Партнеры

Обходительная и политкорректная Англия уходит от слов “супруг”, “муж”, “жена”. Ну сами посудите, сидите вы в паспортном столе, спрашиваете “вы состоите в браке?” – “да”, “как зовут вашего мужа?” – “а у меня жена”. Конфуз. Или там “Приглашаю вас с… хм…. женой? подругой? невестой? гражданской женой?” – как ни назови, есть шанс или вляпаться, или оказаться в ситуации, что человек вынужден перед тобой отчитываться, кем же приходится ему та блондинка с фотографии.

А тут так просто – партнер. Человек любого пола, с которым я нахожусь в постоянных и интимных отношениях.

Когда я спросила у своих читателей, что для них означает выражение “партнерские отношения”, как минимум половина отозвались, что это просчитанное, связанное с бизнесом, холодное, головой. Не то же самое, что любовь.

Оно действительно не то же самое. Ведь в партнерских отношениях можно находиться и без любви. А можно с любовью – в зависимых, болезненных, разрушающих. Поэтому давайте по умолчанию примем, что любовь – есть, а вот какие отношения выстраиваются на фоне любви – вопрос отдельный.

Если покопаться концептуально, то партнерские отношения будут подразумевать такие вещи, как “взаимное уважение”, “возможность диалога”, “общие цели”, “понимание и соблюдение прав друг друга”, “договоренности о взаимодействии” и прочее, от чего выросших на сказках коробит.

Меня не коробит, я люблю структуру и суть, и не пугаюсь, видя ее сквозь позолоченные лепестки роз. Я во всем вижу систему, в этом мое особенное умственное наслаждение, поэтому, наверное, мне просто о ней говорить, не боясь, что гармония треснет от алгебры.

Так вот, если копнуть еще ниже этажей “взаимоуважения”, “общих целей”, “диалога” и “договоренностей”, то еще более системным принципом партнерства является внутреннее согласие обоих, что “мы” – это важнее чем “я” и “он”.

Это то незримое единство, которое создается во всех достойных партнерствах, будь то в бизнесе, командном спорте или семье. Когда сумма больше всех слагаемых вместе взятых.

bench-sea-sunny-man

И выстраивание по сути – это прохождение постоянного конфликта “я хочу так, но для НАС нужно по-другому”, “я привык поступать так, но МЫ вынуждены найти иной способ”. Я такой, а он другой. И ради “мы” нам придется как-то договориться. И в решении этих конфликтов и есть партнерство. Потому что мы оба, каждый по отдельности, идем в риск, дискомфорт, смирение и договоры ради чего-то большего, ради “нас. И в этом мы партнеры.

И именно оттуда берутся общие цели, диалог, договоренности и уважение. Они – естественный результат действия, процесса, который называется “партнерство”. Общий труд постоянно находить то место и состояние, в котором и каждому возможно, и обоим возможно. А через них рождаются доверие и близость. И терпимость, и тепло, и все остальное.

Почему все не так? Вроде все как всегда:
То же небо — опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода,
Только он не вернулся из боя.

Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас,
Когда он не вернулся из боя.

Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал,
А вчера не вернулся из боя.

То, что пусто теперь, — не про то разговор,
Вдруг заметил я — нас было двое.
Для меня будто ветром задуло костер,
Когда он не вернулся из боя.

Я очень хорошо помню этот момент. Был вечер, я сильно поругалась с родителями, и единственный, кому мне захотелось позвонить, был муж, с которым мы на тот момент два года как были в разводе. И вот это осознание, того “двое”, которое мы потеряли, яростно борясь каждый за себя. И решение, что кто же как не мы, можем построить это “мы”.

Вот и строим. Нелегко. Часто через боль. Часто шаг вперед – два назад. Но эти шаги – они общие. За руку. Вместе.

Не успеть

Ночью приходят слова, совершенно вопреки императиву лечь спать. Императиву “надо себя беречь”, императиву “вот ты опять себе обещала полежать в ванной и срочно полюбить себя с животворящими баночками, а сама опять полбутылки”, уязвленному “а что хочу, то и делаю, отвяньте”, въедливому “это все комплексы, компенсация и нездоровые отношения с собой”, должному “ты нужна своей семье здоровой и красивой”, задорному “а кто не пьет?! Нет, ты назови! Я жду”, просительному “ну с понедельника уж точно, 8 часов сна, зарядка и утренние страницы”. А страницы все так же ночные, и беззвездное светлеющее небо укоризненно.

В лицо свистят ветром будни и выходные, сливаясь мельтешащей чередой. Мы все друг другу немножко комиксы. Эта – фитоняшка, этот – явно дитя доминантной мамы, а эта талантливая и немножко экзальтированная, а у этой явно проблемы в личной жизни, а этот – крутой профи, и сразу кажется, что у него все в жизни крутое профи, даже туалетная бумага, и та. И я кому-то комикс, и кто-то обо мне что-то составил, записал в оперативку, чтобы при столкновении подтянуть данные, ляпнул сургучом в глаз и отложил на полочку, мол, понял.

И нельзя по-другому, просто не справимся из-за объема, запутаемся в сложности и мелочах, вот и упрощаем. Становимся песчинками, сыр манчего и макаруны на зеленом чае, стильно и современно, блямс – сургуч, подшили в файлик, претенциозна.

А иногда ночью, в то странное время, когда комиксы спят, приходят слова. Они останавливают, и вот уже таксист индус более не говорящая картинка стоимостью в пять минут моего времени и памяти. Вдруг увидишь его, целиком, мальчиком, где бы он им ни был, все эти дни и годы, ссоры с родителями и друзьями, футбол на пыльной площадке, как билось сердце, когда она, какая-то, сколько-то лет назад взглянула мельком и улыбнулась, как они приходит от своего такси домой и, может быть, тоже думает, ругнуться ли на жену за брошенную грязную тарелку, или вспомнить ее прядь с сединой, как она держала на руках их мальчика, и попустить эту тарелку, черт с ней. Или заходит и глядит на закрученные ресницы спящего ребенка, и чувствует то же, что я чувствую, глядя на сомкнутые ресницы моего. И еще миллион и миллиард частиц этого огромного космоса внутри него, что он чувствует, когда смотрит на беззвездное английское небо, может быть он тоже скучает по маме, или думает, что ну как же можно справиться с этой непрощающей обязательной жизнью, и сомневается в своем лице в зеркале, и ведет старый опель-такси ночью, и маленький мальчик в нем думает, для это ли я родился? И это – все? Вспоминает горячий песок под ногами в детстве, растоптанные сандалии, как звали к ночи домой, запах подушки, своего мишку, выбоинки в парте в школе, как взрослые болтают и как пахнет ужином, и думает – где это все? Где оно все во мне?

h0ltog1t_0o-rhendi-rukmana

Или вот глядишь на дочь, сидит, закусив губу, над математикой, вглядываешься в ее черты, и видишь там все, чем она может стать, и уже стала, все, о чем она будет думать и плакать, и понимаешь, что как бы ни был он близок тебе, твой ребенок – он тоже такой огромный, невероятный космос, и нет тебе доступа в закоулки этих чувств, мыслей, становления, одиночества. Как не рвешься объять, а все равно немного комикс, девочка, 9 лет, любит сочинять истории и рисовать, талантливая, добрая, амбициозная. А что там в ее светлой голове с косичками проносится в ее 9 лет, когда она смотрит на беззвездное небо, что она будет вспоминать лет через 30 – не знаешь. Ведь не математику же.

А то, что было внутри, когда небо.

Невыносимая тщетность. Как будто хочется все время успеть сказать, донести, самое главное – что я вижу, я знаю, у меня просто нет слов, чтобы ты поняла, что я вижу весь твой космос. А вместо этого говоришь, чтобы доделала математику. Близость ускользает песком сквозь ладошки.

Но вот поймала за хвост, успела, в словах как будто спасла. Как будто.

Учителя

Есть фразы, которые остаются с нами на всю жизнь. Они бывают ужасны, и как раскаленное клеймо прижигают рост. Они бывают прекрасны, как отмычка, случайно оказавшаяся в кармане, снова и снова открывающая нам двери. Сегодня я о вторых.

Мне 5-10-15 лет. Восхищенный папин взгляд и фраза “Ну Олька, боец”. Можно поспорить, является ли бойцовость положительным качеством, для меня однозначно – да. Бесконечная подпитка силой и упорством. Я боец. Я из тех, кто не сдается. Я из тех, кто будет ползти по лесу с переломанными ногами, и доползет. Меня ничем не взять. Я last man standing. Всегда и до конца.

Мне 7 лет, тонкий мостик через ручей, три дощечки, страшно. “Не надо бояться, надо опасаться”, снова папа. На всю жизнь алгоритм работы со страхами. Не уходить в панику, а оценить опасность, быть осторожной, предусмотрительной, внимательной – и идти через три шаткие дощечки.

9-10 лет, школа, опять папа “если ты можешь сделать лучше, зачем делать хуже?”. Это не ушло в разрушающий перфекционизм, а ушло в привычку спрашивать себя – а я ведь могу? Ведь могу лучше? И ответ всегда – да. И навсегда ощущение бесконечности возможностей и силы. Наполняющее, ведущее. Я могу.

17 лет, Дима, большая, долгая, первая серьезная любовь. “Если смерть подошла к тебе слишком близко, сделай шаг вперед, возможно, она отступит”. Когда совсем трудно – иди на боль. Иди в конфликт, в опасность, не убегай, встречай в лицо. До сих пор моя модель. Идти на боль в родах, идти под удар в боксе, идти с поднятой головой через стремную компанию вечером – делать этот шаг в лицо судьбе “вот я, и мне нечего терять – а ты, смерть, боль, потеря, опасность – на что способна?”. И она всегда отступает.

vxfl71hfags-nordwood-themes

23 года, встреча выпускников нашего литературного лицея. Стесняясь, выговариваю на общем фоне “а я директор”. Татьяна Борисовна, любимый учитель “ты всегда была амбициозная девочка”. Правда? А я думала я всегда была не самая талантливая закомплексованная невротичка с потребностью в признании. И какое-то освобождение – я же амбициозная! Я имею право рваться наверх и гордиться этим. Я имею право признать себя такой.

26 лет, мой босс Хью. “Ты умная и талантливая, быстро учишься и прекрасно все делаешь. Но если ты хочешь наверх, тебе нужно научиться делать ошибки и наживать врагов”. Опять отмычка. Пошла после этого и поругалась с неприятным вышестоящим. И выиграла. Дала себе право ошибаться и быть нелицеприятной. Отстаивать свое. И продолжаю.

32 года, первый ребенок, книга Элфи Коэна “Безусловные родители”. “Вопрос не в том, что наказания или поощрения не работают, а в том,  для чего они работают?”. Вопрос на сто миллионов. Каждый постулат воспитания, построения бизнеса, снабженный эпитетом “это работает” я пропускаю через вопрос “для чего?”. Что именно это помогает достичь. То ли это, что я хочу? Это алгоритм постоянной сверки со своими глубинными целями и ценностями. Алгоритм критичного мышления, переосмысления. Бесценный для меня.

35 лет, Тессе три года. Она скандалит из-за “ерунды”, я обьясняю, что это ерунда. Всем очень плохо и безысходно. Пока она не выдает “мама, ты должна была меня просто пожалеть”. С этой фразы моего трехлетнего ребенка начался мой путь в эмпатию и чувства. Как отрезвляющая пощечина, напомнившая, что именно чувств ждут наши близкие. Что именно моя бережность, тепло, со-чувствие нужно им наперед мудрости и опыта. Чтобы я была душой и сердцем с ними там, где они. И я снова и снова вспоминаю эти слова и открываю им душу, и плачу с ними заодно, и обнимаю их, когда они неправы.

36 лет, распутье, карьера поперек горла. Кофе с девушкой Сарой, ушедшей из компании, чтобы открыть собственное дело. Ее рассказ о том, как важно нарабатывать связи. Мой огромный блок – все эти тусовки и знакомства – не мое. Не люблю, не умею, не хочу, ненавижу.  “Просто пригласи кого-то на кофе”. Именно тогда легло. Пошла и пригласила первого человека на кофе, и нервничая коленями рассказала, что хочу бизнес в недвижимости, но не знаю, как. И он ничем конкретным не помог. Но появилась отмычка – когда я не знаю, куда дальше, я вылезаю из ракушки и приглашаю кого-то на кофе.

30 лет, Саша, муж. Неуверенно и смущенно “солнышка, может быть мы поженимся?”. Держат эти слова меня навсегда на плаву, через все. Ведь для него я на все времена, сквозь клыки, бойцовость, упорство и колючки – “солнышка”. Я – и “солнышка”!  Это невероятно совсем, и иногда почти дико.  Но как маячок, в моей военизированной реальности, дальний маячок, чтобы не потеряться. Где-то я “солнышка”, и меня там ждут.

Я собираю эти фразы, как драгоценные камни, и подкладываю в кармашки детям.

Круги

Мне часто помогает такой фокус: я представляю, что то, что я говорю детям, тот посыл, который они получают – становятся их внутренним голосом. Тем самым, который будет звучать в голове потом, в будущем, когда меня не будет рядом.

Я переношусь в себя, взрослую, и думаю – какие слова мне хочется, чтобы звучали внутри? Что мы часто слышим внутри, в стрессе или в радости? Какие слова окружающих пробивают нас так, будто изнутри им отвечает эхо?

Почему “ты не справишься” отлетают от меня, как пинг-понг, может быть потому, что я часто когда-то слышала “ты справишься”? Почему “ты надумываешь” задевают меня и вызывают массу злости и обиды, может быть потому, что внутри сидит уже записанная фонограмма?

Чем с большим стрессом мы сталкиваемся, тем глубже мы проваливаемся в “детскую”, нерациональную позицию. Мелкие неурядицы легко отбиваются рациональными установками, сложные проблемы поднимают что-то изнутри, удар под дых оставляет нас хватать воздух и поднимает все вот это детское, с комком в горле, неразумное, когда отваливаются все подпорки принципов и ценностей, и хочется на ручки или кусаться от бессилия.

И я вот представила, что как будто бы дети прибывают кольцами, как деревья. И с каждым годом новое кольцо все менее сочная сердцевина, и все более твердая, сухая кора. И удары нам встречаются разные: какие кору чуток поцарапают, какие пробьют в сердце, так что течет беззвучный, прозрачный сок. Чем глубже, тем меньше разума, тем больше сердца, чувств. Чем больнее, тем глубже туда.

И поэтому то, что останется записанным на каждом слое, будет говорить и поддерживать на каждой глубине удара.

Тесса пришла:

– Мама, мне задали такую гору математики на каникулы! Как я ненавижу математику!

– Да, у меня тоже были любимые и нелюбимые предметы.

– Зачем ее вообще учить? Я же не буду математиком! У меня другие склонности.

– Да, ты вряд ли им будешь. Но на уровне школьной программы знать математику нужно.

– Зачем?

– Потому что без этого в современном мире не прожить. Потому что ты должна уметь думать в символах математики, кем бы ты ни стала. Если бы ты пришла со скрипкой или танцами, я бы сказала – ок, не нравится, не занимайся. Но базовую школьную программу: математика, язык, вот это все – нужно знать.

– Мне скучно, я не понимаю.

– Понимание и интерес приходит с опытом. Давай позанимаемся побольше, и придет и интерес, и понимание.

– Но я не люблю!

– А тебя никто не заставляет любить. Не люби, а делай.

И тут я ловлю себя на том, что никогда с ней так не говорила. И почему-то ощущаю, что именно так и нужно говорить. И что в 5 лет было не нужно, и даже очень вредно, а в 8 – нужно. Что она другая сейчас, не такая, как была в 5 лет. Что у нее наросло несколько колец, и у нее другие потребности. Что потребность в безусловной маминой любви и поддержке была самой важной до 5-6 лет, а теперь она уступает место потребности в компетентности, потребности в росте и развитии, потребности в успехе. Потребность в любви и поддержке никуда не делась, но она напитанная и сытая, и не ее она сейчас проверяет. Не в моей любви она сомневается, когда делится тем, что ей не дается математика. Она сомневается в себе, в своих возможностях. Это больше не про  меня и про нее, это теперь про нее, а я – лишь отражение. И поэтому я на том же наитии выдала совершенно неожиданное для себя:

–  Ты умная, талантливая и сообразительная. Когда ты сталкиваешься с трудностями, ты пытаешься снова и снова. Математика – это твоя трудность, и это твой вызов. И ты с ним справишься.  Мне тоже не хочется все выходные сидеть, но я отложу свои дела и буду сидеть с тобой столько, сколько тебе нужно, пока ты не разберешься и пока тебе не станет легко. У нас в семье нет людей, которые пасуют перед трудностями. И знать математику плохо ты не будешь. В отстающих ты не будешь. Тебе вовсе необязательно быть лучшей или ездить на олимпиады, но школьную программу ты должна знать хорошо. И если для этого понадобиться больше заниматься, или моя помощь – я готова. Но я не готова принять отсутствие попыток.

Она замолчала и посидела одна какое-то время. Потом пришла с тетрадью и сказала – “Я буду сначала математику.  Буду делать, ты мне не помогай, просто проверяй и потом объясняй ошибки”. Так мы и занимались.

10 задач. 20 задач. 30 задач.

– Тесса, давай перерыв?

– Да, но потом я снова сяду.

10 задач. 20 задач.

– Давай пообедаем.

– Сейчас, еще две страницы.

10 задач. 20 задач.

6 часов. 128 задач.

– Я даже не верю, что я все сделала.

– Я очень горжусь тобой. То, что ты сегодня сделала – это настоящий подвиг.  Тебе было сложно, не хотелось, неприятно – но ты боролась. Как ты сейчас себя чувствуешь?

– Устала. Но я ее победила, мама. Я поняла,  как упрощать дроби, и что такое алгебра. И я не перейду в более слабую группу.

Самое вредное, что несут такие статьи – это путаница в возрастах. Это попытка уговорить двухлетнего, что он не маленький. Попытка уговорить четырехлетного, что он должен справляться сам. Попытка уговорить шестилетнего, что он должен знать школьную программу. Попытка уговорить восьмилетнего, что он маленький, и от него ничего не ждут. И по мере того, как мои дети будут взрослеть, будут меняться мои посылы, и мои ожидания, которые транслируются этими посылами. Если представить, что ребенок ориентируется на наши ожидания, то его чувство ценности и успешности зависит от того, насколько он им соответствует. Тем важнее, чтобы мои ожидания соответствовали возрасту, и, что еще важнее, возможностям ребенка.

gl6orxdmswi-ray-hennessy

Мои послания к детям изменяются.

В два года я говорила: “ты моя маленькая, моя малышка. Я не дам тебя в обиду. Ты можешь на меня положиться. Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

В четыре года я говорила: “тебе сложно, ты растешь. Все придет. Всему свое время. Я тебя всегда поддержу. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В шесть лет я говорила: “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще. Если тебе нужна моя помощь, скажи. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

В восемь лет я говорю: “ты можешь и справишься. Тебе придется потрудиться, но я уверена в тебе. Я готова помогать, но жду труда от тебя. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь я скажу: “это твоя жизнь. ты сама способна принять решение. Не думаю, что тебе нужна моя помощь. Доверяй себе. Я тебя люблю, я всегда с тобой”.

А потом когда-нибудь меня не спросят.

А потом, когда-нибудь, меня не будет.

И она столкнется с нелегким решением, будет метаться, что же делать? И услышит внутри “Ты способна принять решение сама. Доверяй себе”.

И у нее будут сложности на работе, и будет страшно и неуверенно, и внутренний голос скажет “Ты можешь и справишься. Придется потрудиться”.

И она будет сталкиваться с отказом и неудачами, и, оставшись одна, не будет сама себе говорить “а чего ты хотела?”, “а это еще заслужить надо”, “а с какой стати тебе положено”, а услышит “тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще”.

И когда нибудь жизнь ударит ее больно, и она будет одна, надломленная, потерянная. И голос ей скажет изнутри “Ты моя маленькая. Моя малышка”.

Чтобы все наши выросшие дети, когда их ударили в самое сердце, когда не хочется ни жить и ни дышать, не слышали внутри “хватит уже ныть, не маленький”.

Чтобы когда у них родятся их собственные дети, когда мир вдруг сотрясется и разломится от невозможности случившегося, в этом новом, чудном, странном состоянии посмотрели на этот комочек и сказали, не задумываясь: “Я тебя люблю. Я всегда с тобой”.

Мой 2016

В начале года я пережила двойную мастэктомию. Пережила, как и все прошлые сложности – на ногах, браво, молча и не прося помощи. У меня есть этот выживательный стоический ресурс – я берегу тех, кто вокруг меня. От чувства вины и неумения сказать нужное, от тщетности, от боли. Я помню как на второй день после операции я занятно объясняла детям, вот тут и тут отрезали, но ничего, скоро починят, буду как новенькая. Помню, как на четвертый улетела в командировку и только морщилась, когда поднимала чемодан, и когда пришлось объяснять на посте безопасности в аэропорту, что высвечиваемая сканером спрятанная емкость – это всего лишь протез, чтобы не чувствовать себя уродом. Плакала один раз, решившись взглянуть на себя в ванной, и то не от жалости, а от презрения к собственному уродству и неспособности его таковым не считать. От отсутствия жалости.
То, что следующие несколько месяцев я не хотела ни работать, ни творить, загоняя себя ближе к целям только внутренним кнутом – это было лишь результатом собственного профилактического отморожения чувств – я поняла совсем недавно. И, пожалуй, это понимание – главное для меня в этом 2016. Умение чувствовать боль и жить с ней, не сбегать, не заталкивать под панцирь. Мой панцирь никуда не делся, да и не надо ему, он моя часть, но он часть, а не я.
Меня ранит, когда я недодаю детям, когда хочу спрятаться от них и пожить своей жизнью. Ранит свое несовершенство, ранит тщетность всех ситуаций, когда я не смогла, не услышала, отмела. Меня ранит, когда муж не находит нужные слова, не понимает. И мне больше не нужно сбегать – ни в развод, ни в обиду, ни в идеальную маму. Мы такие живые в этой неспособности быть правильными, и такие близкие в этом – с Сашкой, с детьми.
Меня ранит то, что происходит в мире. Смерть, боль, насилие, ослепление. Меня ранит, что я чувствую злость и бессилие, а иногда не чувствую ни добра, ни сострадания. Я раньше много работала с Чехией, мой добрый знакомый говорил мне в лицо – “я тебя ненавижу, потому что ты русская. Я понимаю, что ты даже не родилась, когда вы на танках въехали в мой город, но я не могу ничего с собой поделать”. Мы до сих пор общаемся. Теперь нас так же ненавидят многие на Украине. И ничего не могут с собой поделать. Это больно – когда тебя ненавидят, но мне не нужно от этого сбегать. Мне просто больно, что так.
Я стала много больше открываться и писать в открытую о своих чувствах, вот как сейчас. И чаще всего я встречаю близость и поддержку. Иногда я встречаю удары поддых или глумление. И это тоже ранит, и я могу с этим жить.
Я знаю, что многие из моих близких прочитают и подумают “зачем это все вываливать на публику?”. И обесценят теми или иными словами, открыто или в душе. И мне не нужно будет прикидываться, что мне все равно. Мне будет больно. Но мне не нужно сбегать или делать их не-близкими.
EFWMD3Q47W
 
Мой 2016 – я могу с этим жить. Вначале года я помнится писала пост скрытой агрессии “обьясните мне, что за зверь уязвимость и нафига она сдалась”. Так вот, она сдалась, чтобы меньше терять. Друзей, близких, чувств. Чтобы меньше проводить границ, меньше отделять, отдаляться. Чтобы не отталкивать и не бросать камни, а собирать, строить и греть.
 
А с бизнесом, целями, работой, успехами, прорывами и всем остальным все так и будет хорошо. Уж это я умею и во сне.

Уязвимость

“…от пытки, что не все любили

одну меня”

(М. Цветаева)

Потребность быть любимым – одна из базовых в нас, на уровне потребности в воздухе и пище. Все религии построены на эксплуатации именно этой потребности – боженька любит тебя безусловно, и за это ты должен. Родитель, мини-боженька для ребенка поступает так же: я люблю тебя просто потому, что ты мой ребенок, и поэтому ты должен. Степень долженствования варьируется от “просто живи” до “вырасти счастливым успешным человеком” и до совсем жестких вариантов, вроде “оправдать вложенные в тебя усилия и средства”. Причем даже самый осознанный родитель, намеренно ушедший от манипуляций любовью, не может дать ребенку той эфемерной безусловной любви, которой жаждет его душа. Когда я не даю ребенку конфеты перед обедом, и прошу подождать до десерта, он может в сердцах мне крикнуть “потому что ты меня не любишь!”. И в его картине мира так и есть.

Возможно, это естественная фича моей любимой неидеальной сансары: всегда стремиться получить полную, безоговорочную и полностью безусловную любовь во всех ее проявлениях и на всех языках, всегда сталкиваться с ее недостачей, и что-то создавать в надежде, что тогда он выполнил все “должен”. И мудрость приходит вместе с осознанием тщетности этой мечты. С пониманием, что усилия и внутреннее “должен” – они ценны сами по себе, и любовь – это вообще про другое. Про человечность, связь, совесть, доверие, про “делай, что должно, и будь, что будет”.

В юности я влюбилась с первого взгляда и страшно, до дрожи. Месяца через два мой избранник с тактом и честностью поведал мне, что нам не по пути. Около дня я просто лежала лицом в кровать и выла. Чувствовать себя нелюбимой было абсолютно невыносимо. Позже тот самый железный зверек, который всю жизнь меня оберегает, воспрял и взял с меня обещание, что так с собой я больше не позволю. И я не позволила. Я отточила навыки и убрала чувства под железный замок. Я научилась разбираться в людях и за версту обходить тех, кто не сулил надежности. Я профилактически уходила их всех отношений задолго до того, как они начинали екать безнадегой. Я не вступала в игры, в которых могла проиграть, а те, в которые вступала – я выигрывала, чего бы мне это ни стоило. Я научилась стратегии, тактике, умению годами выжидать момента, никогда не терять из виду цель, никогда не сдаваться, читать людей и играть людьми, обращать поражения в победу и хранить покер-фэйс в любой непонятной ситуации. Ведь пока ты играешь, ты не проиграл, пока ты меняешь правила игры, ты не проиграл, пока в тебе теплится хотя бы искорка жизни – ты в игре.

Я рисовала свою жизнь строчками в воображаемом портфолио. Такие же воображаемые придирчивые судьи бесконечно просматривают мое портфолио и удовлетворенно кивают головами: “ах она и это? Ну дает! И китайский язык? И дети? И карьера? И без помощи? И пишет? И пироги печет? И дом в Лондоне? И бизнес? И бокс? И красивая? И драться умеет? И это тоже? И там была? И это пробовала? И костер умеет разжигать? И роды без анестезии? И спикер? И по сну консультирует? И с детьми ладит? И замужем третий раз? И в машинах разбирается? И ремонты делает? И деньги зарабатывает? И красный диплом? И дикие выходки? И мясо ест сырое с ножа? Ну дает!”.

О да, я даю, уже вот лет 40. Какие только горы не свернешь, чтобы минимизировать риск, что ты где-то, в чем-то, можешь быть не хороша. А кто его знает, может быть именно этот пробел и подведет. Так что вязать я тоже умею, если что.

olya640_0010

Когда долго и упорно трудишься на всеобщее восхищение, то рано или поздно зарабатываешь себе это самое восхищение. Когда осваиваешь пульт управления реакцией окружающих, то становишься практически неуязвима. У тебя всегда есть туз или фига в кармане, смотря по ситуации, чтобы выйти королевой.

На этом выстраивается уверенность в себе, спокойствие и знание, что выживешь в любых передрягах. К этой уверенности тянутся еще больше, и вот уже корсет неоспоримых качеств и достижений не только скрывает от боли неуверенное сердце, но и становится защитой, опорой и путеводным знаменем.

И только глубоко внутри по-прежнему морщится от уколов подозрений и сжимает в усталой ручке счетчик маленькая нелюбимая девочка. Щелк – опять не у  нее взяли интервью. Щелк – опять они такие веселые на фотографии, а ее не позвали. Она снова и снова стоит молча на площадке, и ее не зовут играть. Щелк – не пригласили на свадьбу. Щелк – похвалили не ее. Щелк – никто не сел с ней рядом в автобусе. Щелк – они смеются без нее. Нажимает пальчиком на счетчик и ведет бесконечный счет доказательствам несуществуещей теоремы, в которой ее все равно не любят.

Любовь – это…

С ролевыми играми у меня не складывалось никогда. Ну вот это все: он мамонта тащит, а я тут такая в платьишке, или я мамонта тащу, а он тут такой в слинге, кашу сварил и патроны подносит, а в кармане букетик незабудок. Может, потому что играть очень сложно и затратно, может, потому что роль маловата и трещит по швам, а может мы сложнее любой роли.

Вот сейчас любят говорить: партнерский брак. Прекрасная идея. Плоха только тем, что идея. А за идеей, самой прекрасной, никогда не видно живого человека – того, у которого понос сменяется озарением, подлость – альтруизмом, и мелочность – благородством. Или даже не сменяются, а каким-то чудесным образом сосуществуют.

bench-sea-sunny-man

И дело-то не в том, что идея плохая: вот есть у меня идея счастливой жизни “по каталогу”, воскресный ужин, пирог со сливами, белые салфетки и ручной работы стаканы на террасе. А дети вдруг оп – и пирога не едят, а требуют колбасы, и жрут ее, гады, таская из холодильника, и ты такая наорешь на всех, усадишь в салфетках и благости, и они сидят, отсиживают, глядят исподлобья и ждут окончания. И думаешь, ну и фиг с ним, приветствую жизнь, сосиски из контейнеров и пятна кетчупа на столе, и тарелки дурацкие, старые с цветочками и трещинами, и чай пакетиком – а в душе ноет гадко, ностальгия, по несбывшейся идее: а они веселые, ногами болтают, важные свои глупости рассказывают. И тоже думаешь, как хорошо, хоть и не как в каталоге.

И вот партнерский брак этот: это мы такие в бронзе, взаимоподдержка, уважение, взаимовыручка, никаких игр вроде – а вот на личности не перейдешь, тарелкой об пол не треснешь, и обиды надо доносить я-сообщениями. И вроде идея хорошая, а получается по каталогу.

Последние лет 20 было модно ставить цели. Создавать идею и идти к ней. Последние несколько лет стало модно не ставить целей. Катиться, с какой ноги встал, и радоваться, если закатился на фуршет, а не на свалку. Катишься – и скучаешь по белым салфеткам и чаю с листиками мяты в фарфоре.

Так вот жизнь, и любовь, и дети, и бизнес, как мне видится – это не про то, что волочить за шкирку настоящее к упорной цели, и не про то, чтобы с утра встречать невынесенный мусор улыбкой поселенцев с Гоа. А про то, что где-то между идеей и настоящим и случается жизнь. Вот в решении этого ежедневного баланса между мечтой и реальностью она и есть.

В том, чтобы стремиться быть хорошим партнером, и жить в том, как часто ты им не являешься, в том, чтобы стремиться вырастить счастливых, успешных, развитых детей и смирением с их нетаковостью, в том, чтобы писать пятилетние цели построения империи, и уметь жить с протекающей трубой. Потому что если который день империи все нет, то это очень грустно, а если который день течет труба – то не лучше. И с трубой жить легче, когда на горизонте маячит империя, и империю построится только тогда, когда латаешь трубы.

Единственные отношения, которые у меня получаются – это отношения поиска. Идем мы такие, вдвоем, каждый с багажом своих каталогов за плечами, и то один начнет ныть, то второй сбесится, то один поддержит, то другой сольется, а с утра просыпаешься и варишь кашу, и ищешь, как жить, со вчерашними расхлопанными дверями, с неслучившейся романтикой. Когда между мечтой и реальностью ищешь не компромисс, а путь. А он, сволочь такая, у каждого свой, и опять машешь руками и лупишь по столу картами и маршрутами, споришь, миришься, вдруг обмираешь в нежности от понимания и взъедаешься от его отсутствия.

Но идти-то вместе.

 

Клятва верности

Жизнь – длинная, длинная дорога.

Вот рождается малыш, и мама берет на руки и несет его, по извилистым тропинкам и светлым дорогам, и он глядит на мир из крепких, защищающих объятий, и не видит ни опасности, ни страха, ему спокойно и мама – волшебник, и он засыпает от легкого покачивания на пути, а мама идет и идет.

И вот он подрастает, и хочет идти сам, сначала неуклюже, крепко держась за руку, и мама ведет его по проверенным широким тротуарам, мимо зеленых скверов и песчаных площадок, и он крепко держит за руку, и идет в доверии этой руке, и мир огромен и чудесен. И он становится старше, отпускает руку и убегает, иногда падает, иногда по неопытности оступается, и мама подбегает, отряхивает одежду, целует коленку, клеит пластырь, и когда он устает – берет на руки и несет, и он обхватывает шею руками, и засыпает на руках, как раньше, доверяя, что с утра он снова проснется в своей кровати.

И он становится сильнее и вольнее, и иногда убегает вперед и оказывается у чужих неуютных заборов, иногда увлекается и уходит далеко от дома, но мама там, где-то бегает и зовет к ужину, ставит заплатки на джинсы и дает с собой попить и бутерброд, и вечером выслушивает про чужие неуютные заборы, гладит по волосам, и он идет все дальше и все смелее, потому что она ведь найдет, возьмет за руку, приведет домой.

И однажды так забегает к дальнему, чужому, колючему лесу, и вдруг решается и идет туда, и идет долго, и лес все темнее и все опаснее, но он уже не может вернуться, он решил для себя, что должен идти вперед, и он слышит, как мама ищет где-то далеко, за деревьями, выкликает, но вот он решает не отозваться и не вернуться, решает, что он сам, и упрямо идет вперед, иногда садится и плачет от страха, но он должен доказать, что не маленький, должен дойти, и он идет вперед и вперед.

Иногда она почти находит его, зовет встревоженно, требует, и если ей позволить – она ведь заберет обратно, а нельзя, надо дойти, ведь он уже взрослый и он может, и он уходит за мутную, полупрозрачную стеклянную стену, чтобы идти самому, и ей уже никак не схватить его за руку и не увести домой, она стучит в это стекло ладонями, прижимается лицом, пытаясь разглядеть, как он там, как он там, а он кричит – “отстань!”, “уходи!”, “я дойду!”, “я сам!”.

photo-1455368109333-ebc686ad6c58

И она не должна уйти. Там, в темном, чуждом, одиноком лесу, за твердой, непробиваемой стеной, вдоль которой он идет и идет вперед, он должен слышать ее шаги. Ее стук. Отдаленное, упорное “тук-тук-тук”, которое говорит ему, что она по-прежнему там, она всегда там, вдоль его шага и его пути.

Он выйдет, обязательно выйдет, лес превратиться в тропу, а тропа – в просеку, а просека – в широкую, светлую дорогу, и вдоль всей дороги, за стеной, за каждым шагом все равно будет ее “тук-тук-тук” – “я здесь”.

Однажды он подумает, что она там одна, стучит да стучит, подойдет к стене и ответит на стук, и от одного касания стена упадет по кирпичам, и там за стеной будет немолодая, беспокойная, усталая женщина, которая так же продиралась сквозь колючки и бурелом, одна, вопреки “уходи”, вопреки его уверенности. Она знала, что он должен сам, но она не ушла. И он скажет, “да мам, ну что ты, я же говорил, что все будет нормально”,

И через много лет, когда он будет идти сам, уверенно и твердо,  однажды он поймет, что вдруг стало тихо. И дорога широкая и светлая, и он знает, куда идти, вокруг знакомо и безопасно – привычный район, удобный тротуар, на руках малыш, который с высоты всматривается в светлый, чудесный мир и засыпает на руках – но только нет чего-то.  Исчезло эхо, тот дальний, почти привычный стук за стеной. Нет ладоней, прижатых к стеклу, никто не зовет из глубины леса по имени, никто не ищет.

И тогда он поклянется тому маленькому, на руках, что пока хватит сил, пока хватит пульса и дыхания, он всегда будет рядом. За какую бы стену не ушел его ребенок, как бы ни кричал оттуда про то, что он сам – он всегда будет рядом. Будет идти, ползти, прорываться и всегда стучать, в самую толстую разделяющую их стену, всегда искать и звать в самом дремучем лесу, всегда будет ладонью, прижатой к мутному стеклу.

“Тук-тук-тук”.

Я с тобой.

Люблю

Моя склонная к проектному менеджменту душонка все норовит облечь в план, и посему некоторых тем я просто избегаю. Если я подумаю, что “хорошо бы, если бы в отношениях с мужем было побольше приятной беззаботной легкости”, то у меня немедленно родится план внедрения легкости, график обниманий на диванчике вечером, и что-то еще столь же гнусное. Поэтому мысли о данной теме я из головы удаляю, дабы не насвинить на остатки святого. Впрочем, как ни удивительно, святое сейчас чувствует себя существенно лучше, чем в тот же период с одним ребенком.

Начну еще раз – у меня самый чудесный муж на свете. Он способен неизбывное количество времени сносить мои наезды, колкости, подколы и возмущенный пилеж. Более того, у него самая правильная из возможных реакций – он не игнорирует, что бы меня взбесило до хлопанья дверьми, но и не принимает на свой счет настолько, чтобы вступать в обиженную перепалку о том, кто какашка, а кто сам дурак. Он немного поднимает одну бровь, выслушивает внимательно, и далее (тададам!!! Я говорила, что у меня самый лучший муж?) – молча и без препирательств делает то, что я прошу. Или не делает, но все его неделание и молчание выражают всяческое уважение к моему несколько несдержанному наезду. Короче, он ведет себя как опытный врач с буйнопомешанным, или как мама двухлетки. Впрочем, он уже дважды папа двухлетки, а опыт учит.

У моего мужа есть чудесная черта: если он не знает, что я рядом, то когда он меня видит, он пугается и отскакивает. Первые три года я это принимала на свой счет и очень расстраивалась, теперь когда я подхожу к комнате без предупреждения, я на всякий случай говорю, что это я. А то и правда заикаться можно начать, ходит такая мама по дому и собак пугает.

У моего мужа прекрасный характер – основную часть жизни он проводит в плохом настроении. Мне даже удивительно, где в одном человеке может помещаться столько плохого настроения. Я хронический антидот, и постоянно нахожусь в режиме рассеивания злых чар и волшебных пендалей, чтобы растормошить недовольную брюкву. Как мы умудряемся столько ржать вместе – непонятно. Романтики у нас нема, все уже давно на эту тему успокоились, так что в промежутках между его брюквованием, моими шпильками, и наукоемкими спорами мы в основном смотрим кино или ржем.

У меня самый лучший на свете муж. Мы столько лет вместе, а мне до сих пор с ним весело.

Хотя, я, конечно, немного скучаю по временам, когда от прикосновения бежали мурашки по позвоночнику, когда мы молчали часами после Такеши Китано, когда он еще пел под гитару, и пел мне, когда на мне не было семи беременных килограмм и ноля мотивации их сбросить, когда он бывал с утра нежный, смешной и взлохмаченный, и сжимал мне руку, если я говорила что-то в сердце, потому что из нас двоих говорю я, вот и говорю за двоих.

DSC_0106

Когда двое – это двое, а не два человека рядом, между ними есть словно некоторая тайна, некоторый невысказанный секрет, они находят глаза друг друга, и смотрят таким особым своим взглядом, вспоминая, ощущая и снова делясь им друг с другом, каждый раз.

Они похожи на заговорщиков, улыбающихся тому внутреннему угольку, мерцанию, натянутой невидимой струнке, которую и выразить-то нельзя, это просто знание, сокровенное и на двоих.

Их всегда видно в толпе людей, это замкнутое пространство, они вдвоем, даже если по отдельности. А когда эта струнка рвется, то они по-прежнему вдвоем, и даже за руку, и даже обнявшись, но это уже не двое, а просто два отдельных человека. Словно тонкая оболочка мыльного пузыря лопнула, и тот особый их воздух растворился в общем, и их пространство потерялось в общем, слилось и ушло, сделав их просто двоими людьми в толпе.

Когда появляется мысль “почему любишь” – это попытка заполнить исчезающий воздух двойства, судорожные глотки рыбы, выброшенной на песок. Исчезает невыразимое, и глупо кажется, будто выразимым и логичным можно заполнить пустоту.

Когда продумываешь чувство – значит нет его.

Я теряю любовь, когда перестаю любить себя, когда начинаю изводить себя-ребенка, себя-внутреннее юное существо планами, надобностями, требованиями и идеалами. И тогда я застываю, замерзаю и мертвею, любовь уходит, жизнь, жизненность уходит.
И оказывается, нужно вовсе не подумать, где промахнулась, где ошиблась, что и где сказала и сделала не так, и что нужно сделать и сказать так, а просто вспомнить о том существе, которое во мне, вспомнить, погладить, улыбнуться ему, дать ему дышать, в конце концов. И совершенно чудесным образом оно заискрится, заживет, задышит любовью, и все вокруг преобразится, и снова появится ощущение, что нас двое – а не просто два человека рядом.

Портреты – 4

Он не перестает меня удивлять и восхищать. Он никогда не рассказывает про работу. Он немного младше меня, но я не ощущаю себя старше. Он называет меня Оленька. Он говорит “мы”. Он спрашивает моего мнения по поводу своей одежды. Когда я на каблуках и на голову выше, он все равно героически со мной целуется. Мне больше не приходится думать, куда бы нам пойти. В отличии от безответственной меня, он на полном серьезе идет к врачу, когда болен. Он покупает странный набор из винограда, зубной пасты и шампиньонов. Он обращается к моему коту на “вы”. Он смеется над моими шутками. Когда он волнуется, он чуть-чуть заикается. Он балованный, и поэтому у меня всегда теперь есть горячий ужин и завтрак. Он красивый, я горжусь идти рядом с ним. Он постоянно меня обнимает, что бы я ни делала. Когда его лицо близко, он выглядит совсем другим – очень мягким, юным и открытым. Он молчалив. Он нравится всем без исключения моим родным и друзьям. Он играет на гитаре лежа в кровати. Он любит детей. Он не сомневается во мне, что бы он про меня ни знал. Он никогда не комментирует мой журнал, но ему нравится, что я пишу. Нам не в чем притираться. Он всегда знает, что я думаю. Я сплю у него на плече. Я с ним ощущаю себя не взрослой и не маленькой, не умной и не глупой, не женщиной и не мужчиной, а просто… собой. Он очень любим.