Любовь — это…

С ролевыми играми у меня не складывалось никогда. Ну вот это все: он мамонта тащит, а я тут такая в платьишке, или я мамонта тащу, а он тут такой в слинге, кашу сварил и патроны подносит, а в кармане букетик незабудок. Может, потому что играть очень сложно и затратно, может, потому что роль маловата и трещит по швам, а может мы сложнее любой роли.

Вот сейчас любят говорить: партнерский брак. Прекрасная идея. Плоха только тем, что идея. А за идеей, самой прекрасной, никогда не видно живого человека — того, у которого понос сменяется озарением, подлость — альтруизмом, и мелочность — благородством. Или даже не сменяются, а каким-то чудесным образом сосуществуют.

bench-sea-sunny-man

И дело-то не в том, что идея плохая: вот есть у меня идея счастливой жизни «по каталогу», воскресный ужин, пирог со сливами, белые салфетки и ручной работы стаканы на террасе. А дети вдруг оп — и пирога не едят, а требуют колбасы, и жрут ее, гады, таская из холодильника, и ты такая наорешь на всех, усадишь в салфетках и благости, и они сидят, отсиживают, глядят исподлобья и ждут окончания. И думаешь, ну и фиг с ним, приветствую жизнь, сосиски из контейнеров и пятна кетчупа на столе, и тарелки дурацкие, старые с цветочками и трещинами, и чай пакетиком — а в душе ноет гадко, ностальгия, по несбывшейся идее: а они веселые, ногами болтают, важные свои глупости рассказывают. И тоже думаешь, как хорошо, хоть и не как в каталоге.

И вот партнерский брак этот: это мы такие в бронзе, взаимоподдержка, уважение, взаимовыручка, никаких игр вроде — а вот на личности не перейдешь, тарелкой об пол не треснешь, и обиды надо доносить я-сообщениями. И вроде идея хорошая, а получается по каталогу.

Последние лет 20 было модно ставить цели. Создавать идею и идти к ней. Последние несколько лет стало модно не ставить целей. Катиться, с какой ноги встал, и радоваться, если закатился на фуршет, а не на свалку. Катишься — и скучаешь по белым салфеткам и чаю с листиками мяты в фарфоре.

Так вот жизнь, и любовь, и дети, и бизнес, как мне видится — это не про то, что волочить за шкирку настоящее к упорной цели, и не про то, чтобы с утра встречать невынесенный мусор улыбкой поселенцев с Гоа. А про то, что где-то между идеей и настоящим и случается жизнь. Вот в решении этого ежедневного баланса между мечтой и реальностью она и есть.

В том, чтобы стремиться быть хорошим партнером, и жить в том, как часто ты им не являешься, в том, чтобы стремиться вырастить счастливых, успешных, развитых детей и смирением с их нетаковостью, в том, чтобы писать пятилетние цели построения империи, и уметь жить с протекающей трубой. Потому что если который день империи все нет, то это очень грустно, а если который день течет труба — то не лучше. И с трубой жить легче, когда на горизонте маячит империя, и империю построится только тогда, когда латаешь трубы.

Единственные отношения, которые у меня получаются — это отношения поиска. Идем мы такие, вдвоем, каждый с багажом своих каталогов за плечами, и то один начнет ныть, то второй сбесится, то один поддержит, то другой сольется, а с утра просыпаешься и варишь кашу, и ищешь, как жить, со вчерашними расхлопанными дверями, с неслучившейся романтикой. Когда между мечтой и реальностью ищешь не компромисс, а путь. А он, сволочь такая, у каждого свой, и опять машешь руками и лупишь по столу картами и маршрутами, споришь, миришься, вдруг обмираешь в нежности от понимания и взъедаешься от его отсутствия.

Но идти-то вместе.

 

Клятва верности

Жизнь — длинная, длинная дорога.

Вот рождается малыш, и мама берет на руки и несет его, по извилистым тропинкам и светлым дорогам, и он глядит на мир из крепких, защищающих объятий, и не видит ни опасности, ни страха, ему спокойно и мама — волшебник, и он засыпает от легкого покачивания на пути, а мама идет и идет.

И вот он подрастает, и хочет идти сам, сначала неуклюже, крепко держась за руку, и мама ведет его по проверенным широким тротуарам, мимо зеленых скверов и песчаных площадок, и он крепко держит за руку, и идет в доверии этой руке, и мир огромен и чудесен. И он становится старше, отпускает руку и убегает, иногда падает, иногда по неопытности оступается, и мама подбегает, отряхивает одежду, целует коленку, клеит пластырь, и когда он устает — берет на руки и несет, и он обхватывает шею руками, и засыпает на руках, как раньше, доверяя, что с утра он снова проснется в своей кровати.

И он становится сильнее и вольнее, и иногда убегает вперед и оказывается у чужих неуютных заборов, иногда увлекается и уходит далеко от дома, но мама там, где-то бегает и зовет к ужину, ставит заплатки на джинсы и дает с собой попить и бутерброд, и вечером выслушивает про чужие неуютные заборы, гладит по волосам, и он идет все дальше и все смелее, потому что она ведь найдет, возьмет за руку, приведет домой.

И однажды так забегает к дальнему, чужому, колючему лесу, и вдруг решается и идет туда, и идет долго, и лес все темнее и все опаснее, но он уже не может вернуться, он решил для себя, что должен идти вперед, и он слышит, как мама ищет где-то далеко, за деревьями, выкликает, но вот он решает не отозваться и не вернуться, решает, что он сам, и упрямо идет вперед, иногда садится и плачет от страха, но он должен доказать, что не маленький, должен дойти, и он идет вперед и вперед.

Иногда она почти находит его, зовет встревоженно, требует, и если ей позволить — она ведь заберет обратно, а нельзя, надо дойти, ведь он уже взрослый и он может, и он уходит за мутную, полупрозрачную стеклянную стену, чтобы идти самому, и ей уже никак не схватить его за руку и не увести домой, она стучит в это стекло ладонями, прижимается лицом, пытаясь разглядеть, как он там, как он там, а он кричит — «отстань!», «уходи!», «я дойду!», «я сам!».

photo-1455368109333-ebc686ad6c58

И она не должна уйти. Там, в темном, чуждом, одиноком лесу, за твердой, непробиваемой стеной, вдоль которой он идет и идет вперед, он должен слышать ее шаги. Ее стук. Отдаленное, упорное «тук-тук-тук», которое говорит ему, что она по-прежнему там, она всегда там, вдоль его шага и его пути.

Он выйдет, обязательно выйдет, лес превратиться в тропу, а тропа — в просеку, а просека — в широкую, светлую дорогу, и вдоль всей дороги, за стеной, за каждым шагом все равно будет ее «тук-тук-тук» — «я здесь».

Однажды он подумает, что она там одна, стучит да стучит, подойдет к стене и ответит на стук, и от одного касания стена упадет по кирпичам, и там за стеной будет немолодая, беспокойная, усталая женщина, которая так же продиралась сквозь колючки и бурелом, одна, вопреки «уходи», вопреки его уверенности. Она знала, что он должен сам, но она не ушла. И он скажет, «да мам, ну что ты, я же говорил, что все будет нормально»,

И через много лет, когда он будет идти сам, уверенно и твердо,  однажды он поймет, что вдруг стало тихо. И дорога широкая и светлая, и он знает, куда идти, вокруг знакомо и безопасно — привычный район, удобный тротуар, на руках малыш, который с высоты всматривается в светлый, чудесный мир и засыпает на руках — но только нет чего-то.  Исчезло эхо, тот дальний, почти привычный стук за стеной. Нет ладоней, прижатых к стеклу, никто не зовет из глубины леса по имени, никто не ищет.

И тогда он поклянется тому маленькому, на руках, что пока хватит сил, пока хватит пульса и дыхания, он всегда будет рядом. За какую бы стену не ушел его ребенок, как бы ни кричал оттуда про то, что он сам — он всегда будет рядом. Будет идти, ползти, прорываться и всегда стучать, в самую толстую разделяющую их стену, всегда искать и звать в самом дремучем лесу, всегда будет ладонью, прижатой к мутному стеклу.

«Тук-тук-тук».

Я с тобой.

Люблю

Моя склонная к проектному менеджменту душонка все норовит облечь в план, и посему некоторых тем я просто избегаю. Если я подумаю, что «хорошо бы, если бы в отношениях с мужем было побольше приятной беззаботной легкости», то у меня немедленно родится план внедрения легкости, график обниманий на диванчике вечером, и что-то еще столь же гнусное. Поэтому мысли о данной теме я из головы удаляю, дабы не насвинить на остатки святого. Впрочем, как ни удивительно, святое сейчас чувствует себя существенно лучше, чем в тот же период с одним ребенком.

Начну еще раз — у меня самый чудесный муж на свете. Он способен неизбывное количество времени сносить мои наезды, колкости, подколы и возмущенный пилеж. Более того, у него самая правильная из возможных реакций — он не игнорирует, что бы меня взбесило до хлопанья дверьми, но и не принимает на свой счет настолько, чтобы вступать в обиженную перепалку о том, кто какашка, а кто сам дурак. Он немного поднимает одну бровь, выслушивает внимательно, и далее (тададам!!! Я говорила, что у меня самый лучший муж?) — молча и без препирательств делает то, что я прошу. Или не делает, но все его неделание и молчание выражают всяческое уважение к моему несколько несдержанному наезду. Короче, он ведет себя как опытный врач с буйнопомешанным, или как мама двухлетки. Впрочем, он уже дважды папа двухлетки, а опыт учит.

У моего мужа есть чудесная черта: если он не знает, что я рядом, то когда он меня видит, он пугается и отскакивает. Первые три года я это принимала на свой счет и очень расстраивалась, теперь когда я подхожу к комнате без предупреждения, я на всякий случай говорю, что это я. А то и правда заикаться можно начать, ходит такая мама по дому и собак пугает.

У моего мужа прекрасный характер — основную часть жизни он проводит в плохом настроении. Мне даже удивительно, где в одном человеке может помещаться столько плохого настроения. Я хронический антидот, и постоянно нахожусь в режиме рассеивания злых чар и волшебных пендалей, чтобы растормошить недовольную брюкву. Как мы умудряемся столько ржать вместе — непонятно. Романтики у нас нема, все уже давно на эту тему успокоились, так что в промежутках между его брюквованием, моими шпильками, и наукоемкими спорами мы в основном смотрим кино или ржем.

У меня самый лучший на свете муж. Мы столько лет вместе, а мне до сих пор с ним весело.

Хотя, я, конечно, немного скучаю по временам, когда от прикосновения бежали мурашки по позвоночнику, когда мы молчали часами после Такеши Китано, когда он еще пел под гитару, и пел мне, когда на мне не было семи беременных килограмм и ноля мотивации их сбросить, когда он бывал с утра нежный, смешной и взлохмаченный, и сжимал мне руку, если я говорила что-то в сердце, потому что из нас двоих говорю я, вот и говорю за двоих.

DSC_0106

Когда двое — это двое, а не два человека рядом, между ними есть словно некоторая тайна, некоторый невысказанный секрет, они находят глаза друг друга, и смотрят таким особым своим взглядом, вспоминая, ощущая и снова делясь им друг с другом, каждый раз.

Они похожи на заговорщиков, улыбающихся тому внутреннему угольку, мерцанию, натянутой невидимой струнке, которую и выразить-то нельзя, это просто знание, сокровенное и на двоих.

Их всегда видно в толпе людей, это замкнутое пространство, они вдвоем, даже если по отдельности. А когда эта струнка рвется, то они по-прежнему вдвоем, и даже за руку, и даже обнявшись, но это уже не двое, а просто два отдельных человека. Словно тонкая оболочка мыльного пузыря лопнула, и тот особый их воздух растворился в общем, и их пространство потерялось в общем, слилось и ушло, сделав их просто двоими людьми в толпе.

Когда появляется мысль “почему любишь” — это попытка заполнить исчезающий воздух двойства, судорожные глотки рыбы, выброшенной на песок. Исчезает невыразимое, и глупо кажется, будто выразимым и логичным можно заполнить пустоту.

Когда продумываешь чувство — значит нет его.

Я теряю любовь, когда перестаю любить себя, когда начинаю изводить себя-ребенка, себя-внутреннее юное существо планами, надобностями, требованиями и идеалами. И тогда я застываю, замерзаю и мертвею, любовь уходит, жизнь, жизненность уходит.
И оказывается, нужно вовсе не подумать, где промахнулась, где ошиблась, что и где сказала и сделала не так, и что нужно сделать и сказать так, а просто вспомнить о том существе, которое во мне, вспомнить, погладить, улыбнуться ему, дать ему дышать, в конце концов. И совершенно чудесным образом оно заискрится, заживет, задышит любовью, и все вокруг преобразится, и снова появится ощущение, что нас двое — а не просто два человека рядом.

Портреты — 4

Он не перестает меня удивлять и восхищать. Он никогда не рассказывает про работу. Он немного младше меня, но я не ощущаю себя старше. Он называет меня Оленька. Он говорит «мы». Он спрашивает моего мнения по поводу своей одежды. Когда я на каблуках и на голову выше, он все равно героически со мной целуется. Мне больше не приходится думать, куда бы нам пойти. В отличии от безответственной меня, он на полном серьезе идет к врачу, когда болен. Он покупает странный набор из винограда, зубной пасты и шампиньонов. Он обращается к моему коту на «вы». Он смеется над моими шутками. Когда он волнуется, он чуть-чуть заикается. Он балованный, и поэтому у меня всегда теперь есть горячий ужин и завтрак. Он красивый, я горжусь идти рядом с ним. Он постоянно меня обнимает, что бы я ни делала. Когда его лицо близко, он выглядит совсем другим — очень мягким, юным и открытым. Он молчалив. Он нравится всем без исключения моим родным и друзьям. Он играет на гитаре лежа в кровати. Он любит детей. Он не сомневается во мне, что бы он про меня ни знал. Он никогда не комментирует мой журнал, но ему нравится, что я пишу. Нам не в чем притираться. Он всегда знает, что я думаю. Я сплю у него на плече. Я с ним ощущаю себя не взрослой и не маленькой, не умной и не глупой, не женщиной и не мужчиной, а просто… собой. Он очень любим.

Портреты — 1

Она рыжая. У нее почти прозрачная, молочная, детская кожа, и синяя жилка на нежной шее. У нее мягкие пальцы, похожие на кошачьи подушечки. Она носит очки с сильными линзами, но они ее совсем не портят. Она напомнила мне фильм «вам и не снилось». Когда она показывает фотографии, она гладит каждую — нежно, любяще, на ощупь ощущая. Она совсем не позирует. Она терпелива и великодушна, она умеет слушать. Она обязательно хочет вас накормить. Она любит детей. Она сильно чувствует и немного стесняется это проявлять. Она заворачивает блинчики в аккуратные конвертики. Ее трудно узнать на фотографиях — она очень меняется. Она лазит по скалам, хотя это трудно представить. Мне кажется, у нее внутри море — ровно теплое, мерцающее, глубокое, нежное, бесконечно сильное и терпеливое. Она — сама нежность. Ее хочется оберегать. Будь я мужчиной, я бы влюбилась. Она одуванчиково-светлая. Ромашка.

На ночь, высокопарно.

Психологи говорят (хотя достоверных интервью-опросников новорожденных нет), что для новорожденного ребенка родитель = весь мир, практически божество, всесильное, и все принимающее, знающее все его чаяния и удовлетворяющее все его нужды. Ребенок же рождается животным, движимым программами и инстинктами, эгоистичный и занятый целиком и полностью удовлетворением собственных нужд и потребностей.

По сути идея бога — это противопоставление идее животного, это начало, не имеющее собственного эгоизма, целей и потребностей, кроме заботы, мудрости и принятия. Так как я атеистка, для меня идея бога — это просто аккумулированная Человечность, не зря именно про максимально альтруистичных, всепреемлющих и творящих безусловное добро людей говорят, что «он ближе к богу». Для меня такие люди, напротив — это гимн человечности.

Взросление — это долгий и постепенный путь потери внешнего божества и нахождения внутреннего (даже если человек в силу воспитания предпочитает называть это внутреннее — Иисусом). Это постепенное перерождение из животного — в Человека, обретение эмпатии, сознательности, ценностей, идей, ответственности,  способности заботиться, принимать, любить, поддерживать. Поэтому взросление неизбежно проходит путь разочарования в родителе, момент прозрения, когда ребенок понимает, что мама — не бог. В идеале это происходит очень постепенно, и ребенок не чувствует себя брошенным и одиноким, и не ищет себе новых богов, в идеале это не момент — а медленный и плавный процесс.

CLY0RHC9T1

Именно поэтому так важно понимание законов взросления ребенка. Человечность в нас рождается постепенно и не сразу, и, мне кажется, гармоничное взросление происходит тогда, когда родитель отдает роль «бога» по мере того, как ребенок способен ее проращивать в себе.

Когда годовалого ребенка обличают в эгоизме и манипуляциях, когда от трехлетнего ожидают способности сочувствовать, прощать, брать ответственность за свои действия, понимать маму, быть щедрым, выполнять обещания — мама по сути отказывается работать богом, отдавая эту роль ребенку сразу. Но «бог» внутри ребенка не родится еще несколько лет, ребенок просто сталкивается с тем, что он один, и некому довериться, и никто не поймет и не пожалеет. Если попытаться отдать «бога» слишком рано, ребенок не сможет его принять. Он просто вырастет без веры в маму, и как следствие, без веры в себя.

Моей старшей скоро будет 8 лет. Это был очень интересный год, я замечаю, как в ней родилась способность сочувствовать и желание заботиться, как она учится справляться с новыми чувствами сожаления и вины, как постепенно в ней пробуждается душа, как новый мир чужих чувств, боли, сопереживания иногда окатывает ее волной, как она учится выплывать и жить с этим, как там внутри, из животного инстинктивного детеныша рождается человек.

На днях она соврала в чем-то мелком, продуманно и легко, и если еще пару лет назад я по наитию улыбнулась бы, сейчас я чувствую, как приходит время уступить ей кусочек моего бога. Я поговорила позже, через пару дней, говорила искренне и нежно о том, как это больно, когда вот так, в глаза, ради мелкой мелочи она разменивает мое доверие — и я чувствовала, как ее окатывает жар, как бушует внутри смена новых для нее чувств, я не обвиняла, не стыдила, я просто рассказала о своих чувствах, об обиде, и сказала «я с тобой». Мы с ней оказались в одной из многих ситуаций, когда мама становится чуть менее безусловный принимающий бог, и становится чуть  более ранимый, живой человек, а она становится чуть менее бездумный, детский ребенок, и становится чуть  более мудрый, чувствующий человек. Я отдала ей кусочек ответственности, кусочек свободы осознанно менять мир.

Сейчас много споров в терминах о том, что «идти за ребенком», или «вести за собой», «делать счастливую маму» или «понимать ребенка».

Я не вижу необходимости противопоставлять или выбирать.

Рождение ребенка награждает нас таким боговым уровнем ответственности, что от нее часто хочется «чик-чик, я в домике, мне на маникюр». Но это огромный дар, который мы постепенно, по крошке и вовремя передаем ребенку, не раньше, и не позже, а когда он готов.

Ни бежать от роли «полубога», ни цепляться за нее я не хочу.

Я внимательно всматриваюсь в детей и делаю еще один шаг на долгой, долгой дороге:

я отдаю им уверенность во мне, чтобы они обрели уверенность в себе

я отдаю им веру в меня, чтобы они верили в себя

я отдаю влюбленность в меня, чтобы они научились любить

Просьба

Мы все испорчены броской фразой: «Никогда ничего не просите — сами предложат и сами все дадут». Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся, или требуем. Нина мне недавно отлично проявила это различие.

Если подумать, почему мы не любим просить? Потому что просьба оставляет нас открытыми к двум потенциальным вариантам:

— нам откажут.

— нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказа, мы из поколения, которое росло в заборах из «нет», на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого нет, и даже не уважительно аргументированного нет, а унизительного: «Нет, ты еще маленький», «Нет, потому что я так сказала», «Нет, что за глупости!», «Нет, ишь ты придумал» и так далее. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. «Нет» для нас почти равняется «нет, я не люблю тебя», «нет, ты меня раздражаешь», «нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный».

Мы не любим «нет», и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы научились не просить, как научились не просить ласки, нежности, понимания, помощи, поддержки, всегда того, что складывается в одно простое счастье.

Мы не верим, что можно сделать просто что-то для нас, просто так, без причин. Мы переделываем просьбы в поучительные объяснения с массой аргументов, как будто нам нельзя попросить просто так, без причин.

Но если прося, мы называем причины, мы несем другому определенное послание. «Помоги мне донести сумку, мне тяжело» — это уже не совсем просьба, а маленький легкий шантаж. Потому что чем больше аргументов есть на просьбу, тем меньше шансов сказать нет. «Нет» на «мне тяжело» означает «тебе не тяжело, ты несешь чушь, врешь и т.д.» или «мне плевать, что тебе тяжело». Мы сообщаем другому, что в случае, если он откажется, он — по сути — плохой человек. Который либо не верит, либо ему на тебя плевать. А никто таким чувствовать себя не хочет.

А второе послание это — «если мне не тяжело, мне не нужно помогать». Мне не нужно помогать просто так. Просто так, из любви и желания помочь. А именно это и есть та помощь, которая нам нужна.

Получается, что чтобы ее получить, мы должны просить просто так, не шантажируя. «помоги мне донести сумку». Точка.

И еще получается, что если мы просим так, мы даем человеку право сказать «нет». И готовы это «нет» принять, нравится нам или нет.

Вторая часть касается должествования, и также связана с обесцениванием. Если мы попросили и нам помогли, мы как-то внутренне «должны» теперь тоже помочь по просьбе. И это должествование обесценивает ту помощь, которую мы получим, потому что нам она дана уже не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. А неприятно быть в долгу.

И вот этот парадокс вдруг уравнивается, когда понимаешь, что можно услышать нет, и, значит, можно сказать нет. Этого долга нет. Мы имеем право сказать «нет», так же как принимаем «нет».

photo-1439920120577-eb3a83c16dd7

А еще просить не страшно, когда не боишься «быть в долгу». Прося, мы говорим «я прошу тебя просто так, я знаю, что твоя помощь будет чиста, и я готов тебе помочь в ответ, я не боюсь этой ответственности». Просьба просто так — это смелость.

Это нелегко. Я вот сейчас учусь просить. Просто так. Я аргументирую только на вопрос «почему». Вопрос не задан — вопроса нет — ответа или аргументации не требуется. Принимать «нет» я умею, это как-то было и раньше, мне здесь не сложно. Сегодня нет — завтра будет да, если мне не горит, то человек имеет право на свое желание, так же, как я на свое. И я говорю «нет».

Самое интересное, что дети гораздо лучше реагируют на простую просьбу, чем на поучительную.

— Надо собрать игрушки.

— Я не хочу.

— Иначе будет бардак.

— А я устала.

— Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

Мой ребенок пока такого не говорит, но я заранее слышу подростковое «тебе надо — ты и собирай».

Просьбы нет. Есть «надо», которое мало значит, не несет ни тепла, ни желания, ни моей просьбы. Нет моей готовности услышать, хочет она помочь или нет, и принять это. Нет моего обязательства быть благодарной. Нет моей готовности помочь в следующий раз. Быть в долгу, быть обязанной. Я ничего не готова ей дать, никак не готова открыться, я требую — пустыми, ничего не значащими словами и аргументами, нацеленными вселять чувство долга и вины.

Но! Я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства долга. Или вины. Я хочу то самое заветное любовное «просто так».

— Ребята, помогите собрать игрушки

— Я не хочу.

— Ладно, тогда я соберу сама, подождите меня.

Это говорится без упрека в голосе, просто факт, я согласна, что они не хотят, я принимаю это.

— Ребята, помогите собрать игрушки. — Помогают молча

— Спасибо, малыши мои.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в сожительстве со мной ребенок постепенно научился:

— Просить, не чувствуя себя униженным.

— Принимать отказ, не равняя его нелюбви или собственной никчемности.

— Уважать «нет» другого.

— Говорить «нет».

— Почувствовал и научился действовать согласно внутреннему позыву, а не под давлением шантажа, угроз, обвинений.

И все они касаются не только просьб. Как по мне, так это очень глобальные жизненные навыки, поважнее вежливости или умения читать к 3 годам.

Одна из моих любимых цитат:

«Если ребенок не может сказать маме «нет», то как он скажет «нет» наркотикам».

Нерастраченная энергия воли

Мой осененный всевозможными научными регалиями папа считает, что в ребенке воспитано все, и не врождено ничего, кроме простейших инстинктов, причем по сравнению с животными, их количество минимально. Наверное, он прав, тем более что у него наверняка полно научных доказательств, поэтому вопрос мой скорее риторический: интересно, а мы рождаемся с потребностью в правоте? А если она созревает, то в какой момент?

Впрочем, это не важно. Практически с того момента, как мы начинаем хорошо понимать ребенка (что в большинстве случаев, включая мой, к сожалению означает, что ребенок начинает говорить), его, уже, кажется бесит морализаторство, наставления, и уговоры. Какое-то время удается еще выезжать на «ты хочешь чистить зубы красной или синей щеткой?», но моя старшая года в три уже вполне освоила сказать: «Я никакой щеткой чистить зубы не хочу».

Я в последнее время испытываю нехватку словоформ. Все от того, что думающая мама пытается слышать себя со стороны, и у нее уже к девяти утра переполняется буфер от указаний «давай вставать, уже пора в садик, давай снимем пижамку, нет нельзя пойти в садик в пижамке, в пижамке мы спим, не крутись дай мне причесать тебя, нет нельзя ходить непричесанной тебе будут волосы в глаза лезть, надень носочки, нет мы не пойдет в этой юбке, надо умыться сначала, надо умыться, нет, надо умыться, мы умываемся, мы не ходим грязными…» и далее со всеми остановками, а ведь прошло всего десять минут с момента подъема.

Думающая мама ставит себя на место ребенка, и думает, что, сопровождай ее утро такой суфлер, он получил бы в глаз. Так что учитывая обстоятельства, у моей дочери в ее два и девять совершенно ангельское терпение.

А что делать? Как протащить ребенка через день, не застревая на каждой кочке? Умные книги для родителей говорят, что детям нужно это постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим, хотя у меня нет научных доказательств, но я ощущаю, как в ребенке копится «энергия нерастраченной воли» (с) мое.

Говоря философски, именно воля к жизни — основная наша движущая сила, воля, то есть потребность инициировать действие, совершать, решать — а не исполнять, отдаваться на волю, позволять.

2012-08-08 15.23.18

Если за ребенка чрезмерно решать, даже если он по привычке или доброму нраву принимает, у него копится энергия нерастраченной воли, это мое такое ненаучное предположение. И эта энергия найдет себе выход в других «решениях», где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, решении, правоте, тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь.

Как можно найти компромисс между волей ребенка, и потребностью ребенка в ощущении крепости и предсказуемости окружающего бытия (простите за слово, знаю, отдает учебником по философии, но мне кажется, ребенок ощущает все окружающее — родителей, маму, телевизор, погоду, время, людей, кошек и шум фена именно как единое текучее бытие, а не набор отдельных событий. Мне кажется, в его «сказке» это все такой матрицей течет). Я про это отдельно напишу.

Я вижу такие компромиссы:

— «готовить» ребенка к событию заранее в нейтральной форме («оо, смотри-ка, уже стемнело, скоро время купаться» вместо «малыш скоро пойдем в ванную». «ну мы и нагулялись сегодня, самое время для обеда» вместо «нам пора идти обедать». Как и в любом деле, чем лучше подготовка, тем легче жить. Если целый день проговаривать ход событий как данность, ребенок «естественнее» в них входит. Мы целый день рассказываем сказку про день. Жила была девочка и проснулась она, и оделась и умылась…

— дать ему возможность самому проговаривать — «нам скоро в кроватку ложиться, а что мы делаем перед сном?». Знаю по опыту переговоров, что задавать вопросы куда эффективней, чем давать ответы. Сказанное человеком становится его мыслью, волей, решением. Хотя предположу что у этого подхода очень короткий срок действия.

— дать ему возможность собственно проявлять волю, а заодно учиться управлять временем. «нам пора одеваться и ехать, когда будешь готова, подойди я надену тебе ботинки». (замечу, что в 90% случаев моя дочь, внешне полностью игнорирующая такого рода заходы, тем не менее действительно подходит сама через 5-10 минут).

— придумать игру «Тесса не хочет собираться в сад, а мама злится». Обыгрывая ситуацию, мы позволяем ребенку взглянуть на нее со стороны, то есть освободиться, проиграть и пойти дальше. Я комично изображаю рассерженную маму, Тесса с визгом от меня носится выкрикивая «никогда не пойду сегодня в садик!» И ржет аки коник. В процессе ржания часто удается ребенка скрутить и одеть.

— оставить в покое. Периодически я плюю и пусть ходит в пижаме, ест на полу в комнате, и натрескивается печенья перед ужином. В конце концов, себе же мы такое позволяем.

— «давай быстро-быстро». Фокусируюсь не на десятке скучных задач (одеться, умыться, почистить зубы, позавтракать, собраться, причесаться», а на том, что релевантно ребенку. «а хочешь в садик поедем на коляске быстро-быстро, бегом?» — «хочуууу!» — давай тогда быстро-быстро причешемся и побежим в садик».

Это касается не только совершения действий, но и простейшего выбора — куда ехать, что надеть, что есть, каким цветом закрашивать, какую книжку читать. И запретов тоже.
Подводя итог — найди ребенку максимальное количество возможностей для растрачивания энергии воли, избежишь многих битв. Найди возможность помочь ему увидеть предсказуемость мира на его языке (вместо языка понуканий, напоминаний и одергиваний), и день станет куда спокойнее и плавнее.

А то избалуешь

2681083646_467e833b70_b

Один из странных и мало-логичных для меня мифов звучит примерно так: «если ребенка любить безусловно и принимать, он вырастет избалованным неприспособленным хамом».

Миф этот базируется на нескольких интересных идеях:

Идея 1: «Человек же должен знать, что жизнь бывает жестока». Не то что бы он кому-то должен, но скажем прямо, сложно будет от него это скрыть. Кроме правильного десятиминутного разбора, который знающий осознанный родитель провел в векторе принятия и эмпатии, есть все остальные 23 часа 50 минут, в которые ребенок учится пассивно всему: и нашей поднятой брови, и раздражению, и ухмылке, и нашим взрослым неэмпатичным разговорам, и ругани, и обидам, и анекдотам, и злости, и кроме родителя его окружают еще сотни и тысячи не эмпатичных и не любящих столкновений с жизнью, начиная от медсестры в роддоме и заканчивая соседками по подъезду. Поверьте, ребенок успеет увидеть разнообразие жизни. Намеренно делать ребенку прививки «нелюбви» — это примерно так же, как намеренно заставлять дышать его из выхлопной трубы: а то вдруг привыкнет дышать чистым воздухом. Прививки эти он получит, хочется нам или нет. Ребенок, выросший в попытке любви и принятия (попытке, ибо никто из нас не бог) — будет куда сильнее, просто у у него будет шанс сказать «здесь душно», и «я не ем тухлое». Потому что он не привык.

Идея 2: «если приучить, он привыкнет». Этот миф базируется на незнании особенностей развития личности. На том, что те или иные черты личности формируются поэтапно, и это не вопрос привычки. Что нельзя ждать от ребенка желания делиться в два года, сочувствия — в три или осознанности в четыре. Ребенок не только крайне пластичен, он еще и развивается не сразу. Поэтому ребенок, истерики которого родители пережили в терпении и понимании в 2-3 года не будет истерить в 7 лет, точно так же как ребенок, писающий в штаны в год не будет делать это в 10. Незнание особенностей детского развития рождает массу страхов, и ребенка «приучают» быть добрым в 2 года в страхе, что детский эгоизм сохранится до 25. Сохраниться он и правда может, причем именно тогда, когда нормальному взрослению ребенка мешают, и он застревает в периоде войны за право иметь синюю ложку и мамину любовь, и воюет с упорством трехлетки, до сорока. Он не привыкнет, если ему дать право быть собой в каждом возрасте. Он вырастет. Из мокрых штанов, забывчивости, истерик и бардака.

Идея 3: «если детей любить, они останутся эгоистами». Вот это очень опасный миф, потому что за ним стоит еще более глубокое убеждение, что человек по сути своей — существо дурное, и только жесткий запрет на эгоизм делает из него Человека.

Человек по сути своей — существо социальное. Он обладает способностями ко всему: как к величайшему эгоизму и потребности защитить себя, так и к величайшему самопожертвованию и любви, и проявляет и развивает в себе эти способности в ответ на окружающих людей. Если человек живет в опасной агрессивной среде, где много унижения, насилия и бесчувствия, он вырастает защищенным, озлобленным и бесчувственным. Если человек живет в поддерживающей, уважительной и питающей среде, он вырастает уважающим, благородным и щедрым.

При прочих равных есть овощи с огорода и дышать соснами полезнее, чем жить в Капотне и есть картофельные очистки.

Но мир удивителен: всегда находятся те, кто это отрицает. Кто говорит: «а вот меня били по рукам смычком, и теперь я прекрасно играю на скрипке».

Ну что ж. У нас у всех есть возможность бить ребенка по рукам, и даже не оправдываясь скрипкой. Мало ли что. А вдруг.

Пролетая над Парижем

Масюкатор, требовательно: «Мама! Почему мы до сих пор не поехали в Париж? Мне же надо практиковать мой французский!».

10 секунд молчания, за которым я попустила фразы типа:

  • а спину тебе вареньем не намазать?
  • ой ты боже мой какие мы бедненькие, в Париж ее не возят!
  • а по попе не хочешь?
  • французский ей практиковать надо! Попу научись вытирать!
  • а ты уже на Париж заработала, я так понимаю.

И ответила: «Малыш, ну надо спланировать. Мы уже ездили в Барселону, Уэльс, Аликанте, Люксембург и планируем еще в Рим и в кэмпинг в лес. Надо подумать, когда, и хватит ли у нас денег. А что тебе там интересно?»

Это я к чему. К тому что немой хор бабушек у подъезда в голове с нами всегда.

-Вечно мы опазываем! А ну двигайтесь побыстрее! Сколько можно копаться!

— Мама. Почему ты всегда хочешь сделать только нас виноватыми? Мы же все вместе опаздываем.

Обожаю свою дочь.

XSV1UVLKCC

 

Много говорится и пишется о важности возможности проживания детьми тщетности, как опыта смиряться и управлять своей энергией.

И как-то мы мало говорим о проживании тщетности родителями. Мы до последнего проговариваем, уговариваем, выслушиваем, озвучиваем и даем понять, что мы-то справляемся, с нами-то ему спокойно.

Но тем не менее мы постоянно оказываемся в ситуациях, в которых мы сталкиваемся с тщетностью наших родительских усилий.

Вот хочешь ты от ребенка чего-то, а он уперся и все. И можно обмануть, заставить, сманипулировать — но не хочется таких методов. И остается только в очередной раз выбросить приготовленный ужин, это я образно, в ведро, и принять как есть.

Мне кажется в необходимости быть альфа-фигурой есть опасность постоянно требовать от себя быть альфа-фигурой. Смысл проживания тщетности не в том, что ты рационализируешь или включаешь дзен, а в том, что ты отпускаешь через фрустрацию, тем самым принимая ситуацию. Иными словами, проживания невозможно без фрустрации, горевания. Смысл в проживании эмоций, а не замазывании их мамским дзеном.

Не знаю, смогла ли я понятно выразить.

Чтобы мы сами были здоровы и могли двигаться вперед и расти внутренне, нам нужно позволять себе не быть альфой — а сталкиваться с нашей собственной тщетностью без вранья себе. То есть — злиться, плакать, отпускать.

Все это не какая-то новость, а вполне описано в концепции «достаточно хорошей мамы». Просто есть такой нюанс, что «злиться и плакать» — воспринимается скорее как неизбежный срыв, все мы смертны, простительно, можно иногда и оступиться, полезно показать ребенку, что и мама совершает ошибки. ОШИБКИ.

А это — не ошибка. Это — эмоциональное здоровье.