Такая разная ответственность

Я не раз писала об ответственности, ибо это один из моих сильнейших двигателей. Осознать, почему это именно двигатель, способность, мне помог, как ни странно, английский язык. То, что в русском языке мы называем «ответственностью», в английском имеет два перевода, и смысл их совершенно разный. Responsibility, или ability to respond — это способность дать ответ, то есть способность к собственному выбору, действию, реакции. Для меня это крайне наполняющее силой чувство. Потому что, что бы ни случилось, у меня есть эта возможность, способность — дать свой ответ на произошедшее. Сделать вывод. Изменить. Измениться. Промолчать. Вступить в бой. Иными словами — решить. Это мое право и способность принимать решения о своей жизни.

Accountabilty, или be accountable for, это позиция, в которой ты держишь ответ, в которой с тебя спросят, если что. Это положение, в котором ты должен отвечать за последствия, решения, разбираться с результатом, нести наказание. Английский язык очень разделяет эти две «ответственности».

Например, в бизнесе есть методология проектного менеджмента, котороая называется RACI.

Ты определяешь, кто в проекте R (responsible) (то есть делает дело и принимает решения), кто A (accountable) — несет на своих плечах бремя ответственности за результат, кто С (consulted) (привлекается как консультант или специалист) и I (informed) — кого держат в курсе.

И вот этот пример из бизнеса показывает, что ответственный за создание и держит ответ за результат — это разные роли и чаще всего разные люди. Тот контекст, в котором я встречаю слово «ответственность» в русском, чаще всего говорит о accountability, и почти никогда — о responsibility.

Ничего удивительного, что любой диалог об ответственности жертвы превращается в очень болезненную битву за защиту прав жертвы от того, чтобы с нее спрашивали за случившееся (или виктимблейминг). Потому что идея ответственности, как способности решать, менять и двигаться дальше так, как решил(а) сам(а) практически не звучит. Звучит «ты за это в ответе», или обвинение. Но жертва не «в ответе» за действия насильника, но жертва потенциально может решить, как ей дальше поступать со всем этим. К сожалению, для responsibilty, как способности решать, давать свой, собственный ответ на ситуацию, нужен ресурс. Нужны силы, личность, опыт принятия решений. Очень часто таких сил у жертвы просто нет, поэтому так важно бережное отношение к жертве, принятие ее чувств. Просто чтобы у нее появился ресурс на «тварь я дрожащая или право имею».

И последние два момента. Accountability никогда не может быть у того человека, у кого нет responsibility. Мы не можем отвечать за действия других, если у нас не было возможности решать. А отсутствием возможности решать является не только физическая возможность, но и просто ресурс личности. Спрашивать можно лишь с того, кто в силе и осознанно выбрал. Чаще всего жертва, к сожалению, не находится в этой ситуации. Поэтому спрашивать с жертвы — нельзя, но давать ей силы на появление способности решать свою жизнь далее — можно и нужно. Я отношусь к тем, кто видит благо в «нытье». В праве любого человека жаловаться, горевать, обвинять, выплескивать негатив и так далее. Я вижу в этом переходный этап, без которого иногда нельзя обрести хотя бы капельку силы, чтобы появилась та ответственность, которая responsibility. И я вижу благо в группах и местах, где можно просто пожаловаться, без купюр. Я не признаю блага в клеймении «позиции жертвы».

Может быть там и есть позиция жертвы, и вот это все, но пока ее не принять, с бережностью и пониманием, не появится возможности напоить эту черную дыру, в которой весь мир против, виноват, и ты лишь листок на ветру.

Именно принятие нас как есть, ноющими или огрызающимися, может наполнить силой настолько, чтобы однажды хватило ресурса сказать «со мной так нельзя». И к собственному внутреннему диалогу это тоже относится. Всегда сначала утолить.

Неженская проблема

У меня в ленте есть моя бывшая коллега, афро-англичанка, наверное это будет так правильно. Она активно борется за права чернокожих, и вот я поймала себя на чувстве, прочитав один из ее постов, что испытываю какое-то смешанное чувство раздражения и вины. Попыталась понять, почему, ведь я любые виды ксенофобии не переношу на дух. И поняла. Она пишет очень страстно «пора подняться, чернокожие братья и сестры, и остановить этот кошмар. Белым совершенно наплевать на нас, они нас уничтожают миллионами, в Африке и в Америке, они расстреливают наших мужчин, они насилуют наших женщин, они морят голодом наших детей». И я поняла, что не могу понять, то ли я враг (как белый человек), то ли нет, и тогда враги — все белые.
 
Мне бы не хотелось видеть, что флэшмоб становится ситуацией сплочения женщин против мужчин. Чтобы мужчины, читая истории и откровения, чувствовали смесь вины и раздражения за то, что они лично никогда не делали и не сделали бы. Мне бы хотелось, чтобы мужчины испытывали то же самое чувство, что и мы — КАК мы можем допускать, чтобы в НАШЕМ обществе был такой трэш. В обществе, где живут наши жены, дочери, мамы.
И мне кажется именно «мама» здесь — ключевое. Мне кажется, если бы продолжением флэшмоба был разговор каждой из женщин со своим взрослым сыном, о том, что такое случилось с ней, не с какой-то чужой «телкой», или даже «девушкой», а именно со всем тем свято-неприкосновенным, что включает в себя понятие «мама», задолго то того, как у этого мужчины появится дочь, может быть мы бы сделали шаг в сторону другого общества. Может быть, услышь он очередной сальный рассказ в мужской компании, у него бы внутри что-то кликнуло, и он бы оборвал его и попросил заткнуться. Может быть мысль о том, что когда-то такой же глумливый тип унизил его тогда молодую, самую лучшую на свете маму, вынудил его не поржать за компанию и не смолчать, а посметь пойти против и сказать, что это гребаный стыд.
 SplitShire-0514
 
Насилие существует в обществе настолько, насколько оно оправдываемо. Читаю посты под этим тэгом, и вижу комментарий «не, я конечно мужчина, поэтому смотрю на грудки-попки, но я же умею сдерживать свои позывы». И все аплодируют, настоящий мужчина, герой. А то, что мужчина в обществе спокойно отзывается о женщинах в терминах «грудки-попки», это вроде как норм. А как насчет грудки-попки его собственной мамы?
 
Я помню в юности подрабатывала переводчиком. Переводила как-то на переговорах между приехавшим иностранцем и русской компанией. «Оль, ты ему переведи, что после ресторана можем организовать ну там, сауна, девочки, ну ты понимаешь». Я перевела. Он не понял сначала. А когда я объяснила, посмотрел на них (и на меня, переводившую это все с видом, что так и надо) абсолютно дикими глазами и сказал «are you fucking insane?».
 
Мне кажется, что-то изменится, когда на очередной рассказ, про то, как кто-то кому-то что-то гусарски вштырил, хоть она и ломалась — он встретится с рядом таких же глаз.
 
Суть такого количества насилия над женщинами — часть той же проблемы, что и насилие над детьми. Объективация. И это не односторонняя проблема. Насильное кормление, неуважение к границам тела, помещение всего, связанного сексуальностью в ссылку стыда (а бравада — всего лишь его антипод), восприятие мужчин, как функции, восприятие женщин, как функции, восприятие детей, как функции, восприятие граждан, как функции — это все про одно и то же.
 
Мы — поколение, которое имеет возможность слома шаблона. С одной стороны, мы испытали на себе все прелести «доэволюционного» религиозно-идеологического-патриархата: стыд, насилие, принуждение, неуважение. С другой стороны, именно мы жили в эпоху, когда появились инструменты с этим работать, а не просто передавать по эстафете, и останавливать на себе, и в эпоху, когда об этом стало возможно говорить, и есть, где говорить.
Мне кажется следующий шаг — это не только делиться с сочувствующими женщинами, не только учить дочерей безопасности, а говорить об этом со своими сыновьями. И говорить не поучающе, «как надо», а уязвимо, «как было мне».
Тогда есть шанс, что мы будем заодно.
Что вместо «женской проблемы» у нас будет общая проблема.