутся общие цели, диалог, договоренности и уважение. Они — естественный результат действия, процесса, который называется «партнерство». Общий труд постоянно находить то место и состояние, в котором и каждому возможно, и обоим возможно. А через них рождаются доверие и близость. И терпимость, и тепло, и все остальное.

Почему все не так? Вроде все как всегда:
То же небо — опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода,
Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас,
Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал,
А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, — не про то разговор,
Вдруг заметил я — нас было двое.
Для меня будто ветром задуло костер,
Когда он не вернулся из боя.

Я очень хорошо помню этот момент. Был вечер, я сильно поругалась с родителями, и единственный, кому мне захотелось позвонить, был муж, с которым мы на тот момент два года как были в разводе. И вот это осознание, того «двое», которое мы потеряли, яростно борясь каждый за себя. И решение, что кто же как не мы, можем построить это «мы».

Вот и строим. Нелегко. Часто через боль. Часто шаг вперед — два назад. Но эти шаги — они общие. За руку. Вместе.

Остановившиеся часы

Данилыч в школе по случаю Св. Патрика подвергся уроку ирландских танцев и впечатлился. По этому случаю яжемать решила расширить его кругозор, и показать ему еще и другие танцы мира. Вот, подумала я, прекрасный повод всунуть ложечку культурного развития и заодно любви к корням, и нашла ролик ансамбля Александрова. Интересной для меня была дальнейшая реакция всех присутствующих. Данилыч впечатлился от акробатики и начал повторять. Тесса сказала, что красивый костюм, и она тоже такой хочет на следующий «интернациональный день» в школе. Мы с мужем с трудом сдержали неприязнь и позакатывали глаза. Почему? Если судить объективно, то сами танцы яркие и захватывающие, постановка прекрасная, и для любого стороннего человека будет стоять в одном ряду с танцем живота, лезгинкой, аргентинским танго, фламенко или тем же ирландским степом. Почему же все они вызывают у нас интерес и восхищение, а русский вариант — ощущение лубка?

Когда-то мой папа научил меня толковать сны. Он рассказал, что мозг наш откладывает эмоции вместе с событиями как бы в одну архивную папку. И в папке «страх» у нас лежит эпизод, как мы поздно ночью шли по улице и к нам пристала пьяная агрессивная компания. Еще там лежит дело 5 класса «Б», где мы сморозили глупость у доски и учитель высмеял перед всем классом. Еще там лежит статья, прочитанная в период гормонального сноса беременности, про украденного и убитого ребенка. И поездка в Германию, когда у нас украли кошелек с документами, и вот этот момент, когда мы это осознали. И еще много чего. Сон- это способ мозга дать нам прожить те чувства, которые мы упорно себе запрещаем. Поэтому перед ответственным сложным решением нам вдруг снится, сон, что потерялся ребенок. Не потому, что ребенок потеряется. А потому, что мы уговариваем себя, что боятся нечего. А пока мы спим, мозг боится. И проживает это, перелистывая старые архивные папки, подбирая картинки, чтобы мы испытали таки этот страх.

С чем у нас обоих связаны русские народные танцы? С многим. С чувством бессилия перед происходящим в стране, а тут тебе «калинку-малинку». С бездушной обязаловкой школы. С дикими, пошлыми, пьяными свадьбами. Причем напрямую они могут быть не связаны, но они упали картинкой в архивный файл под названием «лубок, пошлость, вранье». Они не в чем не виноваты, они просто оказались в ненужном месте в ненужное время. И теперь у нас мини-триггер.

Почему большинство из нас ненавидят холодную манную кашу и молоко с пенкой? Потому что именно когда в нас их запихивали в саду, и мы переживали бессилие и отчаяние. Почему я боюсь петь? Может быть, потому, что когда-то меня отчислили из хора с ярлыком? Может быть, потому, что кто-то когда-то посмеялся? Я уже не помню кто и когда, и не помню отчисления, но я точно знаю, что заставить меня спеть на публике невозможно.

Наш мозг защищает нас от плохого. Он снова и снова с молниеносной скоростью поднимает из архива ощущения бессилия, непонятости, одиночества, стыда, вины, страха, и спасает нас от выступлений на публике, права сказать «нет», права отдохнуть, новых сапог, музыкальной школы и близости. Как старые ржавые часы, навсегда остановившиеся на часе Х, они не дают двигаться дальше.

ybzrpgljmqw-heather-zabriskie

Из этого мне бы хотелось обозначить три вывода:

  1. Та самая пресловутая «зона комфорта». Та самая пресловутая необходимость за нее идти. Проживая ситуацию, которая изначально вызывает страх и дискомфорт мы имеем возможность переписать архив, а, если быть точнее, дополнить более актуальной информацией. Сейчас это уже сложно вспомнить, но когда-то я стеснялась до заикания и пунцового лица, ненавидела корпоративы и необходимость поговорить о погоде в лифте с незнакомцем. Сейчас я делаю это спокойно и уверенно. Я заставила себя насильно ходить в неприятное только для того, чтобы записать эмоции успеха, победы, силы, умелости, и оно перестало быть неприятным. Моя зона комфорта расширилась, и я каждый день напоминаю себе быть смелой и идти на боль. Не потому, что я мазохист, а наоборот, потому что я хочу комфорта и спокойствия.

2. Помнить о том, что мы кладем в архивную папку вместе с отчаянием, бессилием, страхом, когда намеренно или случайно причиняем его близким и детям. Я называю это другим своим напоминалкой-триггером: «выбирай свои битвы». Пусть будет «мама ужасно ругалась и я чувствовал себя ничтожеством» в ситуации, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, испортив ее рисунок, а не в ситуации, что он написал в штаны или был неуклюжим. Если уж суждено мне бросить его в бездну одиночества, пусть это будет в ситуации, когда он обидел, а не когда ему было трудно. Если приходится настоять и заставить, то пусть это будет отсутствие лишней конфеты, а не любовь к музыке. Теоретически идеальная мать в сферическом вакууме вообще не оставит никаких ран, но я таких не знаю, и в вакууме не живу, и регулярно могу нагавкать, неуместно пошутить, не понять, принудить и обидеть. Поэтому я стараюсь выбирать свои битвы. И срываться на пасту на раковине и крошки в постели, а не на неумелость, открытость, доверие, смелость.

3. Ловить эти показательные триггеры у детей и переписывать их, не дожидаясь. Я помню в ранние годы у Тессы были сводящие меня с ума моменты: «у туфель недостаточно затянут ремешок», «волосы мешают». Часы (часы!) потраченные на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку.  Часы на выход из дома. «Зеленые носочки». Не всегда знаешь, что за этим стоит, но почему-то ребенок упирается в одну ерунду и выбешивает бессмысленностью требования и отказа. Сейчас я уже понимаю, что возможно тогда это был сам факт ухода из дома. Страх детского сада, который Тесса напрямую не высказывала (возможно, своей реакцией я не давала ей права его высказывать, кто знает). Или просто детский страх расставания.  Но она снова и снова упиралась в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы. И вот тут я вспоминала, что «бессмысленное» ВСЕГДА имеет глубочайший смысл. Это красный флажок — бессмысленное, упорное действие. Знак, что там много эмоций. И нужно снова и снова терпеливо и ласково проходить эту бессмысленность, принимая ее, и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит, и поэтому я буду бережно.

Я не понимаю тебя, но я буду бережно.

В следующий раз, когда вашего ребенка, любимого, близкого, друга триггерит на бессмысленный, чрезмерный эмоциональный ответ — не вините его. У него там такой архив, что не разберешься. У него там больно. Это не обязано иметь смысл. Просто будьте бережны. А если есть силы на большее, дайте ему возможность прожить это безопасно, без наказания отчуждением. А если нет, то простите себе. У вас там тоже архив, тоже остановившиеся часы,  тоже заноза. И она тоже болит.

Любовь — это…

С ролевыми играми у меня не складывалось никогда. Ну вот это все: он мамонта тащит, а я тут такая в платьишке, или я мамонта тащу, а он тут такой в слинге, кашу сварил и патроны подносит, а в кармане букетик незабудок. Может, потому что играть очень сложно и затратно, может, потому что роль маловата и трещит по швам, а может мы сложнее любой роли.

Вот сейчас любят говорить: партнерский брак. Прекрасная идея. Плоха только тем, что идея. А за идеей, самой прекрасной, никогда не видно живого человека — того, у которого понос сменяется озарением, подлость — альтруизмом, и мелочность — благородством. Или даже не сменяются, а каким-то чудесным образом сосуществуют.

bench-sea-sunny-man

И дело-то не в том, что идея плохая: вот есть у меня идея счастливой жизни «по каталогу», воскресный ужин, пирог со сливами, белые салфетки и ручной работы стаканы на террасе. А дети вдруг оп — и пирога не едят, а требуют колбасы, и жрут ее, гады, таская из холодильника, и ты такая наорешь на всех, усадишь в салфетках и благости, и они сидят, отсиживают, глядят исподлобья и ждут окончания. И думаешь, ну и фиг с ним, приветствую жизнь, сосиски из контейнеров и пятна кетчупа на столе, и тарелки дурацкие, старые с цветочками и трещинами, и чай пакетиком — а в душе ноет гадко, ностальгия, по несбывшейся идее: а они веселые, ногами болтают, важные свои глупости рассказывают. И тоже думаешь, как хорошо, хоть и не как в каталоге.

И вот партнерский брак этот: это мы такие в бронзе, взаимоподдержка, уважение, взаимовыручка, никаких игр вроде — а вот на личности не перейдешь, тарелкой об пол не треснешь, и обиды надо доносить я-сообщениями. И вроде идея хорошая, а получается по каталогу.

Последние лет 20 было модно ставить цели. Создавать идею и идти к ней. Последние несколько лет стало модно не ставить целей. Катиться, с какой ноги встал, и радоваться, если закатился на фуршет, а не на свалку. Катишься — и скучаешь по белым салфеткам и чаю с листиками мяты в фарфоре.

Так вот жизнь, и любовь, и дети, и бизнес, как мне видится — это не про то, что волочить за шкирку настоящее к упорной цели, и не про то, чтобы с утра встречать невынесенный мусор улыбкой поселенцев с Гоа. А про то, что где-то между идеей и настоящим и случается жизнь. Вот в решении этого ежедневного баланса между мечтой и реальностью она и есть.

В том, чтобы стремиться быть хорошим партнером, и жить в том, как часто ты им не являешься, в том, чтобы стремиться вырастить счастливых, успешных, развитых детей и смирением с их нетаковостью, в том, чтобы писать пятилетние цели построения империи, и уметь жить с протекающей трубой. Потому что если который день империи все нет, то это очень грустно, а если который день течет труба — то не лучше. И с трубой жить легче, когда на горизонте маячит империя, и империю построится только тогда, когда латаешь трубы.

Единственные отношения, которые у меня получаются — это отношения поиска. Идем мы такие, вдвоем, каждый с багажом своих каталогов за плечами, и то один начнет ныть, то второй сбесится, то один поддержит, то другой сольется, а с утра просыпаешься и варишь кашу, и ищешь, как жить, со вчерашними расхлопанными дверями, с неслучившейся романтикой. Когда между мечтой и реальностью ищешь не компромисс, а путь. А он, сволочь такая, у каждого свой, и опять машешь руками и лупишь по столу картами и маршрутами, споришь, миришься, вдруг обмираешь в нежности от понимания и взъедаешься от его отсутствия.

Но идти-то вместе.

 

Право на злость

Бывает так, что ребенок как будто специально нарывается. Я уж и терплю, и границы обозначаю, и предупреждаю, и активно слушаю, и принимаю — а все не в коня корм, он как будто нарочно вызывающ и зол.

Мне видится, что он это делает  не потому, чтобы нам насолить, а потому, что ему нужен выход. Ему бы сесть и поплакать, а он почему-то не может, и «лезет на рожон», чтобы в результате ссоры все-таки расплакаться и выпустить из себя.

Это значит для меня, что в предыдущих отказах я струсила и заиграла-отвлекла, и у ребенка осталось гаденькое чувство, что что-то не так, но что — он понять не может, я его эмоционально обманула, и ему как будто хочется зацепиться за что-то, а он проскальзывает на моей увертливости и заглаживании, и «ищет поводы», и «нарывается».

Я внимательно наблюдаю за собой. Встала я, допустим, не выспавшаяся, в зеркало в себе не понравилась, план дня меня не устроил, ну, еще с десяток мелких раздражений, которые девать-то некуда, а изнутри травят. И я буквально наблюдаю, как внутри все мечется под желанием просто сесть и разреветься. Но «сесть и разреветься» мне лично сложно, поэтому проглотив очередной комок и заклеймив себя за нюни, я иду рычать на всех. На мужа, немного на детей. Подлый муж, вместо того, чтобы вступить со мной в честно требуемый конфликт, пытается успокоить, обнять и умаслить, отчего злой огонь разгорался еще больше. И вот я так ярко увидела это:  как мне нужна эта несчастная ссора из-за какой-то ерунды, чтобы рявкнуть, получить в ответ, и расплакаться от обиды и жалости к себе.

Я смотрю на детей и чувствую, как в эти моменты их невыносимости им просто плохо изнутри, и так хочется пожалеть себя, а им нельзя, мы же учим их не быть нюнями. Мы на каждую фразу: «Мамаааа, я не могуууу» говорим: «Ты можешь, ты сильный». Он сильный, он может, у него нет права на жалость к себе, поэтому он дерзит, нарывается и невыносим. Чтобы мы рявкнули, отчитали, сорвались, и ему наконец разрешено было заплакать и попроситься на ручки и запричитать «меня никто не любиииит».

Мой опыт говорит, что все значимое получается только через долю фанатизма и отсутствие жалости к себе. И вот такой мир.

Мы не можем избежать злости и раздражения, потому, что мир никогда не соответствует нашим ожиданиям, а мы не можем не иметь ожиданий.

Мы не можем не накапливать это, потому что не всегда можем тут же выплеснуть.

И мы не можем жалеть себя постоянно, чтобы злость сбрасывать, потому что не выживем. А значит агрессия — неизбежна.

Агрессия, или «выход через злость» — это просто слезы тех, кто не умеет плакать.

photo-1451471016731-e963a8588be8

Поэтому когда ребенок трудный, я себе говорю «не трусь, это надо пройти», и иду в прямое лобовое «нет», жертвуя правом быть хорошей.  Потом глажу по спинке, пока он ругается и вопит, и сразу видно, насколько ему легче стало. Поэтому я так не люблю техники увода и отвлекания. Из-за того «осадочка», который в детях остается.

Тесса на своей белой доске в комнате написала вчера: «Ты самая лучшая и добрая мама на свете. Ты меня много обнимаешь.» Я прям прослезилась, ибо она у нас девушка серьезная и на нежность и приятные слова — скупая. А сегодня рявкнула на них с утра, потому что опаздывали и не собирались, Тесса вошла, долго в упор меня смотрела, а потом сказала твердо: «Мама, если ты злишься, ты можешь пойти и посмотреть, что у меня на доске написано». 

Такой парадоксальный круг: целостность и мир в душе приходит тогда, когда позволяешь злость агрессию, а не когда бегаешь от нее. Право на злость дает другому право на злость без вины в нагрузку, исцеляет нас от накопленной желчи и обиды. Исцеленные, мы становимся сильнее и способны выдержать злость другого, не пытаясь ее заткнуть или обесценить. Тем самым исцеляя его.

И тут возникает закономерный вопрос: а что, если не можешь выдержать? Как не раниться? И мне кажется единственный ответ — это вектор. Это либо «мы» лечим друг друга, мы вместе, мы за-одно, либо мы каждый защищаемся, мы против, каждый за себя. Мы либо в спирали вниз, к разьединению и закрытости, пусть даже из лучших побуждений, или в спирали вверх, к близости, к единству, к любви.

Портреты — 1

Она рыжая. У нее почти прозрачная, молочная, детская кожа, и синяя жилка на нежной шее. У нее мягкие пальцы, похожие на кошачьи подушечки. Она носит очки с сильными линзами, но они ее совсем не портят. Она напомнила мне фильм «вам и не снилось». Когда она показывает фотографии, она гладит каждую — нежно, любяще, на ощупь ощущая. Она совсем не позирует. Она терпелива и великодушна, она умеет слушать. Она обязательно хочет вас накормить. Она любит детей. Она сильно чувствует и немного стесняется это проявлять. Она заворачивает блинчики в аккуратные конвертики. Ее трудно узнать на фотографиях — она очень меняется. Она лазит по скалам, хотя это трудно представить. Мне кажется, у нее внутри море — ровно теплое, мерцающее, глубокое, нежное, бесконечно сильное и терпеливое. Она — сама нежность. Ее хочется оберегать. Будь я мужчиной, я бы влюбилась. Она одуванчиково-светлая. Ромашка.