Родительство

Мне очень близка позиция ухода от системы «поощрений и наказаний» — весь негатив этой системы давно исследован и много раз описан, в частности, прекрасная книга Alfie Kohn ‘Unconditional Parenting’ как раз про это. 
Про вред внешней мотивации, условной выдачи любви и поощрения, про вред всяких «ты умница!», «ты молодец!» (я уж молчу про «как тебе ни стыдно!») написано многое, и я со всем согласна.

Но я хотела бы дополнить это пониманием, которое пришло мне в наблюдении и отношении к своим детям на фоне моих постоянных попыток быть максимально безоценочной.

Хотим мы или нет, дети считывают нашу реакцию, как оценку, мерило. Они калибруют себя по тому, что видят и слышат от нас. ИХ развитие идет по принципу «оттолкнуться от взрослого», как бы мы ни хотели не вмешиваться и не определять — мы вмешиваемся и определяем, это закон развития.

Мы можем быть какими угодно безоценочными буддистами, вообще молчать — они будут отталкиваться от нашего молчания, и понимать его по-своему.

Все, что делает маленький ребенок — он делает, оглядываясь на взрослого. С первых дней вглядывается в лицо мамы, и подстраивается. По нашим реакциям строит себя. Он падает и смотрит на маму «мне больно?». В этот момент в нем происходит калибровка боли, отношения к ней.

Поэтому идеал «я уйду от любых реакций, пусть растет САМ» — это иллюзия. Он будет расти сам, глядя на отсутствие наших реакций, и воспринимая это отсутствие в своем контексте.

Детям прежде всего важна внимательная вовлеченность взрослого. Они хотят быть увиденными, замеченными, узнанными. Это их базовая потребность.

Я против поощрений и наказаний, но в погоне за отсутствием поощрений важно не убежать так далеко, как отсутствие реакции. Потому что лучащихся маминых глаз ребенок жаждет, как воды. И если мама тушит лучащиеся глаза в страхе, что даст какую-то лишнюю мотивацию, она лишает ребенка жизненных сил.

А вот использовать эту его потребность в намеренно манипулятивных целях, затаскивая его в личные амбиции — это совсем другое, и именно тут для меня проходит грань.

Поддержать ребенка гордостью, восхищением, вниманием на ЕГО ПУТИ vs. использовать все это, чтобы затащить его на свой путь.

Я могу поделиться кучей умных фраз, как избежать «молодец!» и вместо этого сказать «ух ты, посмотри, а вот тут ты научилась, ведь не могла же раньше!», а вместо «умница!», сказать «обалдеть, ты сама придумала? А откуда такая идея? А что тебя вдохновило?» и всякий другой правильный коучинг.

Но, по-большому, счету это — вишенка на торте. Разница лежит глубже. Разница эта в том, есть ли к ребенку искренний, собственный безоценочный интерес — или оценочное напряжение из каких-то воспитательных задач. И первое, искренний интерес к НЕМУ, восхищение — ребенок считает даже в неправильных фразах.

А второе, манипулятивные воспитательные заходы, ребенок почувствует даже в самом экологичном фидбэке.

Ребенок знает, когда видят и болеют за него, или когда видят и болеют за того, правильного ребенка, в шкуру которого он должен влезть.

Мы всегда знаем, когда мы любимы, и когда мы — функция.

Детская самостоятельность

В 85 году в городе Москве я приходила из школы, и занималась, чем хотела. 
Читала, натаскав вкусняшек в постель, гуляла с подружками по району, бегала в парк лазить по деревьям и тырить яблоки, лазила через забор на стройку, воровала смальту с соcедней фабрики, прыгала в сугробы, жгла костры, бегала по подъездам и звонила в двери соседям, бросалась капитошками с балкона, дралась, раз в неделю ходила на кружок рисования, который мне нравился. Начинала в разное время бадминтон и лыжи, но бросила, не пошло. 

Мои родители работали, приходили вечером. Оне не особо контролировали, чем я заполняла мой день, но помогали, когда я просила. Дома было много книг, по вечерам мы много разговаривали, по выходным гуляли, иногда доходя до театров и музеев.
То, чем я заполняла свои дни — считалось нормальным, а родители — «достаточно хорошими».

Назовем такое спокойное, самостоятельное, автономное развитие и родительство — базовым, 0 уровнем.

Уровень 0: ребенок занят тем, что ему интересно. Родитель помогает ему по запросу. Захотел рисовать — купил ему альбом. Захотел танцевать — записал в кружок. Захотел бросить — бросил. Не захотел — бегай во дворе или торчи дома с книжкой. Постарайся не убиться, и приходи к 7 ужинать. 

Есть конечно уровни выше и ниже. 

Уровень -1: родитель не вовлекается, ему плевать. Ребенок растет сам. Чем он там занят — всем пофиг, лишь бы не фонил. Пшел отсюда, не мешайся под ногами. 

или Уровень +1: Когда родитель спланировал, отвел, где надо настоял, где надо заставил, уговорил, проследил, добился. Музыкальная школа, танцы, спорт, полезные развивающие походы в консерваторию, вместо того, чтобы влачиться дома или торчать во дворе непонятно с кем. 

Я росла в чудесной поддерживающей свободе уровня 0, и хочу в таком же растить своих детей. 

Но тут начинаются сложности. 

То, чем я заполняла дни своего детства не считалось «вредным, токсичным, разрушительным». Моих родителей не бомбардировали статьи и общественное мнение «кааак, ваши дети гуляют во дворе??!!», они не сидели на форумах, где 9 из 10 мам рассказывали, как они засекают время в книгах по таймеру, и не более часа в день только на выходные.

Для того, чтобы быть «достаточно хорошим родителем», им не нужно было со мной бодаться, следить, контролировать, запрещать, бороться и конкурировать. Им достаточно было оставить меня заниматься тем, что я выберу. 

Но сейчас детям интересны другие вещи. Вместо лазания по стройкам — они строят в майнкрафте, вместо болтовни в подъезде — болтают в вотсаппе, и вместо казаков-разбойников играют в фортнайт. 

И все, что интересно детям, теперь считается токсичным злом. 

И теперь, «достаточно хороший родитель» более не может дать детям свободу и автономию. Он обязан идти на уровень +1, контролируя, засекая, отбирая, ставя всевозможные запреты и препятствия, торгуясь, ловя за руку, конкурируя и всячески по-иному влезая в жизнь ребенка. 
Если следовать расхожей добродетели, после школы я обязана вступить в борьбу с детьми, не допуская их к тому, что им интересно.

Это как если бы в 85 году моя мама не приходила с работы в 7, а нависала бы надо мной после школы, и говорить «Оля, на книжку 45 минут, ставлю таймер, а то испортишь глаза». «Оля, нельзя есть в постели, а то испортишь пищевое поведение». «Оля, нельзя бегать и лазить по деревьям, вырастешь глупой и станешь дворником», «Оля, ты уже час гуляешь во дворе, это вредно, испортишь мозг». «Оля, что за тупость эти ваши вышибалы и казаки-разбойники! Лучше займись гаммами». 

И это не только достаточно сомнительная радость детства, это еще и сомнительная радость родительства.
А я совершенно не хочу быть своим детям контролирующим надсмотрщиком и массовиком-затейником по совместительству. 

Да, наверняка в виртуальном мире полно опасностей, вреда и кому-то это может испортить жизнь. Точно так же, как в подъездах и дворах нашего детства было полно опасностей, вреда, и кому-то это испортило жизнь. 
Страх, что ребенок вырастет в зависимого геймера сравним со страхом, что он вырастет спившимся дворником. 

И я, точно так же переживая постоянное чувство страха и вины, которое заботливо пестуется общественным неврозом «дети уйдут в виртуальный мир» (whatever it means), тем не мерее интуитивно чувствую, что жизнь, наполненная системой запретов и контроля — это еще страшнее. 

Что невроз «сколько времени можно проводить у экрана» — хуже вреда экрана, невроз «не более 1500 калорий в день» — хуже вреда лишних калорий, а невроз «не более 50 минут в день в гаджетах» — хуже вреда от гаджетов. 

Никто не идеален

Луковицу последнюю из французской связки берегла. Пока порежешь, слезами умоешься, а в тарелке сладкий, хрусткий. Настругала еще моркови, картошки розовой половинками. В Англии картошка — как яблоки, сортов на все вкусы. Гусиный жир, сверху индейка — и в духовку. Брюссельскую капусту в шкварчащий бекон и закрошила каштанами, пастернак в горчицу и мед и в духовку, покрываться карамельными гранями,спаржу на гриль и сверху хлопьями крупной соли, колбаски свиные беконом обернула и туда же, румяниться, уже пятый противень, а в холодильнике уже остыло тесто для пряников, в сидре закипает корица и кардамон и кусочки яблок, рождество, рождество, рождество!

Давайте сядем, ну давайте сядем, ну ребят, ну Данила, ну смотрите, мы свечки уже зажгли, смотрите мама какой стол нам красивый накрыла, золотятся бокалы, мерцают огни, ну Данила, ну выключи уже, давайте посмотрим что-то веселое, давайте вместе, ну рождество же! 

Ну да, я знаю, ну вот ты из салата можешь огурец поесть, и колбаски ты же ешь, ну как ты не голодный, ну хватит уже, Данила, не порть праздник, а ты попробуй, ну сказала же БЫСТРО СЕЛ ЗА СТОЛ!!!!!!

Все!!!! Уйду от вас, почему ты кричишь, не буду ничего есть, не хочу, ты самая плохая мама, ненавижу тебя, не буду есть!! 

Наотмашь летит хлопнувшая дверь, и мы застываем, каждый в своей звенящей тишине, а мимо на паузе плывет как-оно-должно-быть рождество, проплывает стол с золотистой индейкой и английской картошкой на гусином жире, проплывают свечи и конфетти, и смех, и болтовня, и открытки, и апельсины, и пряники.
А мы сидим и молчим.

Маленькая, что ты плачешь, ну он просто проголодался и перегрелся, почему ты его оправдываешь, мама, почему он опять все испортил?!! Когда же он вырастет! 

Рождественский пазл осыпается лепестками, и только зияет пустой четвертый стул, и в дальней комнате плачет в подушку разозленный мальчик, и Сашка что-то говорит и говорит, что так бывает, и мы друг у друга, и у него в глазах слезы. 

Садись, Данила. Видишь, и мама плачет, и папа плачет, и Тесса плачет, и ты плачешь. Иди к нам. Давай свою тарелку. 

В огромном-огромном мире летит в бесконечном черном пространстве освещенная огнями комната. И в этой комнате мы, такие неподходящие, без корней и племени, на иностранном языке и чужом празднике, стругаем незнакомые традиции пастернаком и брюссельской капустой. 

И смеемся так, и обнимаемся так, будто не замечаем, как не влезаем на эту открытку. 

Будто и без нее мы есть друг у друга.

ЯМА ОДИНОЧЕСТВА

Вот этот момент, когда один находит за другим какую-то ошибку, оплошность, некрасивый поступок, и в этом его УЛИЧАЕТ в воспитательных целях. Даже не первый аффект «как ты мог!», «какой кошмар!», а вот то, что за ним следует — вот этот показательный допрос «объясни мне пожалуйста, как ты до такого вообще додумался?», «а я-то считала тебя честным», «нет, скажи, почему ты это сделал», «ты что, не понимаешь, что так нельзя?!».

У нас вообще очень многое в отношениях построено на логике карательной системы. Найти, уличить, обвинить, наказать.

Для меня именно там, в этом коротком шажке от возгласа боли, до въедливого разбора, пристрастного суда, находится пропасть между двумя совершенно разными идеологиями.

Карательная идеология говорит, что если не уличить и не наказать, не заставить каяться и не ввернуть иголкой под ногти весь ужас содеянного, то он не поймет и не усвоит урок. Что покаяние нужны истребовать и выжать, и наблюдать за ним, удовлетворенно сложив руки: додавил. Ведь если не дожать, не пристыдить, не наказать, то он вырастет в подонка. А этому прогнозу есть только одно объяснение — вера, что по натуре человек плох. Поэтому его надо карать и править. Презумпция виновности. 

Гуманистическая идеология говорит, что человек, по натуре своей, стремиться к любви, близости, дружбе, признанию. Что зло в нем рождается из насилия, унижения и стыда. Что внутренний рост — это его путь, и его нельзя по нему гнать кнутами и пряниками. Что покаяние рождается из прощения и веры. Что если его не дожимать, не стыдить и не наказывать, что он вырастет в хорошего человека. А этому прогнозу есть одно объяснение — вера, что по натуре человек хорош. И его не надо карать и править. Это идеология презумпции невиновности. 

Поняла про себя, что для меня немыслимо, НЕМЫСЛИМО, находиться в карающих отношениях с детьми. Что единственное, что я могу сделать, когда они делают что-либо, что меня ранит — это сказать им, что меня это ранит, других это ранит, мне больно, и я верю, что они лучше, и не хотели так поступить. И оставить с этим, потому что их выводы, их рост — это ИХ. Что в любой спорной ситуации я выбираю трактовать это с точки зрения презумпции невиновности. Я никогда не треюую от них извинений. И мне бывает обидно, потому что иногда они реально неправы. Но это их путь, внутренняя потребность в покаянии должна родиться в них, я не буду выбивать ее из них угрозами или шантажом, даже если могу. Могу, но не буду. Я чувствую, что когда они что-то ранящее или плохое делают, они сами настолько сильно переживают, что добить их этим судом -это настолько бездушно, бесчувственно и гадко, что никакая сила меня не может заставить это сделать. 

Четкая граница между мной и другим. Я к ней, как к линии фронта, приношу свои чувства. Как мне больно. Как он меня обидел. Но дальше он сам. Он может с этим делать, что угодно. Это не моя ответственность — убедиться, чтобы он получил нужный урок. Это его путь и его выбор. Что с детьми, что со взрослыми. 

И вот это внутреннее отторжение карательного воспитания, именно этого момента суда — настолько сильно во мне, что я никогда не смогу начать наказывать детей. 

Я всегда это знала, но не понимала, насколько глубока во мне эта ценность. 

Как до сих пор зияет глубокая черная яма, когда мне под ногти ввинчивают и ввинчивают обвинения, вымогают раскаяние, дожимают упреками. В этой черной яме в тебя никто не верит. 
Не верят в лучшее в тебе, в способность слышать, самой извлекать уроки, в то, что ты, в конце концов — хорошая, в мой свет внутри — в это не верят. 
Яма одиночества. 

Но я взрослая, зубастая, дерусь и не падаю. 
И никогда, никогда, никогда не толкну туда детей.

ПРО ЛЮБОВЬ

Иногда я ловлю себя на жгучей зависти.

Вот есть девочка 10 лет. Она саркастически шутит, жутко долго собирается, разбрасывает на полу грязную одежду и прячет грязные тарелки под кровать, рост имеет почти с маму, волосы не мыты две недели, в рюкзаке крошки, рисует анимационные мультики, сутулится, любит кота. Девочка такая. Колготки мятые, рисунки на полу, руки в чернилах, глаза синие. Ну, девочка.

Вот есть мальчик 8 лет. Жуткая зануда и паникер, сильными руками притянет за шею обнять, прям ох, ладошка сухая теплая крепкая, забирает сумки, вопит как резаный из-за ерунды, жутко во всем сомневается и страхами изводит, ловкий, круглоголовый, слушать не умеет. Мальчик как мальчик. Все по ящичкам и коробочкам, бежит вприпрыжку, конфетки-колбаски, ямочки на щеках. Такой вот мальчик.

И вот каждый день, 10 лет, 3650 дней, 3650 вечеров, я сижу на кровати в темноте, обнимаю и говорю на ушко «я тебя люблю. ты мой любимый»

Они ничего не отвечают. Они даже в лице не меняются. Будто бы я сказала какую-то обыденность, мол «носки с пола убери». Они посопят довольно, закутаются коконом в одеяло и остаются засыпать в темноте, глядя в темноту, со своими мыслями, размышлениями, картинками в глазах.Им снятся сны, как они летают, они шепчут свои истории и сказки, прячут секретики под подушки, ворочаются, просят водички.

Ничего не меняется в их мире, небо не падает на землю, они не остаются, замершие, потрясенные, боясь потревожить, боясь разомкнуть объятья.
Они продолжают жить, сопеть и быть просто мальчиком и просто девочкой, будто бы только что случилась самая обыденная вещь. Мама наклонилась и прошептала на ушко «я тебя люблю. ты мой любимый».

Как будто бы не надо за этим богатством, редким, неприкосновенным, недостижимым, ползти сквозь арктический холод, не надо заслуживать ранами и шрамами, выслуживать терпением и мозолями, выбирать из гречки золушкой, выжидать аленушкой. Оно вот такое, на, бери, легко, хоть каждый день.
«я тебя люблю. Ты мой любимый».

Они так легко это принимают.
Как будто не отдали за эти слова всю душу, и еще и сдачу оставьте себе.

Как будто так и надо.

Воспитание свободой

Мой естественный подход к воспитанию детей всегда был — воспитанием свободой. Мама — контролер — для меня какая-то невозможная позиция. Для меня настолько дико и неестественно быть этим надзирающим и шантажирущим родителем, все это «не уберешь в комнате — никакого компа», все это «я сказала закончил играть!», что все мои попытки насильственно внедрить какие-то жесткие правила в семье проваливались прежде всего потому, что о жестких правилах на второй день забывала я.

Я жуткий бунтарь против рамок, авторитетов и правил. У меня достаточно сильные внутренние опоры, чтобы не нуждаться во внешних ограничениях. И по образу своему мне всегда казалось, что так у всех.

И вот у меня растет Тесса, mini me.
Человек, имеющий свободный доступ к сладкому, гаджетам, праву бросать любые кружки и начинания, совршенно прекрасно саморегулирующийся, нацеленный, социализованный, эмпатичный, умеющий строить отношения, рефлексирующий и уверенный в себе. И ее совершенно не нужно воспитывать.

— Тесса, у тебя юбка задом наперед.
— Да я знаю, она переворачивается.
— Ну так переверни ее обратно.
— Знаешь, мам, в моей жизни есть вещи поважнее.

И вот у меня растет Данилыч, полная моя противоположность. Тревожный, неувернный, от любой ерунды впадающий в зависимость, без контроля и пинков расползающийся на куски вплоть до нервного срыва, всего боящийся, от всего отказывающийся, не хотящий пробовать, и судя по всему нуждающийся совершенно в противоположном родительстве, классическом — с бесконечными напоминаниями, указаниями, жесткими рамками, запретами и торговлей.

И вот я не представляю, как с этим справляться. Нет ни ресурса, ни умения, ни желания превращать дома жизнь в казарму, требовать, шпынять, напоминать, отбирать и выторговывать. Это будет какая-то другая жизнь, не моя.
Непонятно, почему Тесса должна вдруг оказаться в каком-то режиме типа «гаджеты только два часа», при том, что свое потребление гаджетов она прекрасно саморегулирует, и строить ее для меня просто дико.

А продолжая жить, как я живу, расслабленно и давая детям решать самим, я не даю ему той твердости границ и правил, которая ему, мне кажется, нужна (но мне ненавистна).

Дилемма.

ДОСТАТОЧНО ХОРОШАЯ МАТЬ

Мне кажется, период 7 — 11 лет дается родителям не только как передых, но и как время осмыслить и сделать выводы.

Мои дети сейчас в этом чудесном периоде. Еще дети, но уже позврослевшие, самостоятельные, в меру независимые, легкие. Время собирать камни, одним словом. Порефлексирую на тему того, что удалось, не удалось, что бы сделала по-другому.

ЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, И ЖАЛЕЮ:

  1. Всегда исходила из философии «зачем заставлять ребенка мучительно высиживать за столом, если он поел за две минуты», и отпускала. У них нет культуры общения за столом.  Поедят и убегают. Мне не хватает этих посиделок. Сейчас бы наверное помегенствовала бы, как французы.
  2. Готовила то, что едят дети, а не то, что ем я. В результате у них очень ограниченный набор продуктов и консервативный вкус к самой просто еде. Хотя, возможно, это и не зависит. Но по-второму разу я бы их кормила карри и фо-бо, а не котлетками с гречкой.
  3. Не приучила к аудио-книгам. Уже не помню почему, просто как-то не задумалась. А ведь это приучает воспринимать информацию на слух. Ну и само по себе хорошее занятие, которого у них нет.
  4. Мой страх закормить ребенка телевизором обернулся тем, что они в принципе не хотят смотреть никакого кино, и требуют выключить телевизор во время еды. А я-то как раз люблю смотреть кино за воскресным обедом, и ходить в кино.
  5. Утеряла русский язык. Ну эту тщетность я уже как-то пережила. Просто не хватило меня.
  6. Не приучила к рутине каких-то домашних дел. Они делают по просьбе, но каждый раз приходится договариваться. Было бы проще, если бы это стало привычкой, как чистить зубы.

ЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА, ДА И ВСЕ РАВНО:

  1. Всегда позволяла есть по всей квартире. Теперь все едят по всей квартире. Но и я ем по всей квартире, так что у нас так.
  2. Не покупала им обуви со шнурками. В результате они не умеют завязывать шнурки. Не знаю, насколько это важное умение, что-то мне подсказывает, что это не испортит им жизнь, и как-то потом научатся.
  3. Не научила младшего ездить на велосипеде. Ну и фиг, я сама не люблю велосипед, хоть и умею.
  4. Не водила на концерты классической музыки. В результате они не пойдут и сидеть не станут. Впрочем, я тоже не хожу.
  5. Не давила научиться инструменту. Или в приципе чему-либо. В результате Тесса по очереди позанималась флейтой, скрипкой, пианино и гитарой и по очереди все бросила. Обожает рисовать.
  6. Не одевала «как нужно». Всегда оставляла выбор им. В результате на Тессу невозможно одеть платье, а на Данилыча — костюм или неспортивные брюки или обувь. Ну и что.
  7. Не заставляла убирать свои комнаты. Так что у Тессы всегда страшный бардак, а у Данилыча все всегда на полочках. Мне кажется, это нормально.

uydoe_ayjqs-jenn-richardson

ЧТО СДЕЛАЛА И ДОВОЛЬНА:

  1. Никогда не ограничивала никакую еду, и не заставляла доедать. У них сложилась вполне сносная саморегуляция и они не теряют воли при виде мороженого.
  2. Никогда не лечила вирусы. У них потрясающий иммунитет, и выздоравливают от всего за пару дней сами.
  3. Никогда не кутала, сквозняки, босота, без шапки, шарфа и варежек — наше все. Поэтому мои дети не простужаются ни от чего. Ни от мокрой головы на морозе, ни от ледяной воды, ни от отсутствия шарфа при больном горле на холодном ветру. Они в принципе не простужаются.
  4. Не давала гаджеты в машине. Но давала в самолете. Теперь в самолете они требуют телефон с первой секунды, зато в машине могут ехать 3 часа, болтать и смотреть в окно.
  5. Не сидела часами при засыпании с рождения. С 4 лет оставляла самим гасить свет и засыпать. Тоже в этом смысле имею на руках прекрасную саморегуляцию.
  6. Очень твердо приучала к неприкосновенности чужого и личного. Никогда не заставляла делиться. В результате они всегда спрашивают разрешения взять чужое, спокойно принимают «нет», и легко делятся.
  7. Старалась по минимуму контролировать домашку и школьные обязанности. В результате Тесса к своим 10 почти годам на полной саморегуляции, да и Данилыч просит посидеть с ним, пока делает домашку, но необходимость ее сделать осознает сам.
  8. Рано стала давать карманные деньги, научила общатсья с банковскими счетами и покупками в интернет. В результате копят, покупают себе свои хотелки сами.
  9. Никогда не наказывала. Ни лишением, ни «иди в свою комнату», ни «если не сделаешь, то не будет компьютерных игр». И у меня до сих пор не возникло ни одного повода это сделать. Как-то мы прекрасно справляемся просто разговорами (иногда, впрочем, на повышенных тонах). И у них нет этой концепции «ах раз ты так, так вот тебе!». Ни с кем.
  10. Рано и спокойно рассказывала о теле, сексе, отношених, пубертате. Теперь они когда сталкиваются, не понимают ажиотажа сверстников, не видят ничего для себя особо интересного, потому что и так все знают, и знают, что им это пока не нужно.
  11. Рано дала доступ в интернет. Они на удивление саморегулируются. То есть могут сказать «я начал смотреть, но там была стрельба и насилие, и я выключил». Хорошо ориентируются в сетевом общении в играх, умеют банить даже за мелкую грубость, и много знают о безопасности, и чего нельзя говорить. Никогда не называют себя своими именами, не рассказывают о себе ничего, выходят из общения, где много ругательств.
  12. Не ужасалась бранным словам. Сама их все объяснила. Объяснила, когда их можно употреблять, а когда нет.  Они их все знают, но не употребляют. (хаха, пока по крайней мере).
  13. Очень много говорила о чувствах, их и других. О том, почему люди так поступают. О том, как можно сказать «нет», не обидев, почему бывает зависть, почему другие дети могут выдумывать небылицы, почему не все такие, как они. Я бы сказала, что они очень тактичные, эмоционально прокачанные дети, которые первые встают на защиту слабых от буллинга, грубости и принимают несовершенства, в том числе и мои.
  14. Научила никогда не мусорить и не переходить дорогу на красный свет. Они никогда не бросят даже жвачку на асфальт.
  15. Никогда не придерживалась вот этого «родители — единый фронт», «правило есть правило», «раз сказала, то так и будет». Была и остаюсь не особо последовательной во всем, кроме добра, честности, достоинства и верности своему слову. Вижу только пользу, гибкость и умение договариваться, как результат.
  16. Носила на руках, кормила с ложки, подавала одеялко и надевала носочки, сколько просили. Ни на чем не отразилось. Выросли в свое время.
  17. Всегда прощала, попускала и первой шла навстречу. Никогда не додавливала.  Теперь они прощают, попускают и идут навстречу.

Говорят, когда придет пубертат, их киданет в полное отрицание, чтобы после нескольких штормовых лет вернуться в тех, кем они были. Эти «те» мне крайне нравятся. Так что в сухом остатке я — «достаточно хорошая мать».

 

Мы с тобой заодно

Наступило 7 лет, и внезапно мой стеснительный тихий мальчик оказался таким же бешеным холериком, как я. По мне не скажешь, я за годы научилась скрывать внутренний атомный взрыв, который происходит примерно на четвертой миллисекунде раздражающей ситуации и выливать его в намеренное, твердое спокойствие. Когда не успеваю — лучше всем прикрыться ветошью. Обычно успеваю, но про себя знаю, что совершенно бешеная внутри. Просто умею с этим жить. Громко хлопать дверями и уходить дышать.

Расскажу без купюр, потому что очень важный для меня период, очень важно с ним справиться правильно.

Ситуация первая, пару дней назад. Данилыч играет, договорились, что закончит в 6, чтобы поужинать и сделать уроки. Обычно без проблем, а тут проснулось что-то новое.

— Данила, иди ужинать.

— Я хочу еще играть.

— Данила, мы договорились. Сейчас 6 вечера. Я приготовила ужин. Иди ужинать, пожалуйста.

— Не пойду!

— Данила!! Я сказала иди ужинать!

— Не пойду, буду делать, что хочу!

Внутри буря. Одна, умная и выдержанная сторона, рефлексирует «какой-то кризис. Он двигает границы. Отвоевывает себе право решать самому». Вторая, человеческая, паникует «Так он сядет на шею. Нужно держать границы. Нужно додавить. Дисциплина и порядок. Авторитет родителя». Вторая выигрывает, повышаю голос:

— Если ты не умеешь держать договор, то я не стану с тобой больше договариваться! Взрослые люди держать договор, если ты считаешь себя взрослым, сделай, как обещал!

— Не буду! Буду есть сладости, а не твой ужин!

— Ты поешь сладости на десерт. А сейчас ешь ужин!

Прибегает, хватает сладости. Останавливаю, отбираю. Внутри уже полный раздрай, волна вины за угрозы и отбирание, одновременно волна бешенства на неподчинение. Он убегает, крича на бегу «ты глупая дура!!!» в комнату и хлопает дверью. Выдыхаю. Не хочу опускаться до этого уровня, хотя ужасно хочется ворваться и вылить ужин на голову. Но как-то спаслась, в надежде, что придет мысль, как справиться, ушла делать уроки с Тессой. Он отсиделся в комнате, пришел на кухню.

— Дай мне ужин!

— Я не стану разговаривать в таком тоне.

— Дай мне ужин, я сказал!

Молчу.

Орет: — Дай ужин!!! Я уйду из этого дома!

— Это будет большое горе.

— Если ты дашь мне ужин, я не уйду.

—  Данила, я твоя мама. Я не работаю на шантаж. То, как ты разговариваешь — не приемлемо. Ты зол на меня, что я не дала тебе играть дальше?

— Да.

— Но это не дает тебе право обзываться. Мы так не делаем в семье. У нас не будет в семье таких отношений. Ты хочешь ужинать?

— Да.

— Ты можешь сказать спокойно?

— Дай мне, пожалуйста, ужин.

— Хорошо. Ешь.

Подождала, пока поел. Потом села поближе, на уровень, поговорить.

— Ты остыл?

— Да.

— Тебе понравилось, как мы ругались?

— Нет.

— Я хочу сказать тебе одну важную вещь. Никто, никакой взрослый, ни ребенок, не будет обзывать меня. Я прощу это сейчас, потому что ты ребенок, ты мой ребенок, ты был зол и ошибся. Но если это повторится еще раз, я этого не потерплю. Я предупреждаю тебя. Ты услышал меня?

—  Да.

— Я тоже очень злюсь, так что у меня прямо волна огня внутри. У тебя так бывает?

Кивает

— Но нужно учиться с этим справляться. Это непростое дело, но ты научишься.

— А ты тоже кричишь.

— Да, кричу. И не горжусь собой. Но я стараюсь изо всех сил, и я тебя не обзываю тупыми дурами, верно? Можно кричать, хлопать дверьми, злиться — но нельзя обзывать и делать больно. Это называется «управление гневом». Будем учиться управлять?

— Да.

— Мир?

Кивает, лезет на ручки обниматься.

askeuozqhyu-jason-rosewell

Ситуация два, сегодня. Попросил научить его завязывать шнурки. Сели учиться. Учиться, как холерик: с воплями, бросанием ботинками, утиранием слез и попытками снова и снова, сопровождаемыми дикой злостью и бешенством. Наступает время идти ложиться.

— Давай на этом закончим, завтра потренируемся еще.

— Я хочу завязывать шнурки!

— Я понимаю, но за один день не научиться. У тебя очень неплохо получалось. Завтра потренируемся еще. Сейчас пора спать.

— Я не пойду спать. Я буду сидеть здесь и завязывать шнурки.

— Сейчас уже поздно. На сегодня мы закончили.

— Не закончили! Я никуда не пойду.

— Данила, мы что с тобой, опять будем ругаться?

— Я не пойду!

— Я жду тебя наверху, иди чистить зубы и в душ.

— Не пойду!

Молча вырываю у него ботинок и злобно выбрасываю в другую комнату.

— ААА! Зачем ты бросила!! Ты… Ты… ! Вот я сейчас хочу говорить на тебя плохие слова!

— Молодец, что ты держишься. Я знаю, что тебе сейчас очень трудно, но я хочу, чтобы ты пошел в душ.

— Я не пойду в душ!

— Данила!! Быстро в душ!!!

— Нет!!!

Убегает в свою комнату, громко хлопает дверью. Орет из-за двери «Уходи! Не заходи ко мне!». Приношу ему под эти крики воды и ухожу.

Сходила в душ, уложила Тессу, слышу из-за двери:

— Обними меня.

Захожу, сажусь на кровать.

— Ты остыл?

— Да.

— Мне кажется, мы с тобой сегодня справились намного лучше.

— Но мы же кричали.

— Ну мы не обзывались, это уже огромный прогресс. Ты сдержался. Ты готов сейчас поговорить?

— Да.

— Как ты думаешь, что бы мы могли сделать по-другому?

— Как не кричать?

— Ну, иногда не получается не кричать. Но, может быть, я могла бы что-то сделать по-другому?

— Не выкидывать ботинки.

— Ок. А как ты думаешь, если бы я не настаивала, чтобы ты немедленно пошел, а предложила бы тебе еще 10 минут, ты бы мог бы со мной найти компромисс и договориться?

— Да, наверное. Я не знаю. Все как ты говоришь, а я очень злюсь.

— А ты хочешь, чтобы ты сам решал?

— Да, я уже взрослый. Я хочу поступать, как я хочу.

— Но взрослые люди поступают так, чтобы всем было хорошо. Вот представляешь, если бы я не пришла забирать вас в школу, а пошла встретиться с друзьями, потому что мне так захотелось, а вы бы там сидели до ночи. Тебе бы понравилось?

— Нет.

— Но я поступаю как взрослый человек. Делаю так, как важно и для вас, а не только для меня. Стараюсь найти с вами компромисс. Пробую избежать, чтобы мы с тобой ругались вот так.

— Управление гневом?

— Да. Ты научишься, просто не сразу. Мы с тобой вместе поучимся. Мне тоже иногда нужно лучше собой управлять. Давай обниму.

— Мне нужно в душ сходить только.

Я не знаю, как правильно. Я знаю, как я точно не хочу — ломать через колено, доказывая насилием и шантажом, что могу, что главная. Я знаю, что хочу сохранить, сквозь все конфликты и неизбежное деление территории чувство, что я на его стороне. И когда ты по собственному выбору ограничила себя от нескольких путей, единственный видимый мне путь — идти не через разделение, а через объединение.

Мы. Против наших конфликтов, вместе. Против неуправляемого гнева, вместе. Против того, что нас разводит в бешенстве по разным комнатам, против аффекта, злости, отчуждения. Я проводник, которого не пугают его эмоции (внутри пугают, конечно, но я креплюсь). Я сильнее его демонов, сильнее своих демонов, и я знаю, что мы победим.

Мы заодно, вот за эту ниточку мы идем по темным коридорам кризисов. Вместе ищем пути, не пугаясь друг друга, не отшвыривая, в потоке эмоций, как бешеного щенка.

Тесса, которая не любит эти громкие столкновения, сжав плечи рисует у себя.

— Мама, а почему Данила так скандалит?

— У него кризис, у детей так бывает. Он хочет вырасти и быть взрослым, и не знает пока как.

— А я тоже такая была в 7 лет?

— Было такое дело.

— Это непросто — быть мамой.

Да, малыш. Непросто. Но верится, что все правильно. Никогда еще этот мальчик, который с трудом говорит о чувствах, не говорил со мной так осознанно. У нас с ним и правда огромный прогресс.

Не успеть

Ночью приходят слова, совершенно вопреки императиву лечь спать. Императиву «надо себя беречь», императиву «вот ты опять себе обещала полежать в ванной и срочно полюбить себя с животворящими баночками, а сама опять полбутылки», уязвленному «а что хочу, то и делаю, отвяньте», въедливому «это все комплексы, компенсация и нездоровые отношения с собой», должному «ты нужна своей семье здоровой и красивой», задорному «а кто не пьет?! Нет, ты назови! Я жду», просительному «ну с понедельника уж точно, 8 часов сна, зарядка и утренние страницы». А страницы все так же ночные, и беззвездное светлеющее небо укоризненно.

В лицо свистят ветром будни и выходные, сливаясь мельтешащей чередой. Мы все друг другу немножко комиксы. Эта — фитоняшка, этот — явно дитя доминантной мамы, а эта талантливая и немножко экзальтированная, а у этой явно проблемы в личной жизни, а этот — крутой профи, и сразу кажется, что у него все в жизни крутое профи, даже туалетная бумага, и та. И я кому-то комикс, и кто-то обо мне что-то составил, записал в оперативку, чтобы при столкновении подтянуть данные, ляпнул сургучом в глаз и отложил на полочку, мол, понял.

И нельзя по-другому, просто не справимся из-за объема, запутаемся в сложности и мелочах, вот и упрощаем. Становимся песчинками, сыр манчего и макаруны на зеленом чае, стильно и современно, блямс — сургуч, подшили в файлик, претенциозна.

А иногда ночью, в то странное время, когда комиксы спят, приходят слова. Они останавливают, и вот уже таксист индус более не говорящая картинка стоимостью в пять минут моего времени и памяти. Вдруг увидишь его, целиком, мальчиком, где бы он им ни был, все эти дни и годы, ссоры с родителями и друзьями, футбол на пыльной площадке, как билось сердце, когда она, какая-то, сколько-то лет назад взглянула мельком и улыбнулась, как они приходит от своего такси домой и, может быть, тоже думает, ругнуться ли на жену за брошенную грязную тарелку, или вспомнить ее прядь с сединой, как она держала на руках их мальчика, и попустить эту тарелку, черт с ней. Или заходит и глядит на закрученные ресницы спящего ребенка, и чувствует то же, что я чувствую, глядя на сомкнутые ресницы моего. И еще миллион и миллиард частиц этого огромного космоса внутри него, что он чувствует, когда смотрит на беззвездное английское небо, может быть он тоже скучает по маме, или думает, что ну как же можно справиться с этой непрощающей обязательной жизнью, и сомневается в своем лице в зеркале, и ведет старый опель-такси ночью, и маленький мальчик в нем думает, для это ли я родился? И это — все? Вспоминает горячий песок под ногами в детстве, растоптанные сандалии, как звали к ночи домой, запах подушки, своего мишку, выбоинки в парте в школе, как взрослые болтают и как пахнет ужином, и думает — где это все? Где оно все во мне?

h0ltog1t_0o-rhendi-rukmana

Или вот глядишь на дочь, сидит, закусив губу, над математикой, вглядываешься в ее черты, и видишь там все, чем она может стать, и уже стала, все, о чем она будет думать и плакать, и понимаешь, что как бы ни был он близок тебе, твой ребенок — он тоже такой огромный, невероятный космос, и нет тебе доступа в закоулки этих чувств, мыслей, становления, одиночества. Как не рвешься объять, а все равно немного комикс, девочка, 9 лет, любит сочинять истории и рисовать, талантливая, добрая, амбициозная. А что там в ее светлой голове с косичками проносится в ее 9 лет, когда она смотрит на беззвездное небо, что она будет вспоминать лет через 30 — не знаешь. Ведь не математику же.

А то, что было внутри, когда небо.

Невыносимая тщетность. Как будто хочется все время успеть сказать, донести, самое главное — что я вижу, я знаю, у меня просто нет слов, чтобы ты поняла, что я вижу весь твой космос. А вместо этого говоришь, чтобы доделала математику. Близость ускользает песком сквозь ладошки.

Но вот поймала за хвост, успела, в словах как будто спасла. Как будто.

Детские истерики

Любой разговор о принятии эмоциональной незрелости ребенка сводится к аргументу «позволяя ребенку истерить и скандалить, вы поощряете эмоциональную распущенность, и он так и будет всю жизнь в истериках сливать недовольство».

Мне бы хотелось ответить на этот аргумент.

Когда рождается маленький ребенок, он по сути, может контролировать только мышцы лица и шеи, чуть позже — рук, потом ног и спины, постепенно он обретает способность что-то схватить, перевернуться, встать на четвереньки, поползти, пойти, к году осознает пространство, к двум годам научается осознанно контролировать функции выделения, к 3-4 постепенно ощущает время, к 4 научается лгать (вдруг осознает разделение реальности на вымышленную и настоящую), к 5-6 любить, к 6-7 становится произвольным в эмоциях, и так далее (возраста для примера, может быть неточно).

Картинка: ребенку год. У одной мамы ребенок уже пошел на горшок, она активно этим занималась. А вы не занимались, «поощряли» то, что он какал в подгузник и вам за ним приходилось отмывать. Каков риск, что ваш ребенок вырастет распущенным человеком, какающим на каждом углу? Никакого.

Картинка: ребенку 2 года. И вот у соседки девочка уже говорит предложениями, а ваш только «бу» да «гага». И вы не занимаетесь с ним по карточкам Домана, вы поощряете его  «бу» да «гага» тем, что понимаете его с полуслова, не заставляя собраться и «сказать правильно». Каков риск, что ваш ребенок так и будет всю жизнь обходиться «бу» и «гага» ? Никакого.

Картинка: ребенку 2.5 года. Он валится на пол, бьет ногами и кричит. Другая мама уже отшлепала и уволокла за шкирку и он замолчал, а ваш орет, и вы поощряете тем, что никак его не наказываете за этакую незрелость?

Так почему же в этом случае есть страх, что он непременно вырастет и будет сучить ногами в 20?
Почему те законы природы, те законы обучения, которым мы верим, зная, что к рукам нельзя приучить, что в 6 месяцев он не манипулирует, что мы не будем кормить его с ложки, носить на ручках и вытирать попу вечно, что рано или поздно он научится ходить, говорить, заплетать себе косички и курить в подворотне — почему эта вера отказывает здесь?

Второй момент: наш собственный страх.
Мы из поколения железных феликсов. Помните цитату из «Аферы Томаса Крауна»? «Когда ушла моя жена, я избил двух подозреваемых, напился, подрался, разбил машину — в общем я был в порядке». Мы из поколения, где выражение негативных эмоций неприемлемо. Этому есть масса исторических причин, и сейчас они не важны. Мы ужасно боимся, что вырастим детей, которые, когда им плохо, вдруг посмеют это показать, и сказать, и сделать это громко! Потому что, ведь тогда случится немыслимое, ВСЕ УЗНАЮТ, как им плохо, и тогда, и тогда…. И тогда что? Их сочтут истеричными слабаками, а нас — плохими родителями. А самое страшное, что именно это подумаем мы сами. Мы содрогнемся от резкого чувства раздражения и вины. Поэтому, когда им плохо, жить не хочется и все на нуле, они должны… А что они должны? Что делаем мы, когда изменил муж, уволили с работы, обхамили на улице, украли кошелек, кинул партнер? Ну, мы же умеем собой управлять, верно, мы не позволяем истерик. Мы напиваемся до бессознанки. Плачемся друзьям. Разбиваем об стену кулаки в кровь. Воем белугой в пустой комнате. Спим с половиной офиса. Съедаем шесть килограмм мороженого. Делаем тату «жизнь-боль». Орем на собственных детей. Покупаем 5 новых сумочек.

Мы находим выходы, верно? Мы же взрослые, сдержанные, мудрые, хорошо воспитанные люди. Мы же не можем просто повыть в руках у любящего человека, у нас нет таких, кто позволит нам выть у себя на руках, не обесценивая и не уговаривая прекратить. (пысы. У меня есть муж. Он позволяет выть, проклинать, истерить и он это просто принимает. Мне очень повезло).

photo-1457219097239-95601d370211

Так вот, возвращаясь к усталой, истеричной, сорвавшейся 2-3-5- летке: Им-то что делать? Какие сумочки покупать, что пить, что колоть и с кем спать, когда их жизнь идет под откос, а выть нельзя, стыдно, и по попе за такое. Какой вариант у детей, кроме невроза, агрессии, лжи, и самовредительства?

Я знаю следующий вопрос — когда вас обхамила паспортистка — это серьезно, а вот когда у нее кошачьи ушки на костюме не той формы — это фигня собачья. Более того, она должна понимать, насколько ее темы — фигня собачья, а ваши — настоящие. И думаю, ей стоит об этом сообщить. Что с утра до вечера она занята собачьей фигней, и расстройство по этому поводу — чушь. А потом муж придет с работы, у него там начальник придурок, и он тоже вам сообщит, что все ваши расстройства с паспортисткой — фигня собачья, а вот у него проблемы — вот это проблемы. И тогда вам станет очень обидно и одиноко, и вы пойдете в мамскую группу и напишете там, и вас поддержат и виртуально обнимут. А 5 летке  уже есть куда написать «моя мама меня не понимает, считает мои проблемы фигней, и наорала на меня, когда я плакала, а мне так одиноко и обидно и не хочется жить, хочу на ручки»?

А теперь главное, если вы до сих пор со мной. А что будет, если таки запретить ребенку истерить.
Это можно, совсем не сложно, более того, можно еще много чего. Ребенок — крайне пластичное существо. Если к ребенку не подходить, он научится не плакать, честно. Ребенка всему можно научить — и работать в 2 года, и быть проституткой в 5, и быть взрослым в 4. Все зависит от среды воспитания. В среде европейской цивилизации ребенок может позволить себе быть ребенком до 18 лет. В среде бедных африканских стран — лет до 3. Все это по большому счету дело семейных ценностей. У меня такие ценности, что я радуюсь, что ребенок позволяет себе при мне «распад личности» в 4 года, это значит — он мне доверяет, это значит — он знает, что я помогу, это значит — он знает, что меня не нужно стыдиться, не нужно от меня скрывать свои чувства, не нужно ничего изображать. А кому-то важно, что ребенок «высказывает уважение». Я могу это понять, но я себе лично выбрала другие ценности, только и всего.

* * *

В данной статье не охвачены еще многие темы, которые обычно всплывают вокруг принятия — «вседозволенность», «потакание» и прочее. Про это рекомендую статьи «А то избалуешь» и «А то избалуешь — 2».

* * *

Эту статью я писала 3 года назад. Сейчас мои дети подросли. И я могу заверить вас, что, как и ожидалось, принятие детских незрелых срывов вылилось в мудрость и эмпатию, и в способность не только  управлять своими эмоциями, но и понимать эмоции других, предвосхищать, принимать, не ломаясь, и поддерживать. Иными словами, все предсказания о «пойдет в институт в подгузнике», естественно, не сбылись.