Потому что если не любил, значит и не жил, и не дышал, — скальпелем врезается в сердечную мышцу Высоцкий.

«Если мяса с ножа ты не ел ни куска, 
если, руки сложа, наблюдал свысока, 
и в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, 
значит в жизни ты был не при чем, не при чем…»
поднимает наш дух на великое, опасное, неизведанное.

«Никогда ничему не поверите,
Прежде чем не сочтете, не смерите,
Никогда никуда не пойдете,
Коль на карте путей не найдете.

И вам чужд тот безумный охотник,
Что, взойдя на нагую скалу,
В пьяном счастье, в тоске безотчетной
Прямо в солнце пускает стрелу»
пишет Гумилев, и отзываемся мы на этот зов смелости.

На зов дороги, неизведанного, дальнего, будоражащего кровь, на зов исследователей, смельчаков, отчанных сорвиголов, на зов детей в нас.

Тех детей, которые любили первую девочку или мальчика так, что сердце заходилось, которые разбивали в первый раз окна и сердце, которые клялись друзьм в верности кровью, которые мечтали вырасти и купить своей маме тысячу стиральных машинок, чтобы эти теплые родные руки почаще касались макушки, детей, полных смелости, любви, честности, доверия.

Но ребенку не выжить во взрослом мире, ему нужен заботливый и поддерживающий взрослый. И наращивая кольца лет, мы наращиваем такого взрослого на себе, сохраняя ребенка в сердцевине. 
Или не сохраняя.

«Ты что, дурак?». «Ты что, подумать не мог?», «Ты что, как маленький!». «О чем ты думал», «вот раззява», «когда ты уже вырастешь!», «вот молодец, совсем как взрослый!», «фу, что ты как ребенок».

Но «ребенок» внутри нас — это тот источник смелости, любви, чистых, ярких чувств и идеалов, которые будут питать нас всю жизнь, и которые наш же здоровый взрослый может оберегать.

Требовать от ребенка не быть ребенком — это требование смерти. Эти люди — ходящие кладбища детей внутри. Их можно легко узнать по этой старой знакомой песне:

«о чем она думала, когда замуж выходила?»
«они что, не понимали, что такое дети? Вон на любую площадку сходите, и увидите!».
«зачем рожать, если не готова».
«ну и зачем уехала все бросила? А теперь с чем осталась?».
«зачем согласилась?».
«зачем не подумала?»
«чего сразу не посчитала, не заключила брачный договор, не эмигрировала, не спрятала все деньги, не проверила по всем базам, не сделала аборт и не родилась 40 летней с высшим образованием в правильной поддерживающей стране и семье? А?

Потому что любила. 
Потому что была 17 летним юным человеком, потому что поверила, потому что чувствовала, потому что не знала, как обернется, потому что была живой!

Не поэтому сейчас плохо. Не потому, что внутри остался еще живой ребенок, способный на веру, смелость, любовь. А потому что снаружи вместо поддерживающих взрослых, которые утрут слезы, посадят на колени, и скажут «ты ни в чем не виновата. Ты такая прекрасная и ты любила, надеялась, и ждала другого. А получилось так. Это очень-очень горько. Как жаль, что тогда ге было никого, кто бы мог помочь, подсказать. Но теперь у тебя есть я, взрослая я, которая тебя не даст в обиду» — осуждающие поджатые губы колокольчиком «shame! shame! shame!».

Здоровье общества не в мертвых детях, а в заботливых взрослых. 
Хотите менять мир?

Скажите доброе ребенку. В себе. В других.
Мы все ими были.

Бесстрашие

Вы такая смелая! — иногда читаю я в комментариях. В этот момент я обычно еще раз перечитываю написанное в посте, и долго хмурю нещипанные брови, пытаясь понять, где смелость.

Это все пузырь. Я живу в искусственном пузыре, не получая и десятой доли радиации русскоязычного пространства осуждения всех всеми, защищенная европейским спокойствием и зелеными просторами из окна — но говорю по-русски, мимикрируя.

Это не я смелая, в моем мире просто это можно. Можно спокойно говорить о чувствах, обсуждать проигрыши и потери, жаловаться на жизнь, менять отношения, сожалеть о сделанном, и все это вслух, и как-то естественно. И дети мои растут в этом мире, и они совсем другие. 

Но я еще кожей помню тот, другой мир. 
«Что у тебя на лице?», спрашивал, вглядываясь, папа, в подростковые прыщики, и я краснела, белела, проваливалась от стыда и чувства уродства сквозь пол.
«А почему у тебя красные точки на лбу?» — спрашивает Данилыч у сестры. И я замираю, вместо нее, переживая снова. 
«Ты вообще хоть что-то читал про пубертат?» — насмешливо парирует она, явно никуда не проваливаясь. 

Это про нормализацию. Брать и говорить о том, о чем не принято говорить.

— А где тут папа? — спрашивает Данилыч, рассматривая фото.
— Тут его нет, мы тогда с папой развелись.
— Как это?
— Ну мы не смогли жить вместе и расстались.
— А почему я этого не помню?
— Потому что ты был маленький, и мы старались вас не вовлекать.
— То есть ты женилась два раза?
— Ну я вообще-то три. У меня до папы был другой муж.
— А у тебя там были дети?
— Нет, не было.
— А почему вы расстались?
Не сложилось, иногда люди не сходятся характерами. 

Я помню, как лет в 18 нашла фотографии и узнала, что у мамы был первый муж. Как я была потрясена. Не потому, что это было что-то плохое, а потому, что было что-то скрытое. 

Говоря, мы вытаскиваем скрытое и лишаем его темных сил стыда и таинственности. 

Мы говорим с детьми (мы, взрослые, зачастую преодолевая собственные скрепы стыда), спокойно про секс, пенисы, вагины, месячные, разводы, болезни, смерть, зависть, выкидыши, изнасилования, гомосексуальность, горе, психические заболевания, убийства, проституцию, травмы, усталость, аборты, провалы, ошибки, стыд.

Мы говорим, нормализуя разговор и открытость, нормализуя право обсуждать, а не стыдиться, думать, а не стыдиться, осмыслять, а не стыдиться, просить помощи, а не стыдиться. 

Это не про смелость для меня, это про сознательное противодействие культуре стыда и умолчания.

Кто на ком стоял

Я тут немного рядом со святым руками помахаю.

Если брать традиционную исконно-посконную модель создания семьи, то мужчина женщину в жены брал, а ее, соответственно, отдавали.
То есть активное начало, решение, было за мужчиной, а женщина была наделена лишь правом отказа или согласия, но никак не правом решительно предложить руку и сердце. 
Вместе с этим мужчина получал ответственность за жену и все с ней причитающееся.
With great power comes great responsibility. Но я сейчас не об этом.

Не имеющая права инициативы женщина тем временем могла как-то компенсировать пассивную позицию в традиционной игре «а ты докажи, а я подумаю». То есть у нее было право сомневаться, мужчину всячески проверять на серьезность намерений, менять свое мнение и не быть уверенной. 

Такого же права у мужчины не было: даже если он сомневался внутри, кокетливое «я не уверен, хочу ли я жениться, мне надо подумать, посмотреть, достойна ли ты меня» общественным бессознательным не приветствовалось.

И вот если мы уходим от патриархальной модели товар-купец, и приходим в модель партнерства, где двое равных людей принимают решение быть вместе, обсуждают его вне контекста ужимок и игр, и делят ответственность, и чаще всего оба зарабатывают.

То должна быть нормализована как ситуация того, что женщина предлагает, например, жениться и съехаться, так и ситуация того, что мужчина может быть не уверен и сказать об этом.

Но даже если не придираться к тому, кто именно выходит с рационализаторским предложением сходить в ЗАГС, слова «мне кажется, нам не стоит торопиться» будут сочтены благородной и мудрой позицией из уст женщины, и практически мелочностью, слабостью и предательством со стороны мужчины. 

Хотя казалось бы, бороздят и сингулярность.

Заступлюсь за сильных

За слабых есть, кому. 
Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься, и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов — никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу, не скрыть, ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся — на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и в профиль, практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты ж знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток, этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая, этого закроешь собой, он к зиме не привычный, этому пережуешь, у него зубов нет, этого на руках качать всю ночь, он возбудимый, этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь, этот голоден — отдашь кусок, этот потерялся, давай руку сюда, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж, а в голове еще несколько гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. 
Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. 
Потому что они чувствительные, и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

PS. а еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают «ну что, не железный же? а? а?». Ну, да бог с ними.

PPS. Мне вспомнилось стихотворение Уильяма Стаффорда, которое я когда-то переводила по просьбе Olga Pisaryk, а потом мой брат Alexander Nechaev корректировал мой перевод.

With Kit, Age Seven, At the Beach
We would climb the highest dune,
from there to gaze and come down:
the ocean was performing;
we contributed our climb.

Waves leapfrogged and came
straight out of the storm.
What should our gaze mean?
Kit waited for me to decide.

Standing on such a hill,
what would you tell your child?
That was an absolute vista.
Those waves raced far, and cold.

«How far could you swim, Daddy,
in such a storm?»
«As far as was needed,» I said,
and as I talked, I swam

William Stafford

Мы полезли к вершине утёса,
Посмотреть в глаза океану
И чем выше мы с Китом взбирались,
Тем сильней становился шторм,

Разбивались тяжелые волны 
Белой пеной о темные скалы,
«Что мы ищем на этом утесе?» — 
Сын молчит и ждет мой ответ

Стоя там, на отвесном обрыве
Что бы ты сыну ответил?
Про пучину и мощь океана,
Про его холод и тьму?

«Сможешь выплыть в такую бурю,
И как долго продержишься, папа?»
«Сколько бы ни было нужно», —
Я сказал, рассекая волну.

Перевод Александр и Ольга Нечаевы