Влияние

«Неминуемый результат регулярного применения силы для контроля детей заключается в том, что вы никогда не научитесь влиять». (Томас Гордон, клинический психолог, пионер исследований ненасильственных методов разрешения конфликтов).

Когда еще задумывала эту статью, столкнулась с очень неоднозначным отношением к слову влиять. Поэтому почищу его для ясности.

Мы влияем всегда, хотим мы этого или нет. Мы влияем, когда влезаем, и когда не влезаем, когда активно участвуем, или когда не обращаем внимания. Дети все равно, так или иначе, растут “об нас”. Поэтому дальше я буду говорить об осознанном влиянии, то есть о тех моментах и ситуациях, когда мы намеренно хотим повлиять на ребенка.

Второе важное – нужно ли на него “осознанно влиять”, или это зло. Опять же, вижу лукавство в полном отрицании осознанного влияния. Когда ребенок тянет за хвост кошку, и мы говорим с ним о том, почему так лучше не делать, мы осознанно влияем. Когда ребенок увидел какую-то муть по телевизору и пришел к нам с вопросом, показывая ему разницу между мутью и искусством, мы осознанно влияем. То есть, если мы выбираем не влезать в его самоопределение с профессией или контроль домашних заданий, мы просто делаем осознанный выбор влиять отстранением, в надежде на развитие собственных сил и ответственности. И это вполне осознанное влияние.  Кто-то предпочитает платить за дела по дому, надеясь этим развить правильное отношение к деньгам. Я предпочитаю не платить за дела по дому, в надежде развить правильное отношение к “долгу семьи”. Но это всего лишь наши разные картины мира, и исходящие из них разные задачи и способы влияния, и каждый, хочется надеяться, живет в согласии с собой, совершая этот выбор, и это правильно.

Что же такое “влиять на ребенка”? Когда мы говорим “мне не нравится, что ты общаешься с Мариной, она плохо на тебя влияет”, “мне кажется, новая школа очень хорошо влияет на него” – мы говорим о том, что данный человек или обстоятельства приводят к внутренним изменениям. Влияние – это слова, действия, поступки, которые действуют так, что ребенок меняется изнутри.

Основное отличие влияния от принуждения заключается в том, что принуждение подразумевает под собой ту или иную форму насилия, а влияние – это создание возможности добровольных изменений через авторитет, то есть признание за человеком неких выдающихся качеств, знаний, умений или положения.

Для маленького ребенка родитель изначально – авторитет по умолчанию, просто вследствие его положения. Это как такой аванс доверия, выданный нам природой, и помогающий нам и детям справляться с жизнью.

Но вот наступают первые кризисы, и родительский авторитет начинает шататься с первым “неть!”. И часто интуитивной реакцией страха является желание немедленно утвердить этот авторитет на положенное ему место. Собственно, вся эта тема про “старших надо (надо!) уважать” – это паника потери авторитета и попытка сохранить его насилием. Самое смешное, что насилие разрушает именно авторитет, заменяя его авторитарной властью. Но ребенок продолжает расти, и этой власти требуются все более жесткие меры, все больше манипуляций, запугивания, унижения и насилия, чтобы власть удержать. Если авторитет потерян, влиять невозможно, остается только принуждать. Принуждение же, как любое насилие, естественно дает изменения, но КАКИЕ? Во-первых, внутренний бунт. Во-вторых, потерю доверия. В-третьих – потерю внутренней мотивации. Говоря грубо, вам просто больше не верят. Смиряются, вынуждены послушаться, но – не верят.

Выходит, что если мы надеемся, что в ребенке вызреют изменения, которые важны для нас, вызреют изнутри, став личными ценностями и убеждениями – мы должны уметь влиять.

photo-1452274381522-521513015433

То есть – оставаться авторитетом.

То есть – обладать качествами, знаниями, умениями, способностями, значимыми для ребенка. А для ребенка не очень значимо, что у нас степень в высшей математике или ауди последней модели. Для него значимо – безопасно ли с нами? Может ли он довериться нам, расплакаться при нас, сорваться при нас, ошибиться при нас – и чувствовать себя в безопасности. Для него значимо – уверены ли мы. Крепко ли и спокойно ли с нами рядом. Справляемся ли мы с жизнью, любим ли ее. Можем ли мы справиться, когда у него помялась бумажная ракета или по математике двойка. При чем не факт, что мы должны быть спецы по склейке ракет или иметь связи с директором школы. А то, что мы умеем справляться с такими ситуациями, и можем показать ему, как.

И чем больше родитель – истинный лидер, а не облеченный властью тиран, чем больше он идет на шаг впереди, чем уверенней и спокойнее прокладывает дорогу, тем естественнее и спокойнее ребенку идти за ним, тем сильнее авторитет, тем меньше нужно  принуждать, тем естественнее влиять.

И еще два момента. А можно ли совсем без принуждения? Нельзя. Так или иначе будут ситуации, когда в машине нужно пристегнуться, и времени на “влияние” нет, всех заклинило на оси. И это ничего страшного. У меня тут внутренне действует принцип выбирай свои битвы. Ситуации опасности здоровью и жизни – одна из них. Ситуации мелкой бытовой подстройки, которые не окажут глобального влияния на ценности  и личность ребенка “убери за собой тарелку”, “не сметь рвать книжки”, “слезь со стола” – могут варьироваться в семьях, но по сути не критичны, и если нет сил и терпения на ожидание внутренних осознаний, не вижу большого вреда в принуждении. ЕСЛИ в значимых вещах – во что верить, что любить, чем интересоваться, о чем мечтать, к чему стремиться, чем увлекаться, как чувствовать – нет насилия.

А что делать тем, кто не является сам по себе естественным альфа-лидером?

Необязательно быть естественным альфа-лидером. Достаточно неплохо и уверенно справляться с жизнью, какой бы она ни была.

Достаточно не быть в положении “меня”, а быть в положении “я”.

 

Дорогу осилит идущий

Посмею утвердить – здоровая самооценка – это результат не нахваливания или критики, а результат развития эмоционального интеллекта. Эмоциональный интеллект – это развитое понимание эмоций и мотивов и способность ими управлять. Причем способность управлять рождается из понимания, а никак не вместо.

Дикие древние люди не могли объяснить природу происходящего, и придумывали богов и демонов всех сортов. Злые боги карали, и их боялись, и приносили им жертвы. Добрые боги помогали и ограждали, и их задабривали и призывали на свою сторону. Как только человечество раскусило, что молния, холера, пожар или падеж скота имеют совершенно естественные причины из области физики и медицины, а не из области порчи, оговора, гнева богов и прочей ереси, оно ушло от сжиганий грешниц и заклинаний к профилактике и пассивной безопасности.

Но наука психология совсем молодая, и знания о природе эмоций не так распространены, и поэтому в области чувств мы до сих пор немножко в каменном веке.

Для того, чтобы генерализовать чувство раздражения на ребенка до “зачем вы вообще завели детей, если они вас так бесят” – нужно мистическое сознание того же рода, как генерализовать град в проклятье богов.

Для того, чтобы генерализовать чувство тщетности от сорвавшихся планов в диагноз “стремление женщины к недостижимым результатам, опасное для окружающих” – нужно то же мистическое сознание, которое в травме ребенка видит родовое проклятье.

Для того, чтобы выдавать заклинания “просто полюбите”, “просто простите”, “просто примите” нужно то же мистическое сознание, которое заставляет бегать с бубном по полю и выкрикивать “пролейся, дождь!”.

Мы все крайне сложноустроенные существа, с переплетением физиологии, мышления, эмоций, обстоятельств, памяти, верований, убеждений, ценностей. Мы можем испытывать что угодно и причин на это может быть тысяча. Только терапевт, детально знающий мою предысторию, семью и обстоятельства, ведущий меня много лет, может выдвигать какой-то диагноз и предполагать причины, да и они могут быть ошибочны. Именно поэтому в психологии отсутствуют двойные слепые плацебо контролируемые исследования – потому что нет двоих одинаковых людей с одинаковым набором обстоятельств.

Сегодня я могу быть усталая, и все будет меня раздражать. Но мне не приходит в голову делать вывод, что я живу неправильной жизнью, просто сегодня я так чувствую. Я могу на одно и то же испытать вспышку гнева и вспышку умиления, и это не значит, что я постоянно испытываю гнев или умиление. Я могу любить и ненавидеть одного и того же человека пару раз в течение дня, и я не генерализую это до любви или ненависти. У меня здоровая самооценка. Я знаю, что во мне могут быть любые чувства, и это не говорит ни о чем, кроме того, что я живая.

Быть живой – это к чему-то стремиться, называй мы это “целями”, “желаниями” или как угодно. К чему бы мы ни стремились, у нас никогда не будет все складываться идеально. А это значит, что на любом пути и при любом выборе мы будем регулярно испытывать всю палитру чувств – от отчаяния до надежды, от непонятости до единения, от самого высокого до самого низкого. И это нормально.

Нормально мечтать стать балериной, стирать ноги в кровь, плакать от безысходности, снова подниматься. Это не говорит ни о мазохизме, ни о перфекционизме, ни о детскости, ни о зрелости. Нормально бросить и не дойти, и оправдать себя. Нормально не бросить и дойти, и оправдать себя. Нормально защищаться от диагнозов и доброхотов, нормально отвергать помощь, и нормально ее принимать. Нормально любить детей и сожалеть о другой жизни, и уставать, и все равно возвращаться, и винить себя, и страдать от чувства вины, и искать выход, и находить его, и не находить его. Нормально хотеть быть правой, и нормально признавать свои ошибки, и нормально не признавать своих ошибок. Как писала Барбара Шер “У нас в жизни есть только одна работа – это прожить нашу жизнь”. Не мы себе выбрали, какой сложилась наша жизнь к тому возрасту, в котором мы можем на нее влиять. С каким бы багажом мы ни пришли в нее, нам его нести, и кому-то будет тяжело, а кому-то легко, и все, что мы чувствуем на пути – и есть единственная его реальность.

И что либо изменить, как либо себе помочь, что либо понять, принять, простить и полюбить можно только после того, как получится увидеть нормальность всех чувств. Или нормальность того, что не получается.

“Всё есть яд и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством”. (Парацельс).

И вот тут очень очень важно вспомнить те штуки, которые мы называем глубинными ценностями. Чего мы хотим от этой нашей единственной жизни? Куда дойти?

Найти и заниматься любимым делом. Иметь тепло и доверие в семье. Иметь близкого человека и жить с ним в любви. Оставить после себя что-то ценное. Добиться чего-то особенного. Они, как маяк, ведут нас, а уж путь такой, какой есть.

%d0%bc%d0%b0%d1%8f%d0%ba

“Почему вы все время ноете? У других рюкзаки такие же, а у некоторых потяжелее. Может, у вас психосоматика? Непроработанные отношения с мамой? Нечеткая самоидентификация? Вам надо научиться брать ответственность. Почему вы пытаетесь за все брать ответственность? Вам надо научиться себя контролировать. Почему вы все пытаетесь контролировать? Почему вы хромаете? У вас кроссовки устаревшей модели. Кто в таких ходит? Зачем вы присели отдохнуть, вы же настаивали на походе! Зачем вы встали, вы же только что говорили, что устали? Кому вы что хотите доказать? Зачем вы мне дерзите? Я же желаю вам добра. А еще называете себя мудрым человеком. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком подавляете эмоции. Вы же хромаете и ноете! Зачем вы вообще пошли? Без ноги?”

Будьте любым. Нойте. Не нойте. Бойтесь. Не бойтесь. Геройствуйте. Плачьте. Пойте песни. Только вам одному известно, чего вам стоит ваш путь. Только вам одному видно, как крепнут мышцы, как исчезает дрожь в руках. Или не исчезает.

К черту кликуш с бубнами по обочинам, всегда лучше знающих, что вы за человек, кто вас проклял, и что вам нужно для счастья. Чтобы дойти до своего маяка, не нужна правильная модель кроссовок.

Чтобы дойти до маяка, нужно идти. Остальному научит дорога.

 

Вашу бы энергию, да в мирных целях

Давеча участвовала в нескольких  дискуссиях. Приведу несколько примеров цепочек диалогов (не моих), которые и привели меня к этой статье.

Садики вредны —- а мой ребенок ходил в садик и ему нравилось! —- ну дети разные, но все же ребенку лучше с мамой —- а что вы прицепились к мамам, на них и так все бочки катят, как будто папы нет —- папа не заменит маму, у нее предназначение —- а говорят о деревне привязанностей, разве нет?! —- но до трех лет лучше не работать —- кому лучше? а если семья загибается и мама в депрессии? —- ну если мама в депрессии, тогда конечно лучше без такой мамы —- а вот я была в депрессии, так что, мне было лучше умереть?

И так далее, и так далее, и так далее. Триггерные темы – грудное вскармливание, роды, прививки, садики, домашнее обучение, наказания. Каждая сторона совершенно уверена в своей правоте. Снова и снова, оттачивая мастерство пассивной агрессии, идут Великие Мамские Войны 21 века.

Gossiping Cartoon Vintage Girls
Gossiping Cartoon Vintage Girls

Внесу свой вклад в построение Мира в мире.

Предложение 1: Поменять норму языка.

Каждый раз, когда речь идет о мамских темах, перестать их называть мамскими, а начать называть “родительскими”. Везде, где на автомате мы говорим “мама” – начать говорить “мама или папа”, кроме случаев, когда папа физически не в состоянии эту функцию выполнить. Язык – живая штука, и так меняются нормы языка, и меняются нормы мышления.

 

Предложение 2:

Спорить на холиварные темы в согласованных шкалах “эффекта”, “частоты”, “возможности” и “объекта”.

  1. Шкала частоты (всегда, часто, иногда, изредка, в исключительных случаях, никогда);
  2. Шкала эффекта (смертельно, опасно, вредно, бесполезно, неприятно, нейтрально, приятно, полезно, необходимо, обязательно)
  3. Шкала возможности (невозможно, возможно)
  4. Шкала объекта (для ребенка, для семьи, для окружающих). Ведь ребенок не живет в вакууме, а только в среде семьи, и поэтому говорить только о нем – некорректно.

Будем честны в отражении частоты, возможности и эффекта всех холиварных тем:

“Садики часто бывают возможны для ребенка, иногда приятны для ребенка,  и полезны для семьи. Иногда садики бесполезны для ребенка,  и в исключительных случаях могут быть вредны для ребенка, но часто отсутствие садика невозможно.”

“Грудное вскармливание на людях часто приятно для ребенка и мамы, и иногда необходимо для ребенка и мамы, но изредка бывает неприятно для окружающих”.

“Прививки часто полезны для ребенка и для семьи, и иногда необходимы для окружающих, но в исключительных случаях могут быть опасны и даже смертельны для ребенка. Отсутствие прививок часто может быть полезным для ребенка, в исключительных случаях может быть опасным и даже смертельным для ребенка, но при этом вредно для окружающих.”

“Искусственное вскармливание часто возможно для ребенка, и часто возможно и приятно для семьи. Грудное вскармливание всегда полезно для ребенка, но иногда невозможно для семьи.”

“Совместный сон часто полезен для ребенка и для мамы, и иногда вреден для мамы, и иногда невозможен для мамы. Раздельный сон иногда вреден для ребенка, часто нейтрален для ребенка, иногда необходим для мамы.

Споры отсылать к выяснению статистических погрешностей “иногда” vs. “в исключительных случаях”, пусть там бьются за доли процентов.

Предложение 3:

Для всех, пропавших в гонке за звание “радивой матери”, ввести официальные награды. Причем они должны быть такие прям помпезные,  золотые эполеты на фоне белоснежного мундира,  и ордена, ордена. Предлагаю на каждый вброс “девочки какой кошмар вчера тупая мамаша выгуливала ребенка в соплях опять”, не вступая в прения, сразу награждать передовика 8-й медалью “я лучшая мать”, звездочки ему на погоны уровня генералиссимуса, и почетная грамота подписанная Мизулиной. Потребность в торжестве проще удовлетворить проактивно, мне кажется. Пусть носят.

Предложение 4: 

Сделать волонтерскую программу спонсорства социальных перемен для социально активных граждан. Таргетинг в соц. сетях и все такое. Ключевые слова “мамаша”, “гв – это самое лучшее для вашего ребенка” – только высказался в формате, как тебе десяток петиций на подпись, сбор подписей, участие в пикете местным властям. Энергию же грех не использовать во благо. А так глядишь, сторонница ГВ вместо очередного “вы просто ленитесь дать лучшее своему ребенку” добьется организации материнских комнат на предприятиях, или бесплатную аренду молокоотсосов работающим мамам.

Предложение 5:

Ввести в курс уроков по беременности и родам следующее обязательное упражнение.

Глубокий вдох. Медленный, глубокий выдох. Сказать “Я вас поддержу. Мы все через это проходим. Вам бывает очень трудно, но Вы самая лучшая мама для своего ребенка”. И зубрить. И зубрить. Чтобы от зубов отскакивало именно это, а не “зачем вообще такие детей рожают”.

У меня все.

 

Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

“Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?”. “Как Саша с детьми, достаточно занимается?”, “А у тебя работа хорошая?”, “А начальник хороший?”, “А платят нормально?”, “А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?”, “А Сашина диета – это нормально?”, “А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?”.

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории “достаточно”.  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения “правильно” или “плохо”, я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так – такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на “она дура”, “он молодец”, “они все козлы”. Убрался в комнате – хороший мальчик. Стукнул сестру – плохой.

На поверхности – так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель “Они там все с ума посходили. Полыхаев” спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок – это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля – все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума – он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка – это язык чувств, и ответ, который ищут дети – это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка – это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия “я” – “я вижу”, “я понимаю”, “я чувствую боль”, “мне одиноко”, “мне больно”, “мне обидно”, “я счастлив”, “я рад”, “я запутался”, “мне стыдно” – и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка – это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом “а это вообще нормально?”.

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, “нуну, соберись, война, не такое терпели”. Да, в стрессе выживания мы отключаем многое – перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками “забей”, “не нагнетай”, “ерунда”. Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок “как маленький”, “воображала”, “хороший мальчик”, “ненормальный” – то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать – так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка – это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций – а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: “меня никто не понимает”, “хочется на ручки”, “просто хочется, чтобы обняли”.

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой “он просто маленький и глупый” куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан – сломан.

 

 

Просьба

Мы все испорчены броской фразой: “Никогда ничего не просите – сами предложат и сами все дадут”. Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся, или требуем. Нина мне недавно отлично проявила это различие.

Если подумать, почему мы не любим просить? Потому что просьба оставляет нас открытыми к двум потенциальным вариантам:

– нам откажут.

– нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказа, мы из поколения, которое росло в заборах из “нет”, на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого нет, и даже не уважительно аргументированного нет, а унизительного: “Нет, ты еще маленький”, “Нет, потому что я так сказала”, “Нет, что за глупости!”, “Нет, ишь ты придумал” и так далее. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. “Нет” для нас почти равняется “нет, я не люблю тебя”, “нет, ты меня раздражаешь”, “нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный”.

Мы не любим “нет”, и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы научились не просить, как научились не просить ласки, нежности, понимания, помощи, поддержки, всегда того, что складывается в одно простое счастье.

Мы не верим, что можно сделать просто что-то для нас, просто так, без причин. Мы переделываем просьбы в поучительные объяснения с массой аргументов, как будто нам нельзя попросить просто так, без причин.

Но если прося, мы называем причины, мы несем другому определенное послание. “Помоги мне донести сумку, мне тяжело” – это уже не совсем просьба, а маленький легкий шантаж. Потому что чем больше аргументов есть на просьбу, тем меньше шансов сказать нет. “Нет” на “мне тяжело” означает “тебе не тяжело, ты несешь чушь, врешь и т.д.” или “мне плевать, что тебе тяжело”. Мы сообщаем другому, что в случае, если он откажется, он – по сути – плохой человек. Который либо не верит, либо ему на тебя плевать. А никто таким чувствовать себя не хочет.

А второе послание это – “если мне не тяжело, мне не нужно помогать”. Мне не нужно помогать просто так. Просто так, из любви и желания помочь. А именно это и есть та помощь, которая нам нужна.

Получается, что чтобы ее получить, мы должны просить просто так, не шантажируя. “помоги мне донести сумку”. Точка.

И еще получается, что если мы просим так, мы даем человеку право сказать “нет”. И готовы это “нет” принять, нравится нам или нет.

Вторая часть касается должествования, и также связана с обесцениванием. Если мы попросили и нам помогли, мы как-то внутренне “должны” теперь тоже помочь по просьбе. И это должествование обесценивает ту помощь, которую мы получим, потому что нам она дана уже не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. А неприятно быть в долгу.

И вот этот парадокс вдруг уравнивается, когда понимаешь, что можно услышать нет, и, значит, можно сказать нет. Этого долга нет. Мы имеем право сказать “нет”, так же как принимаем “нет”.

photo-1439920120577-eb3a83c16dd7

А еще просить не страшно, когда не боишься “быть в долгу”. Прося, мы говорим “я прошу тебя просто так, я знаю, что твоя помощь будет чиста, и я готов тебе помочь в ответ, я не боюсь этой ответственности”. Просьба просто так – это смелость.

Это нелегко. Я вот сейчас учусь просить. Просто так. Я аргументирую только на вопрос “почему”. Вопрос не задан – вопроса нет – ответа или аргументации не требуется. Принимать “нет” я умею, это как-то было и раньше, мне здесь не сложно. Сегодня нет – завтра будет да, если мне не горит, то человек имеет право на свое желание, так же, как я на свое. И я говорю “нет”.

Самое интересное, что дети гораздо лучше реагируют на простую просьбу, чем на поучительную.

– Надо собрать игрушки.

– Я не хочу.

– Иначе будет бардак.

– А я устала.

– Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

Мой ребенок пока такого не говорит, но я заранее слышу подростковое “тебе надо – ты и собирай”.

Просьбы нет. Есть “надо”, которое мало значит, не несет ни тепла, ни желания, ни моей просьбы. Нет моей готовности услышать, хочет она помочь или нет, и принять это. Нет моего обязательства быть благодарной. Нет моей готовности помочь в следующий раз. Быть в долгу, быть обязанной. Я ничего не готова ей дать, никак не готова открыться, я требую – пустыми, ничего не значащими словами и аргументами, нацеленными вселять чувство долга и вины.

Но! Я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства долга. Или вины. Я хочу то самое заветное любовное “просто так”.

– Ребята, помогите собрать игрушки

– Я не хочу.

– Ладно, тогда я соберу сама, подождите меня.

Это говорится без упрека в голосе, просто факт, я согласна, что они не хотят, я принимаю это.

– Ребята, помогите собрать игрушки. – Помогают молча

– Спасибо, малыши мои.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в сожительстве со мной ребенок постепенно научился:

– Просить, не чувствуя себя униженным.

– Принимать отказ, не равняя его нелюбви или собственной никчемности.

– Уважать “нет” другого.

– Говорить “нет”.

– Почувствовал и научился действовать согласно внутреннему позыву, а не под давлением шантажа, угроз, обвинений.

И все они касаются не только просьб. Как по мне, так это очень глобальные жизненные навыки, поважнее вежливости или умения читать к 3 годам.

Одна из моих любимых цитат:

“Если ребенок не может сказать маме “нет”, то как он скажет “нет” наркотикам”.

Нерастраченная энергия воли

Мой осененный всевозможными научными регалиями папа считает, что в ребенке воспитано все, и не врождено ничего, кроме простейших инстинктов, причем по сравнению с животными, их количество минимально. Наверное, он прав, тем более что у него наверняка полно научных доказательств, поэтому вопрос мой скорее риторический: интересно, а мы рождаемся с потребностью в правоте? А если она созревает, то в какой момент?

Впрочем, это не важно. Практически с того момента, как мы начинаем хорошо понимать ребенка (что в большинстве случаев, включая мой, к сожалению означает, что ребенок начинает говорить), его, уже, кажется бесит морализаторство, наставления, и уговоры. Какое-то время удается еще выезжать на “ты хочешь чистить зубы красной или синей щеткой?”, но моя старшая года в три уже вполне освоила сказать: “Я никакой щеткой чистить зубы не хочу”.

Я в последнее время испытываю нехватку словоформ. Все от того, что думающая мама пытается слышать себя со стороны, и у нее уже к девяти утра переполняется буфер от указаний “давай вставать, уже пора в садик, давай снимем пижамку, нет нельзя пойти в садик в пижамке, в пижамке мы спим, не крутись дай мне причесать тебя, нет нельзя ходить непричесанной тебе будут волосы в глаза лезть, надень носочки, нет мы не пойдет в этой юбке, надо умыться сначала, надо умыться, нет, надо умыться, мы умываемся, мы не ходим грязными…” и далее со всеми остановками, а ведь прошло всего десять минут с момента подъема.

Думающая мама ставит себя на место ребенка, и думает, что, сопровождай ее утро такой суфлер, он получил бы в глаз. Так что учитывая обстоятельства, у моей дочери в ее два и девять совершенно ангельское терпение.

А что делать? Как протащить ребенка через день, не застревая на каждой кочке? Умные книги для родителей говорят, что детям нужно это постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим, хотя у меня нет научных доказательств, но я ощущаю, как в ребенке копится “энергия нерастраченной воли” (с) мое.

Говоря философски, именно воля к жизни – основная наша движущая сила, воля, то есть потребность инициировать действие, совершать, решать – а не исполнять, отдаваться на волю, позволять.

2012-08-08 15.23.18

Если за ребенка чрезмерно решать, даже если он по привычке или доброму нраву принимает, у него копится энергия нерастраченной воли, это мое такое ненаучное предположение. И эта энергия найдет себе выход в других “решениях”, где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, решении, правоте, тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь.

Как можно найти компромисс между волей ребенка, и потребностью ребенка в ощущении крепости и предсказуемости окружающего бытия (простите за слово, знаю, отдает учебником по философии, но мне кажется, ребенок ощущает все окружающее – родителей, маму, телевизор, погоду, время, людей, кошек и шум фена именно как единое текучее бытие, а не набор отдельных событий. Мне кажется, в его “сказке” это все такой матрицей течет). Я про это отдельно напишу.

Я вижу такие компромиссы:

– “готовить” ребенка к событию заранее в нейтральной форме (“оо, смотри-ка, уже стемнело, скоро время купаться” вместо “малыш скоро пойдем в ванную”. “ну мы и нагулялись сегодня, самое время для обеда” вместо “нам пора идти обедать”. Как и в любом деле, чем лучше подготовка, тем легче жить. Если целый день проговаривать ход событий как данность, ребенок “естественнее” в них входит. Мы целый день рассказываем сказку про день. Жила была девочка и проснулась она, и оделась и умылась…

– дать ему возможность самому проговаривать – “нам скоро в кроватку ложиться, а что мы делаем перед сном?”. Знаю по опыту переговоров, что задавать вопросы куда эффективней, чем давать ответы. Сказанное человеком становится его мыслью, волей, решением. Хотя предположу что у этого подхода очень короткий срок действия.

– дать ему возможность собственно проявлять волю, а заодно учиться управлять временем. “нам пора одеваться и ехать, когда будешь готова, подойди я надену тебе ботинки”. (замечу, что в 90% случаев моя дочь, внешне полностью игнорирующая такого рода заходы, тем не менее действительно подходит сама через 5-10 минут).

– придумать игру “Тесса не хочет собираться в сад, а мама злится”. Обыгрывая ситуацию, мы позволяем ребенку взглянуть на нее со стороны, то есть освободиться, проиграть и пойти дальше. Я комично изображаю рассерженную маму, Тесса с визгом от меня носится выкрикивая “никогда не пойду сегодня в садик!” И ржет аки коник. В процессе ржания часто удается ребенка скрутить и одеть.

– оставить в покое. Периодически я плюю и пусть ходит в пижаме, ест на полу в комнате, и натрескивается печенья перед ужином. В конце концов, себе же мы такое позволяем.

– “давай быстро-быстро”. Фокусируюсь не на десятке скучных задач (одеться, умыться, почистить зубы, позавтракать, собраться, причесаться”, а на том, что релевантно ребенку. “а хочешь в садик поедем на коляске быстро-быстро, бегом?” – “хочуууу!” – давай тогда быстро-быстро причешемся и побежим в садик”.

Это касается не только совершения действий, но и простейшего выбора – куда ехать, что надеть, что есть, каким цветом закрашивать, какую книжку читать. И запретов тоже.
Подводя итог – найди ребенку максимальное количество возможностей для растрачивания энергии воли, избежишь многих битв. Найди возможность помочь ему увидеть предсказуемость мира на его языке (вместо языка понуканий, напоминаний и одергиваний), и день станет куда спокойнее и плавнее.

А то избалуешь

2681083646_467e833b70_b

Один из странных и мало-логичных для меня мифов звучит примерно так: “если ребенка любить безусловно и принимать, он вырастет избалованным неприспособленным хамом”.

Миф этот базируется на нескольких интересных идеях:

Идея 1: “Человек же должен знать, что жизнь бывает жестока”. Не то что бы он кому-то должен, но скажем прямо, сложно будет от него это скрыть. Кроме правильного десятиминутного разбора, который знающий осознанный родитель провел в векторе принятия и эмпатии, есть все остальные 23 часа 50 минут, в которые ребенок учится пассивно всему: и нашей поднятой брови, и раздражению, и ухмылке, и нашим взрослым неэмпатичным разговорам, и ругани, и обидам, и анекдотам, и злости, и кроме родителя его окружают еще сотни и тысячи не эмпатичных и не любящих столкновений с жизнью, начиная от медсестры в роддоме и заканчивая соседками по подъезду. Поверьте, ребенок успеет увидеть разнообразие жизни. Намеренно делать ребенку прививки “нелюбви” – это примерно так же, как намеренно заставлять дышать его из выхлопной трубы: а то вдруг привыкнет дышать чистым воздухом. Прививки эти он получит, хочется нам или нет. Ребенок, выросший в попытке любви и принятия (попытке, ибо никто из нас не бог) – будет куда сильнее, просто у у него будет шанс сказать “здесь душно”, и “я не ем тухлое”. Потому что он не привык.

Идея 2: “если приучить, он привыкнет”. Этот миф базируется на незнании особенностей развития личности. На том, что те или иные черты личности формируются поэтапно, и это не вопрос привычки. Что нельзя ждать от ребенка желания делиться в два года, сочувствия – в три или осознанности в четыре. Ребенок не только крайне пластичен, он еще и развивается не сразу. Поэтому ребенок, истерики которого родители пережили в терпении и понимании в 2-3 года не будет истерить в 7 лет, точно так же как ребенок, писающий в штаны в год не будет делать это в 10. Незнание особенностей детского развития рождает массу страхов, и ребенка “приучают” быть добрым в 2 года в страхе, что детский эгоизм сохранится до 25. Сохраниться он и правда может, причем именно тогда, когда нормальному взрослению ребенка мешают, и он застревает в периоде войны за право иметь синюю ложку и мамину любовь, и воюет с упорством трехлетки, до сорока. Он не привыкнет, если ему дать право быть собой в каждом возрасте. Он вырастет. Из мокрых штанов, забывчивости, истерик и бардака.

Идея 3: “если детей любить, они останутся эгоистами”. Вот это очень опасный миф, потому что за ним стоит еще более глубокое убеждение, что человек по сути своей – существо дурное, и только жесткий запрет на эгоизм делает из него Человека.

Человек по сути своей – существо социальное. Он обладает способностями ко всему: как к величайшему эгоизму и потребности защитить себя, так и к величайшему самопожертвованию и любви, и проявляет и развивает в себе эти способности в ответ на окружающих людей. Если человек живет в опасной агрессивной среде, где много унижения, насилия и бесчувствия, он вырастает защищенным, озлобленным и бесчувственным. Если человек живет в поддерживающей, уважительной и питающей среде, он вырастает уважающим, благородным и щедрым.

При прочих равных есть овощи с огорода и дышать соснами полезнее, чем жить в Капотне и есть картофельные очистки.

Но мир удивителен: всегда находятся те, кто это отрицает. Кто говорит: “а вот меня били по рукам смычком, и теперь я прекрасно играю на скрипке”.

Ну что ж. У нас у всех есть возможность бить ребенка по рукам, и даже не оправдываясь скрипкой. Мало ли что. А вдруг.

Пролетая над Парижем

Масюкатор, требовательно: “Мама! Почему мы до сих пор не поехали в Париж? Мне же надо практиковать мой французский!”.

10 секунд молчания, за которым я попустила фразы типа:

  • а спину тебе вареньем не намазать?
  • ой ты боже мой какие мы бедненькие, в Париж ее не возят!
  • а по попе не хочешь?
  • французский ей практиковать надо! Попу научись вытирать!
  • а ты уже на Париж заработала, я так понимаю.

И ответила: “Малыш, ну надо спланировать. Мы уже ездили в Барселону, Уэльс, Аликанте, Люксембург и планируем еще в Рим и в кэмпинг в лес. Надо подумать, когда, и хватит ли у нас денег. А что тебе там интересно?”

Это я к чему. К тому что немой хор бабушек у подъезда в голове с нами всегда.

-Вечно мы опазываем! А ну двигайтесь побыстрее! Сколько можно копаться!

– Мама. Почему ты всегда хочешь сделать только нас виноватыми? Мы же все вместе опаздываем.

Обожаю свою дочь.

XSV1UVLKCC

 

Много говорится и пишется о важности возможности проживания детьми тщетности, как опыта смиряться и управлять своей энергией.

И как-то мы мало говорим о проживании тщетности родителями. Мы до последнего проговариваем, уговариваем, выслушиваем, озвучиваем и даем понять, что мы-то справляемся, с нами-то ему спокойно.

Но тем не менее мы постоянно оказываемся в ситуациях, в которых мы сталкиваемся с тщетностью наших родительских усилий.

Вот хочешь ты от ребенка чего-то, а он уперся и все. И можно обмануть, заставить, сманипулировать – но не хочется таких методов. И остается только в очередной раз выбросить приготовленный ужин, это я образно, в ведро, и принять как есть.

Мне кажется в необходимости быть альфа-фигурой есть опасность постоянно требовать от себя быть альфа-фигурой. Смысл проживания тщетности не в том, что ты рационализируешь или включаешь дзен, а в том, что ты отпускаешь через фрустрацию, тем самым принимая ситуацию. Иными словами, проживания невозможно без фрустрации, горевания. Смысл в проживании эмоций, а не замазывании их мамским дзеном.

Не знаю, смогла ли я понятно выразить.

Чтобы мы сами были здоровы и могли двигаться вперед и расти внутренне, нам нужно позволять себе не быть альфой – а сталкиваться с нашей собственной тщетностью без вранья себе. То есть – злиться, плакать, отпускать.

Все это не какая-то новость, а вполне описано в концепции “достаточно хорошей мамы”. Просто есть такой нюанс, что “злиться и плакать” – воспринимается скорее как неизбежный срыв, все мы смертны, простительно, можно иногда и оступиться, полезно показать ребенку, что и мама совершает ошибки. ОШИБКИ.

А это – не ошибка. Это – эмоциональное здоровье.

 

Подружитесь с собой

Что делать, если внутри бушует некошерное раздражение, а хочется быть хорошей.

Точно не “думать позитивно”

SONY DSC
SONY DSC

Просто подавлять свои порывы и программы – путь в никуда. Делать вид, что все миленько, когда внутри ненавидишь – ребенок почувствует и будет давить дальше.

Я написала в посте про работу мамой:

“Вся это ежедневная работа – понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавить, но поступить правильно”.

Я прекрасно знаю, что такое подавление. И как оно чувствуется внутри. То, о чем я пишу – это не подавление. Это результат тренировки, по сути.

Раньше я просто не сдерживалась и вываливала на ребенка “как ты мне надоел!!!”, потом отходила и через полчаса обнимала искренне.

Потом я научилась подтормаживать, выдыхать, выходить, и выплескивать “как ты мне надоел” в многозначительном вздохе или битье головой об стену, а потом возвращалась через пять минут и обнимала искренне.

Потом я научилась делать это, не выходя и громко не вздыхая. Просто мысленно произнося “как же ты мне надоел” и уже через минуту искренне обнимая.

А теперь я могу делать это параллельно. Одновременно где-то в одном отделе идет выплеск “как он мне надоел!”, и почти тут же идет желание искренне обнять.

Мне не нужно подавлять исковерканную маму, чтобы изобразить понимающую маму. Они обе – это я. Они сожительствуют.

Более того, понимающая мама загнется, если исковерканную маму подавлять, отрицать и клеймить. Для меня огромный ресурс пришел именно с принятием мамы исковерканной, с пониманием, что себя мне не переделать, она перестала пытаться прорваться в узкие щели, он там внутри всегда, серой тенью, и  ничего страшного.

Профессиональный мамский рост

Здорово, когда мама – повар. Или учитель. Или врач. Или психолог. Или воспитатель детского сада. Ну а я – продажник и переговорщик.

И очень полезная эта штука, навыки продаж, в воспитании детей. Взять, например, мои основные принципы работы с клиентом:

  • Прежде, чем продавать, пойми где точка боли.
  • Слушай, а не говори.
  • Задавай вопросы. Много вопросов, требующих развернутых ответов.
  • Молчи, когда клиент говорит. Молчи, лови знаки, слова, намеки, читай язык тела, мимику, динамику команды.
  • Никогда никогда никогда ничего не продавай и не предлагай, пока не поймешь до конца его.
  • Никогда не выступай в поучающей роли.
  • Всегда оставляй клиенту ощущение выбора и решения. Даже если ты его к этому красиво привел. Порадуйся победе в одиночестве.
  • Отношения прежде всего. Отношения прежде всего. Отношения прежде всего.
  • Не бойся агрессии. Значит, он не уверен. Не принимай ее всерьез, проявляя агрессию, он теряет лицо перед тобой.
  • Не дави.
  • Умей говорить спокойное, уважительное, прямое “нет”.
  • Умей держать паузу.
  • Уважай свое время и свои границы, не позволяй клиенту диктовать тебе никогда.
  • Никогда не проси, не лебези, не шантажируй, не угрожай. Твоя роль – решать проблему, а не требовать к себе внимания.
  • Никто не любит быть в большом долгу. Если ты будешь постоянно помогать и быть полезен, тебя возненавидят и начнут избегать. Людям гораздо приятней, чтобы в долгу был ты. Проси помощи. Проси мелкой помощи. И будь благодарен.

Поставить ребенка на место клиента, и все – правильно.

Y6MLB3ZXLC

Так же и в обратную сторону, дети помогают расти профессионально. Одна привычка к активной осознанности, то есть – паузе между ситуацией и реакцией, паузе, в которой ты наблюдаешь себя как бы со стороны, чего стоит. 

Вот сказал мне кто-то что-то, что я взвелась, как пистолет. Раньше я бы эмоционально спорила. Теперь наперед любой реакции мозг выдает информационное сообщение: “внимание, попытка обесценивания чувств”, “внимание, попытка присвоить моральную высоту”.

Первый принцип жизни с детьми:  “слова не важны, важна эмоция.”  И вместо того, чтобы завестить и гавкнуть в ответ, у меня просто идет заметка: Нападают. 

Второй принцип жизни с детьми: “а чегой-то он?”

Раз я осознала, что на меня совершается агрессия, ты сразу задумываешься – а зачем? И понимаешь, что человек отрабатывает что-то свое. Где-то ему неуютно. Что-то нужно доказать.

Третий принцип жизни с детьми: “у них свой путь”.  Понять и не заниматься коучингом. Так и во взрослой жизни: У каждого свой путь. Он там со своими демонами, я со своими. Не моя работа его демонов уламывать, и не об меня ему тренироваться, чай не груша.

Терпение, выдержка и спокойная привычка к ежедневным срывам планов и кризисам, минутная готовность в кризисных ситуациях, детальность, внимание и здравый рассудок перед лицом энтропии – в зачетке мам-профессионалов.

Дальновидность, умение соотноситься с целями и ценностями длиной в десятки лет, привычка к грузу ответственности и умение принимать судьбоносные решения – в зачетке мам лидеров и стратегов.

Дети – это круче, чем Insead.