ПРО ЛЮБОВЬ

Иногда я ловлю себя на жгучей зависти.

Вот есть девочка 10 лет. Она саркастически шутит, жутко долго собирается, разбрасывает на полу грязную одежду и прячет грязные тарелки под кровать, рост имеет почти с маму, волосы не мыты две недели, в рюкзаке крошки, рисует анимационные мультики, сутулится, любит кота. Девочка такая. Колготки мятые, рисунки на полу, руки в чернилах, глаза синие. Ну, девочка.

Вот есть мальчик 8 лет. Жуткая зануда и паникер, сильными руками притянет за шею обнять, прям ох, ладошка сухая теплая крепкая, забирает сумки, вопит как резаный из-за ерунды, жутко во всем сомневается и страхами изводит, ловкий, круглоголовый, слушать не умеет. Мальчик как мальчик. Все по ящичкам и коробочкам, бежит вприпрыжку, конфетки-колбаски, ямочки на щеках. Такой вот мальчик.

И вот каждый день, 10 лет, 3650 дней, 3650 вечеров, я сижу на кровати в темноте, обнимаю и говорю на ушко «я тебя люблю. ты мой любимый»

Они ничего не отвечают. Они даже в лице не меняются. Будто бы я сказала какую-то обыденность, мол «носки с пола убери». Они посопят довольно, закутаются коконом в одеяло и остаются засыпать в темноте, глядя в темноту, со своими мыслями, размышлениями, картинками в глазах.Им снятся сны, как они летают, они шепчут свои истории и сказки, прячут секретики под подушки, ворочаются, просят водички.

Ничего не меняется в их мире, небо не падает на землю, они не остаются, замершие, потрясенные, боясь потревожить, боясь разомкнуть объятья.
Они продолжают жить, сопеть и быть просто мальчиком и просто девочкой, будто бы только что случилась самая обыденная вещь. Мама наклонилась и прошептала на ушко «я тебя люблю. ты мой любимый».

Как будто бы не надо за этим богатством, редким, неприкосновенным, недостижимым, ползти сквозь арктический холод, не надо заслуживать ранами и шрамами, выслуживать терпением и мозолями, выбирать из гречки золушкой, выжидать аленушкой. Оно вот такое, на, бери, легко, хоть каждый день.
«я тебя люблю. Ты мой любимый».

Они так легко это принимают.
Как будто не отдали за эти слова всю душу, и еще и сдачу оставьте себе.

Как будто так и надо.

Воспитание свободой

Мой естественный подход к воспитанию детей всегда был — воспитанием свободой. Мама — контролер — для меня какая-то невозможная позиция. Для меня настолько дико и неестественно быть этим надзирающим и шантажирущим родителем, все это «не уберешь в комнате — никакого компа», все это «я сказала закончил играть!», что все мои попытки насильственно внедрить какие-то жесткие правила в семье проваливались прежде всего потому, что о жестких правилах на второй день забывала я.

Я жуткий бунтарь против рамок, авторитетов и правил. У меня достаточно сильные внутренние опоры, чтобы не нуждаться во внешних ограничениях. И по образу своему мне всегда казалось, что так у всех.

И вот у меня растет Тесса, mini me.
Человек, имеющий свободный доступ к сладкому, гаджетам, праву бросать любые кружки и начинания, совршенно прекрасно саморегулирующийся, нацеленный, социализованный, эмпатичный, умеющий строить отношения, рефлексирующий и уверенный в себе. И ее совершенно не нужно воспитывать.

— Тесса, у тебя юбка задом наперед.
— Да я знаю, она переворачивается.
— Ну так переверни ее обратно.
— Знаешь, мам, в моей жизни есть вещи поважнее.

И вот у меня растет Данилыч, полная моя противоположность. Тревожный, неувернный, от любой ерунды впадающий в зависимость, без контроля и пинков расползающийся на куски вплоть до нервного срыва, всего боящийся, от всего отказывающийся, не хотящий пробовать, и судя по всему нуждающийся совершенно в противоположном родительстве, классическом — с бесконечными напоминаниями, указаниями, жесткими рамками, запретами и торговлей.

И вот я не представляю, как с этим справляться. Нет ни ресурса, ни умения, ни желания превращать дома жизнь в казарму, требовать, шпынять, напоминать, отбирать и выторговывать. Это будет какая-то другая жизнь, не моя.
Непонятно, почему Тесса должна вдруг оказаться в каком-то режиме типа «гаджеты только два часа», при том, что свое потребление гаджетов она прекрасно саморегулирует, и строить ее для меня просто дико.

А продолжая жить, как я живу, расслабленно и давая детям решать самим, я не даю ему той твердости границ и правил, которая ему, мне кажется, нужна (но мне ненавистна).

Дилемма.

Мы с тобой заодно

Наступило 7 лет, и внезапно мой стеснительный тихий мальчик оказался таким же бешеным холериком, как я. По мне не скажешь, я за годы научилась скрывать внутренний атомный взрыв, который происходит примерно на четвертой миллисекунде раздражающей ситуации и выливать его в намеренное, твердое спокойствие. Когда не успеваю — лучше всем прикрыться ветошью. Обычно успеваю, но про себя знаю, что совершенно бешеная внутри. Просто умею с этим жить. Громко хлопать дверями и уходить дышать.

Расскажу без купюр, потому что очень важный для меня период, очень важно с ним справиться правильно.

Ситуация первая, пару дней назад. Данилыч играет, договорились, что закончит в 6, чтобы поужинать и сделать уроки. Обычно без проблем, а тут проснулось что-то новое.

— Данила, иди ужинать.

— Я хочу еще играть.

— Данила, мы договорились. Сейчас 6 вечера. Я приготовила ужин. Иди ужинать, пожалуйста.

— Не пойду!

— Данила!! Я сказала иди ужинать!

— Не пойду, буду делать, что хочу!

Внутри буря. Одна, умная и выдержанная сторона, рефлексирует «какой-то кризис. Он двигает границы. Отвоевывает себе право решать самому». Вторая, человеческая, паникует «Так он сядет на шею. Нужно держать границы. Нужно додавить. Дисциплина и порядок. Авторитет родителя». Вторая выигрывает, повышаю голос:

— Если ты не умеешь держать договор, то я не стану с тобой больше договариваться! Взрослые люди держать договор, если ты считаешь себя взрослым, сделай, как обещал!

— Не буду! Буду есть сладости, а не твой ужин!

— Ты поешь сладости на десерт. А сейчас ешь ужин!

Прибегает, хватает сладости. Останавливаю, отбираю. Внутри уже полный раздрай, волна вины за угрозы и отбирание, одновременно волна бешенства на неподчинение. Он убегает, крича на бегу «ты глупая дура!!!» в комнату и хлопает дверью. Выдыхаю. Не хочу опускаться до этого уровня, хотя ужасно хочется ворваться и вылить ужин на голову. Но как-то спаслась, в надежде, что придет мысль, как справиться, ушла делать уроки с Тессой. Он отсиделся в комнате, пришел на кухню.

— Дай мне ужин!

— Я не стану разговаривать в таком тоне.

— Дай мне ужин, я сказал!

Молчу.

Орет: — Дай ужин!!! Я уйду из этого дома!

— Это будет большое горе.

— Если ты дашь мне ужин, я не уйду.

—  Данила, я твоя мама. Я не работаю на шантаж. То, как ты разговариваешь — не приемлемо. Ты зол на меня, что я не дала тебе играть дальше?

— Да.

— Но это не дает тебе право обзываться. Мы так не делаем в семье. У нас не будет в семье таких отношений. Ты хочешь ужинать?

— Да.

— Ты можешь сказать спокойно?

— Дай мне, пожалуйста, ужин.

— Хорошо. Ешь.

Подождала, пока поел. Потом села поближе, на уровень, поговорить.

— Ты остыл?

— Да.

— Тебе понравилось, как мы ругались?

— Нет.

— Я хочу сказать тебе одну важную вещь. Никто, никакой взрослый, ни ребенок, не будет обзывать меня. Я прощу это сейчас, потому что ты ребенок, ты мой ребенок, ты был зол и ошибся. Но если это повторится еще раз, я этого не потерплю. Я предупреждаю тебя. Ты услышал меня?

—  Да.

— Я тоже очень злюсь, так что у меня прямо волна огня внутри. У тебя так бывает?

Кивает

— Но нужно учиться с этим справляться. Это непростое дело, но ты научишься.

— А ты тоже кричишь.

— Да, кричу. И не горжусь собой. Но я стараюсь изо всех сил, и я тебя не обзываю тупыми дурами, верно? Можно кричать, хлопать дверьми, злиться — но нельзя обзывать и делать больно. Это называется «управление гневом». Будем учиться управлять?

— Да.

— Мир?

Кивает, лезет на ручки обниматься.

askeuozqhyu-jason-rosewell

Ситуация два, сегодня. Попросил научить его завязывать шнурки. Сели учиться. Учиться, как холерик: с воплями, бросанием ботинками, утиранием слез и попытками снова и снова, сопровождаемыми дикой злостью и бешенством. Наступает время идти ложиться.

— Давай на этом закончим, завтра потренируемся еще.

— Я хочу завязывать шнурки!

— Я понимаю, но за один день не научиться. У тебя очень неплохо получалось. Завтра потренируемся еще. Сейчас пора спать.

— Я не пойду спать. Я буду сидеть здесь и завязывать шнурки.

— Сейчас уже поздно. На сегодня мы закончили.

— Не закончили! Я никуда не пойду.

— Данила, мы что с тобой, опять будем ругаться?

— Я не пойду!

— Я жду тебя наверху, иди чистить зубы и в душ.

— Не пойду!

Молча вырываю у него ботинок и злобно выбрасываю в другую комнату.

— ААА! Зачем ты бросила!! Ты… Ты… ! Вот я сейчас хочу говорить на тебя плохие слова!

— Молодец, что ты держишься. Я знаю, что тебе сейчас очень трудно, но я хочу, чтобы ты пошел в душ.

— Я не пойду в душ!

— Данила!! Быстро в душ!!!

— Нет!!!

Убегает в свою комнату, громко хлопает дверью. Орет из-за двери «Уходи! Не заходи ко мне!». Приношу ему под эти крики воды и ухожу.

Сходила в душ, уложила Тессу, слышу из-за двери:

— Обними меня.

Захожу, сажусь на кровать.

— Ты остыл?

— Да.

— Мне кажется, мы с тобой сегодня справились намного лучше.

— Но мы же кричали.

— Ну мы не обзывались, это уже огромный прогресс. Ты сдержался. Ты готов сейчас поговорить?

— Да.

— Как ты думаешь, что бы мы могли сделать по-другому?

— Как не кричать?

— Ну, иногда не получается не кричать. Но, может быть, я могла бы что-то сделать по-другому?

— Не выкидывать ботинки.

— Ок. А как ты думаешь, если бы я не настаивала, чтобы ты немедленно пошел, а предложила бы тебе еще 10 минут, ты бы мог бы со мной найти компромисс и договориться?

— Да, наверное. Я не знаю. Все как ты говоришь, а я очень злюсь.

— А ты хочешь, чтобы ты сам решал?

— Да, я уже взрослый. Я хочу поступать, как я хочу.

— Но взрослые люди поступают так, чтобы всем было хорошо. Вот представляешь, если бы я не пришла забирать вас в школу, а пошла встретиться с друзьями, потому что мне так захотелось, а вы бы там сидели до ночи. Тебе бы понравилось?

— Нет.

— Но я поступаю как взрослый человек. Делаю так, как важно и для вас, а не только для меня. Стараюсь найти с вами компромисс. Пробую избежать, чтобы мы с тобой ругались вот так.

— Управление гневом?

— Да. Ты научишься, просто не сразу. Мы с тобой вместе поучимся. Мне тоже иногда нужно лучше собой управлять. Давай обниму.

— Мне нужно в душ сходить только.

Я не знаю, как правильно. Я знаю, как я точно не хочу — ломать через колено, доказывая насилием и шантажом, что могу, что главная. Я знаю, что хочу сохранить, сквозь все конфликты и неизбежное деление территории чувство, что я на его стороне. И когда ты по собственному выбору ограничила себя от нескольких путей, единственный видимый мне путь — идти не через разделение, а через объединение.

Мы. Против наших конфликтов, вместе. Против неуправляемого гнева, вместе. Против того, что нас разводит в бешенстве по разным комнатам, против аффекта, злости, отчуждения. Я проводник, которого не пугают его эмоции (внутри пугают, конечно, но я креплюсь). Я сильнее его демонов, сильнее своих демонов, и я знаю, что мы победим.

Мы заодно, вот за эту ниточку мы идем по темным коридорам кризисов. Вместе ищем пути, не пугаясь друг друга, не отшвыривая, в потоке эмоций, как бешеного щенка.

Тесса, которая не любит эти громкие столкновения, сжав плечи рисует у себя.

— Мама, а почему Данила так скандалит?

— У него кризис, у детей так бывает. Он хочет вырасти и быть взрослым, и не знает пока как.

— А я тоже такая была в 7 лет?

— Было такое дело.

— Это непросто — быть мамой.

Да, малыш. Непросто. Но верится, что все правильно. Никогда еще этот мальчик, который с трудом говорит о чувствах, не говорил со мной так осознанно. У нас с ним и правда огромный прогресс.

Детские истерики

Любой разговор о принятии эмоциональной незрелости ребенка сводится к аргументу «позволяя ребенку истерить и скандалить, вы поощряете эмоциональную распущенность, и он так и будет всю жизнь в истериках сливать недовольство».

Мне бы хотелось ответить на этот аргумент.

Когда рождается маленький ребенок, он по сути, может контролировать только мышцы лица и шеи, чуть позже — рук, потом ног и спины, постепенно он обретает способность что-то схватить, перевернуться, встать на четвереньки, поползти, пойти, к году осознает пространство, к двум годам научается осознанно контролировать функции выделения, к 3-4 постепенно ощущает время, к 4 научается лгать (вдруг осознает разделение реальности на вымышленную и настоящую), к 5-6 любить, к 6-7 становится произвольным в эмоциях, и так далее (возраста для примера, может быть неточно).

Картинка: ребенку год. У одной мамы ребенок уже пошел на горшок, она активно этим занималась. А вы не занимались, «поощряли» то, что он какал в подгузник и вам за ним приходилось отмывать. Каков риск, что ваш ребенок вырастет распущенным человеком, какающим на каждом углу? Никакого.

Картинка: ребенку 2 года. И вот у соседки девочка уже говорит предложениями, а ваш только «бу» да «гага». И вы не занимаетесь с ним по карточкам Домана, вы поощряете его  «бу» да «гага» тем, что понимаете его с полуслова, не заставляя собраться и «сказать правильно». Каков риск, что ваш ребенок так и будет всю жизнь обходиться «бу» и «гага» ? Никакого.

Картинка: ребенку 2.5 года. Он валится на пол, бьет ногами и кричит. Другая мама уже отшлепала и уволокла за шкирку и он замолчал, а ваш орет, и вы поощряете тем, что никак его не наказываете за этакую незрелость?

Так почему же в этом случае есть страх, что он непременно вырастет и будет сучить ногами в 20?
Почему те законы природы, те законы обучения, которым мы верим, зная, что к рукам нельзя приучить, что в 6 месяцев он не манипулирует, что мы не будем кормить его с ложки, носить на ручках и вытирать попу вечно, что рано или поздно он научится ходить, говорить, заплетать себе косички и курить в подворотне — почему эта вера отказывает здесь?

Второй момент: наш собственный страх.
Мы из поколения железных феликсов. Помните цитату из «Аферы Томаса Крауна»? «Когда ушла моя жена, я избил двух подозреваемых, напился, подрался, разбил машину — в общем я был в порядке». Мы из поколения, где выражение негативных эмоций неприемлемо. Этому есть масса исторических причин, и сейчас они не важны. Мы ужасно боимся, что вырастим детей, которые, когда им плохо, вдруг посмеют это показать, и сказать, и сделать это громко! Потому что, ведь тогда случится немыслимое, ВСЕ УЗНАЮТ, как им плохо, и тогда, и тогда…. И тогда что? Их сочтут истеричными слабаками, а нас — плохими родителями. А самое страшное, что именно это подумаем мы сами. Мы содрогнемся от резкого чувства раздражения и вины. Поэтому, когда им плохо, жить не хочется и все на нуле, они должны… А что они должны? Что делаем мы, когда изменил муж, уволили с работы, обхамили на улице, украли кошелек, кинул партнер? Ну, мы же умеем собой управлять, верно, мы не позволяем истерик. Мы напиваемся до бессознанки. Плачемся друзьям. Разбиваем об стену кулаки в кровь. Воем белугой в пустой комнате. Спим с половиной офиса. Съедаем шесть килограмм мороженого. Делаем тату «жизнь-боль». Орем на собственных детей. Покупаем 5 новых сумочек.

Мы находим выходы, верно? Мы же взрослые, сдержанные, мудрые, хорошо воспитанные люди. Мы же не можем просто повыть в руках у любящего человека, у нас нет таких, кто позволит нам выть у себя на руках, не обесценивая и не уговаривая прекратить. (пысы. У меня есть муж. Он позволяет выть, проклинать, истерить и он это просто принимает. Мне очень повезло).

photo-1457219097239-95601d370211

Так вот, возвращаясь к усталой, истеричной, сорвавшейся 2-3-5- летке: Им-то что делать? Какие сумочки покупать, что пить, что колоть и с кем спать, когда их жизнь идет под откос, а выть нельзя, стыдно, и по попе за такое. Какой вариант у детей, кроме невроза, агрессии, лжи, и самовредительства?

Я знаю следующий вопрос — когда вас обхамила паспортистка — это серьезно, а вот когда у нее кошачьи ушки на костюме не той формы — это фигня собачья. Более того, она должна понимать, насколько ее темы — фигня собачья, а ваши — настоящие. И думаю, ей стоит об этом сообщить. Что с утра до вечера она занята собачьей фигней, и расстройство по этому поводу — чушь. А потом муж придет с работы, у него там начальник придурок, и он тоже вам сообщит, что все ваши расстройства с паспортисткой — фигня собачья, а вот у него проблемы — вот это проблемы. И тогда вам станет очень обидно и одиноко, и вы пойдете в мамскую группу и напишете там, и вас поддержат и виртуально обнимут. А 5 летке  уже есть куда написать «моя мама меня не понимает, считает мои проблемы фигней, и наорала на меня, когда я плакала, а мне так одиноко и обидно и не хочется жить, хочу на ручки»?

А теперь главное, если вы до сих пор со мной. А что будет, если таки запретить ребенку истерить.
Это можно, совсем не сложно, более того, можно еще много чего. Ребенок — крайне пластичное существо. Если к ребенку не подходить, он научится не плакать, честно. Ребенка всему можно научить — и работать в 2 года, и быть проституткой в 5, и быть взрослым в 4. Все зависит от среды воспитания. В среде европейской цивилизации ребенок может позволить себе быть ребенком до 18 лет. В среде бедных африканских стран — лет до 3. Все это по большому счету дело семейных ценностей. У меня такие ценности, что я радуюсь, что ребенок позволяет себе при мне «распад личности» в 4 года, это значит — он мне доверяет, это значит — он знает, что я помогу, это значит — он знает, что меня не нужно стыдиться, не нужно от меня скрывать свои чувства, не нужно ничего изображать. А кому-то важно, что ребенок «высказывает уважение». Я могу это понять, но я себе лично выбрала другие ценности, только и всего.

* * *

В данной статье не охвачены еще многие темы, которые обычно всплывают вокруг принятия — «вседозволенность», «потакание» и прочее. Про это рекомендую статьи «А то избалуешь» и «А то избалуешь — 2».

* * *

Эту статью я писала 3 года назад. Сейчас мои дети подросли. И я могу заверить вас, что, как и ожидалось, принятие детских незрелых срывов вылилось в мудрость и эмпатию, и в способность не только  управлять своими эмоциями, но и понимать эмоции других, предвосхищать, принимать, не ломаясь, и поддерживать. Иными словами, все предсказания о «пойдет в институт в подгузнике», естественно, не сбылись.

 

 

Границы

В нашем доме нет замков. Кроме входной двери, замков нет на дверях спален, ванных, туалетов, на ящиках столов и тумбочек. Изначально причиной этому было нежелание однажды высаживать дверь, если трехлетний ребенок случайно запрется. Но время прошло, дети выросли, а замки так и не появились.

Гости часто нервничают, не имея возможности запереться в туалете. «Не бойтесь, у нас все знают, что в закрытую дверь входить нельзя». Отсутствие замков приучило нас всех замечать проведенную дверью границу и не дергать ручку. Отсутствие замков приучило нас всех стучать и спрашивать, «можно зайти?». Отсутствие замков наградило нас уверенностью, что если просто закрыть дверь, то никто не войдет без спроса. Что не нужно запираться. Тебя и так поймут.

Сейчас много пишут о границах. Имея культурную историю, в которой только ленивый не влезал посмотреть, а как же живет советский человек, культурную историю товарищеского суда и трусов на веревочке в коммунальной ванной, в которой до сих пор допустимо поинтересоваться, «а что же ты до сих пор не замужем», «а когда второго», пнуть, что «у него ножки замерзнут», «наверное жена не кормит», культурную историю прочитанных дневников и копания в грязном белье, трудно не защищаться. Поэтому, потихоньку обретая те самые границы, мы проходим период агрессивной защиты. «Не ваше дело», «Вас никто не спрашивает», «засунь свой совет себе подальше», мы вынуждены врезать замки, чтобы, побившись в закрытую дверь и проорав в замочную скважину неприятные напутствия, отставленные агрессоры таки отступили. Это неизбежный период, и пройдет еще какое-то время, прежде чем агрессоры перестанут дергать ручку двери и наседать плечом, и можно будет не ставить железных дверей с колючей проволокой и ядовитыми дротиками.

Но у нас растет поколение, которое может избежать этой спирали.

pexels-photo-241028

Когда мои дети были маленькими,  они могли красться мимо меня со стыренной конфетой и сказать «мама, не видь». Это было их заклинание, их закрытая дверь, в доверии, что достаточно попросить «не видь», и мама послушает, и не влезет с нотацией. И я не влезала.

«Мама, не смотри рисунки на столе, а то ты будешь ругаться». И мама не смотрела.

Мама чутко ловила этот особенный взгляд, когда ребенок увлечен чем-то сам, и тут вхожу я, и в его глазах отражается мое вторжение, и мама спрашивала: «я тебе мешаю? Ты хочешь сама? Мне уйти?». И когда ребенок кивал, мама уходила.

Мама останавливала брата, когда сестра кричала «я хочу одна играть!», и защищала ее границы. «Она сейчас хочет побыть одна. Не трогай ее». Не убеждала ее поиграть с братом, не обвиняла «ну что ты его выгоняешь!», не заставляла «возьми его в игру, видишь, он хочет с тобой», а защищала.

Мама стучала в закрытую дверь. И спрашивала «можно к тебе?». Мама не лезла в телефоны, дневники, ящики стола. Мама спрашивала «можно я возьму твою вещь?». Мама не говорила «нужно делиться». Мама говорила «она сейчас не хочет делиться, не лезь к ней». Мама говорила «можно я доем твою курицу?». Мама спрашивала «ты будешь доедать курицу? Данила хочет ее доесть». И если мама слышала «нет», мама говорила «Данила, Тесса не хочет давать тебе курицу».

И никто в этом не был виноват. Даже, если она так и не доест. Потому что граница — это закон. Ее не нужно оправдывать, ее достаточно обозначить.

Им не надо запираться и прятать, к ним и так никто не вломится.

Если в детстве наше личное пространство не оберегали, у нас нет опыта, как оберегать чужое. Тем тяжелее это делать с детьми, которые по сути вообще недееспособны, неблагонадежны, практически твоя собственность, и границ не знают и не имеют. Именно поэтому так важно границы выставлять не только там, где находятся мои, а еще и там, где находятся его, даже если он сам их пока не чувствует и не осознает.

Рано или поздно ему предстоит их найти и прочувствовать. И это может случиться лет в 13, после выволочки за прочитанное в дневнике, когда он переживет унижение и бессилие, начнет прятать дневник и решит для себя, что не пустит вас в свою жизнь. Можно лезть до тех пор, пока для него это станет невыносимо, и он не закроется и не повесит замки.

А можно гораздо раньше, остановившись самому. Показывая этим — здесь твоя граница. Я ее знаю и уважаю. Она незримая, но я, взрослый, о ней знаю, и именно поэтому не иду дальше. Создав ему опыт, что вокруг него есть неприкосновенное, куда не лезут, не ломятся, и это — его пространство, и это — нормально, и это безопасно. Когда в тебя никто не стреляет, не нужно отстреливаться.

Возможно, тогда в двери к нему никогда не появится замка от вас.

Конфликтный человек

Любите ли вы конфликты так, как люблю их я? Умеете ли вы конфликтовать настолько грамотно, чтобы иметь репутацию неконфликтного человека?

В нашем мире  «конфликтность» имеет под собой такое количество негативного эмоционального багажа, что тронуть тему без чувства страха и сопротивления почти невозможно. Поэтому я попытаюсь по луковой шкурке ободрать ее до сердцевины. Все непонятное — пугает. Пусть станет понятным.

Итак, каждый божий день наши интересы и мнения сталкиваются с интересами и мнениями отличных от нас людей. Возникает «потенциальный» конфликт. На этой стадии еще не случилось прямого столкновения, но какая-то (или обе) из сторон замечают несовпадение. В случае, когда ситуация для нас не важна, решение не ввязываться придет само собой и не вызовет внутреннего сопротивления. Собственно, это не конфликт вовсе, а просто очередная зарубка, что мир несовершенен. Но представим, что ситуация для нас важна, что речь идет о близких, детях, собственных глубоких ценностях, атмосфере на работе или в семье, и так далее.

На этой стадии есть два плохих пути:

  1. Попытаться избежать конфликта и уговорить себя, что его нет, что вы не чувствуете злости и раздражения. Это не получится, чувства нельзя уговорить, они просто есть. Сколь не говори «халва», во рту слаще не станет. А что станет, так это пассивная агрессия. Та сила изменения мира вокруг себя, сила защищать себя, которая рождается в агрессии  — станет ядом в себя. Появятся все эти «подавись», разговоры за спиной, сарказм и обесценивание, внезапная глухота и забывчивость, обман, потеря доверия и просто токсичность в отношениях. Поэтому так важно давать детям конфликтовать с собой — вариться в яде собственной злости банально вредно для здоровья.
  2. Броситься в бездумный эмоциональный аффект. Обычно это случается раньше или позже, если до этого было желание конфликта избежать. Иными словами, когда пассивная агрессия отравит достаточно изнутри, она все равно выплеснется в неконтролируемую открытую агрессию.

Оба пути случаются от страха конфликта. Того самого страха, который живет с детства, когда за попытку перечить нас наказывали так или иначе. Когда не было опыта эффективного, плодотворного, развивающего конфликта. Поэтому, чтобы не бояться — шкурка первая долой:

СВЕРИМ ЧАСЫ

В каждом из нас, говоря совсем упрощенно, есть мысли, ценности, и чувства. Сесть и спокойно увидеть это в обеих сторонах. Приведу пример: учительница пишет дочери в тетради язвительные, колкие комментарии. Дочь злится и теряет желание учиться. Я в бешенстве на учителя. Итак, я:

  • Чувства: Злость. Чувство, что я неспособна защитить ребенка, тщетность. Обида за дочь. Страх сорваться. Страх выглядеть хамкой. Страх навредить ребенку.
  • Ценности и верования: Дети не учатся хорошо, когда их унижают. Унижение личности — недопустимо. Учителя должны не только учить, но и оказывать эмоциональную поддержку ребенку. Родитель должен защитить своего ребенка.
  • Мысли, рационализации: Учительница скорее всего старой школы. Школа гонит к результатам. Учитель недолюбливает моего ребенка. Учитель — злонамеренная дура. Учитель — сама травматик.

А теперь то же самое, если встать на ее позицию. Естественно, это будет предположение, проверить их — задача следующей стадии конфликта. Итак, учитель:

  • Чувства: Дети раздражают. Родителям плевать. Ребенок не высказывает уважения. Ишь какие все умные. Как мне все это надоело.
  • Верования: Без указаний и критики не научить. Ребенок должен уметь сам справляться с эмоциональной сферой. Эмоционально выхаживать детей — не моя задача. Учитель должен быть жестким.
  • Мысли, рационализации: Их может не быть. Возможно, учитель не в пассивной агрессии, а это его нормальный формат общения. А, возможно, он считает, что родитель ребенку потакает, и пытается восстановить мировой баланс, неся добро через критику.

Когда мы отрефлексировали эти предположения, следующая стадия —

ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ

Сама постановка задачи, как «проверить свои предположения» снимает необходимость немедленно бросится с кулаками и базукой. У нас пока нет цели решить конфликт, нам нужно проверить вводные. Чтобы проверить вводные, нужно, чтобы человек нам доверился и поделился своими мыслями и чувствами. Поэтому в этой стадии мы глубоко под прикрытием, имея четкую разведывательную задачу. Мы выстраиваем раппорт, а, значит, СЛУШАЕМ. Слушаем, и мотаем на ус. Чтобы было, что слушать, нужно разговорить. Нужен дружеский, доброжелательный разговор, в котором вашего мнения, чувств и верований пока нет — чтобы была возможность проявиться всем им у другой стороны. Я, например, пришла поговорить, что мол «у детей скоро экзамены, наверное, сейчас особенно тяжело? Как вам кажется, Тесса настроена на экзамен? Может быть вы видите какие-то проблемы? Может быть мы, как родители, могли бы что-то делать по-иному?». Услышала много интересного, что подтвердило мои предположения. О том, что «детям нужен прессинг, иначе они не слушают». «Дети считают, что они никому ничего не должны», и «дисциплина не рождается из потакания», и «да, Тесса любит похвалу и отклик, но это мешает учиться классу и неполезно для нее».

Когда мы имеем налицо все вводные, мы должны решить для себя — шкурка третья — что мы хотим в сухом остатке? —

ПОСТАНОВКА ЦЕЛИ

В этот момент нужно решить, чего, собственно, мы добиваемся. Доказать свою правоту? Уесть? Выйти победителем? Наладить отношения? Изменить динамику? Если мы хотим эмоционального торжества «а я говорила» — лучше сразу забить. Оно того не стоит. Вернее, цена слишком высока. Потребность в правоте лучше решать с собой и с психологом, а не с оппонентом. Это больная рана, которая затмевает разум. Предположим, что мы все такие осознанные и разумные, разобрались с аффектом и желанием быть правой, увидели все точки зрения — и тем не менее, хотим, чтобы было по-нашему.

Тут важное решение — можно ли, при самом лучшем раскладе, изменить убеждения и эмоциональное состояние оппонента? Если это сделать нельзя, нет шансов, в их картине мира нет даже маленькой щели сомнений — тогда решение в том, как мы действуем дальше. Жалуемся? Пишем начальству? Увольняемся? Разводимся? В любом случае, это признание в том, что решить конфликт можно только устранением одной из сторон. А что если надежда есть? Что возможно достучаться? Что есть желание и силы стучаться? Тогда следующая шкурка —

ВЫСТРАИВАЕМ НОВУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Я регулярно получаю запросы от потенциальных работников. «Ваша вакансия идеальна для меня», «мне очень подходит этот вариант». Что в них не так? Правильно, в них не так фокус. Они говорят о том, что им важно, а не о том, что важно мне. Поэтому я не готова слышать продолжение. Мы так устроены, что важное для нас — это почти единственная реальность. Важное для других — раздражающая помеха. Поэтому здесь, по-прежнему, вас нет. Есть только оппонент конфликта, и его реальность. И мы ее будем менять. «Тесса так тянется к вам», — сказала бы я учителю, готовому слушать, — «ей так важно ваше мнение, она видит в вас наставника». «ей так важно услышать от вас поддержку»,  — сказала бы я. «она часто рассказывает про вас, про то, чему вы учите», «мне кажется, это так здорово, когда у ребенка появляется учитель, который ее настоящий друг и соратник», «мы часто пытаемся помочь ей учиться, но она вянет без вашей поддержки», «вы очень важны для нее, она ловит каждое ваше слово», сказала бы я. И, возможно, произошел бы маленький тектонический сдвиг, и во вторник с утра учитель бы увидел не ту девочку, которой хочется написать колкую гадость, а другую, живую девочку, которая тянется к ней и внимает ей. И, возможно, она бы говорила другим языком. Наша цель — изменить картину мира оппонента. Перестать быть в ней пилящей женой, тупым родителем, непутевым работником. Стать другом, художником, сказочником.

СОБСТВЕННО, КОНФЛИКТ

Если все предыдущие этапы пройдены, то этот этап происходит сам. Вас вдруг слышат. Вы высказываете свои пожелания и сомнения в нетоксичной манере, и оппонент соглашается попробовать.  Если вы изменили картину мира, остается ее только раскрасить. Договорится с учителем о иной связи. Договориться с мужем, что в следующий раз в таких ситуациях вы будете поступать так. Договориться с боссом на период тестирования вашего свободного графика.  И насладиться теми изменениями, которые претерпели ваши отношения в результате конфликта. Да-да, все это был конфликт, столкновение мнений, но конфликт — сыгранный по нотам, с лучшими убеждениями внутри.

atomic-bomb-966008_1920

А ЕСЛИ ОН НЕ ГОТОВ СЛУШАТЬ

На самом деле, таких людей не очень много. Большинство просто защищают свое кровное и правдивое. И если их в этом понять, то они готовы слышать. Но да, бывает, что или защита их слишком колючая, или сил нет ее обрабатывать, но никак. Никак без прямого столкновения.

Тогда банальные два принципа:

  • подозревай в людях лучшее, несмотря ни на что
  • будь честен со своей целью

Очень часто цель — уесть. Особенно в конфликте с вредным, токсичным, тяжелым оппонентом. Это своего рода расплата за все гадости, некий способ эмоционального баланса. Нашим чувствам это очень важно, так что призываю пойти в тихое место, и там высказать вот это все «ты сраный мудак, вот увидишь, как у тебя все развалится, и тогда-то поплачешь». Себе, не оппоненту. Можно, конечно, оппоненту, но он тогда выскажет, что вы, собственно, сраная дура, и все такое же. И это не радостно. Давайте быть умнее. Пусть сраный мудак обойдется без поучений. Защитите себя и уйдите из эмоционального месилова. Конфликт — ваша защита своего. Не попытка растоптать его, а спокойная, уверенная, защита своей стороны, почти как докторской (диссертации, не колбасы).

Достоинство. Достоинство на этой стадии зароняет зерно изменений. Все насилие мира направлено прежде всего на унижение достоинства. Все насилие мира разбивается о чувство человеческого достоинства. Меня можно четвертовать и убить, но не заставить отступиться от себя. Если вдруг хватит сил (а если не хватит, то ничего страшного, мы человеки), лучшее — это достойно сказать нет и уйти. Пустое пространство иногда позволяет самому неожиданному развиться. Пустое пространство, а не проклятия вслед.

Впрочем, это вопрос цели. Это всегда вопрос цели. Отомстить?

Или выстроить себе новый навык —

умение конфликтовать?

Счастье — это когда тебя понимают

Споры «заставлять — не заставлять-а если заставлять, то насколько» в общем из той же серии, что и «запрещать — не запрещать», «хвалить — не хвалить», «наказывать — не наказывать», «потакать — не потакать».

Объединяет их то, что ребенку отводится роль этакого болванчика с кнопочками, которые можно нажимать в разных комбинациях. У ребенка нет стратегического мышления, ему не хватает опыта для оценки, он не видит перспективы, он не готов нести ответственность — поэтому родитель должен провести некоторые воспитательные действия, дабы направить этого болванчика в нужном направлении, с таблицей умножение в мозгах, скрипкой под мышкой и в шапке.

Дело даже не в том, что у нас неверные комбинации. Что «ты же любишь бабушку» двухлетке, «хватит плакать» трехлетке, или «без английского не найдешь работы» семилетке имеют столько же смысла, сколько «не надо ходить ногами по столу» коту. С котом мы хотя бы догадываемся, что он живет по иным законам, мы научаемся считывать гнев по ритму хвоста и страх по шерсти дыбом. Коту мы хотя бы даем мысленное право жить в иных категориях эмоций, решений.

Дело в том, что пока мы воспитываем, мы не видим. Мы не пытаемся ПОНЯТЬ, мы видим только негодное поведение болванчика и правим его в меру своей начитанности. Мы лечим анализы. Вчера устроила вечернее втирание про необходимость закончить музыкальную школу, сегодня пошел. Согласился. А чего он согласился? Может правда понял? А может проклял и решил дотерпеть и никогда больше? А хрен его знает, какая разница, анализы хорошие.

photo-1446476012059-4f9c278d54d5

— Я больше не пойду на танцы!

и вот здесь нажать на стоп уже готовым, рвущимся из-под пальцев комбинациям кнопок «как, ты же их так любишь!?», «ну мы же их оплатили!», «это все от лени, без труда ничего не получится», «ты все готова бросить на полпути», «ты же хотела научиться? надо трудиться!», «даже слушать не желаю, пошла быстро!», «а что ты думала будет легко?!» — остановить реактивный воспитательный вброс и побыть Шерлоком Холмсом.

Что за этим стоит? Попробовать, внимательно приглядываясь, выдвинуть версии… Я говорю, и вглядываюсь в ее лицо, жду знака, что угадала…

— Тебе не нравится учитель. — мотает головой — Тебе трудно. — Тебе туфли натирают. — Ты устала на последнем занятии.  — На тебя учитель накричал. — Тебе не дали роль.

И тут ее прорывает, со слезами — «все роли дали только одним девочкам, а я забыла купальник, а они стояли и смеялись, и когда я уходила смеялись» — вся обида и маленькое детское унижение выходит в с этими слезами…

— Знаешь малыш, есть и будут еще много много людей, которые посмеются, обзовут, чтобы сбить тебя. Я знаю, как ты любишь танцы. Не позволяй им забрать это от тебя. Не позволяй им отобрать твою любовь, со всем их идиотским смехом, это твое — защищай его от них, от их смеха и подколок, не давай им сбить тебя. Я с тобой. Хочешь, я так их сегодня высмею, что они будут все красные?

— Не надо, мам. Пошли, а то опоздаем.

Данила, укладываться не хотел, бегал, хулиганил, наконец уже вроде в кровати.

— Мама, я хочу лимонада.

— Какой лимонад, ты уже зубы почистил.

— Я хочу лимонада! Я не буду спать, если ты не дашь мне лимонада!

— Выпей воды.

— Я не хочу воды, я хочу лимонада!!

Тут тоже очень соблазнительно пуститься в тяжкие «от лимонада портятся зубы, а у тебя достаточно дырок», «ты уже почистил зубы, что за ерунда, ты знаешь правила», «ты прекрасно знаешь, мы не пьем лимонад на ночь», «что тебя за муха укусила», «покомандуй мне еще!».

Стоп. Что это? Что ему ударился сегодня этот лимонад? Почему в нем столько ярости?

Сажусь рядом, говорю серьезно:  Ты очень-очень хочешь лимонада? — кивает. — Тебе важно, чтобы я тебе его дала. — кивает. Ты хочешь, чтобы я тебя послушалась?

И его прорывает: «Ты никогда меня не слушаешь! Все по-твоему! Все как ты говоришь!!!»

— А ты хочешь, чтобы хоть раз было вот так как ты сказал.

— Да!!!

— Давай я сейчас дам тебе воды, а завтра мы с тобой ведь собирались с утра играть дома — так вот будет все так, как ты скажешь.

— И можно кока-колу на завтра попить?

— Можно.

— И можно с утра поиграть на айпаде?

— Ага.

— И что, вот прямо что я скажу, ты и сделаешь? Даже купишь мне надувного крокодила в Амазоне?

— Куплю. Завтра будет особенное утро. Я знаю, тебе тяжело, ты растешь, а мы, родители все решаем. Так мир устроен. А тебе хочется быть главным. Но завтра будет другой день, до обеда. Договорились?

— Да! Да! Да!

Спит. Без лимонада. И крокодил был не нужен, и печенье на завтра не потребовано. Нужно было, чтобы поняли.

На память перечислю десятки таких открытий. Не хочет в школу, потому что вчера накричал учитель. И нужно послушать, обсудить и поддержать. Не хочет на музыку, потому что думает, что забыла последнюю пьесу. И нужно найти время порепетировать до занятия. Не хочет на занятие, потому что стесняется, что дырка на носке. Не хочет делать домашнее задание, потому что потеряла задание. Не хочет ужинать, потому что не хочет оставить открытым компьютер. Не хочет в парк, потому в прошлый раз там напугала собака. Не хочет в парк, потому что в прошлый раз подружка пришла с новым велосипедом. Не хочет яблоко, потому что в руке лего, и класть его не хочется. Не хочет в туалет, потому что в туалете паутина. Не хочет идти переодеваться, потому что боится темной лестницы. Не хочет чистить зубы, потому что в прошлый раз вода была холодная и ломило. Не хочет чистить зубы, потому что хочется где-то себя отстоять. Не хочет чистить зубы, потому что после этого не выпросишь печенье. Не хочет чистить зубы, потому что потом положат в постель и спать, а он хочет остаться лежать головой на плече у мамы, пригревшись, и слушать книжку. Не хочет чистить зубы, потому что хочется продлить сегодня.

Труд родителя не в том, чтобы принять на себя мучительное бремя насильника воли.

А в том, чтобы понять.

Понять, услышать, увидеть этот мир, ребенкин мир, в его логике, смысле, эмоциях. И когда ты понимаешь, что дело в паутине, в одиночестве, в обиде на подружку, в резком окрике, в темной лестнице, в слишком громкой музыке — когда ты понимаешь, что нет лени, капризов, упрямства — а есть просто другой человек с другой картиной мира и другой логикой — то и воспитывать не приходится. Можно просто убрать паука, включить свет, положить под кровать пластмассовый меч для защиты от чудовищ и вместе придумать едкий ответ вредным девчонкам.

А там, глядишь, и со скрипкой сладится. Все легче, когда тебя понимают.

Прививочная тема

Я часто читаю выражение «ребенку надо прививать». Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, широкий кругозор и социально-приемлемые модели поведения.

Вообще термин «прививать» употребляют или в медицине, говоря о заселении организма легкой формой убивающих бактерий с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки чужого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот, ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова, и постараюсь определить иначе.

Так вот, про «привить любовь к чтению». Прежде всего сама идея прививания любви  абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, 2 часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность, и далее ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом, и иногда находят любовь. Поэтому широта картины мира, той самой «среды» так важна — но она важна не в качестве «насаждения», а в качестве свободного доступа, ящика из игрушек, в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе. Есть масса примеров, когда ребенку «прививали» любовь к музыке, и он ненавидит музыку, а есть — когда любит, а есть, когда не прививали — а он любит, или не прививали, и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не из прививания, а из чего-то совсем другого.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив, и я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без нашего активного вмешательства. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности — и не только потребности «стать образованным и всесторонне развитым человеком». Вообще-то такой потребности у него и нет, это потребность родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

pexels-photo-38471-large

Второй большой пласт прививок — это привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые скорее на автопилоте. Привычка чистить зубы, привычка вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании  я тут не вижу, как любой автоматизм привычка закладывается простым повторением действий, и достаточно просто делать это в семье, чтобы это стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие в уровень борьбы за права личности и награждает ее тем самым всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь — просто делать. 18 лет — более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третий большой пласт «прививок» — это личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, эмпатия. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он проявляет первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки эмпатии — когда плачет над грустным мультиком. Здесь вообще «прививать» и «насаждать» бесполезно, все — что нужно, это давать ему возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не населяя это поле виной и страхом, и самое главное — демонстрировать пример, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и эмпатией. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы «прививать» ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать и дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любиться, а не то, что по-нашему мнению он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу, скорости пути, и не путать привычки и чувства. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это «непричинение добра» зачастую сложнее и страшнее, особенно когда мы совершенно не доверяем, что без нашего активного вмешательства из него выйдет что-то стоящее. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

Право на злость

Бывает так, что ребенок как будто специально нарывается. Я уж и терплю, и границы обозначаю, и предупреждаю, и активно слушаю, и принимаю — а все не в коня корм, он как будто нарочно вызывающ и зол.

Мне видится, что он это делает  не потому, чтобы нам насолить, а потому, что ему нужен выход. Ему бы сесть и поплакать, а он почему-то не может, и «лезет на рожон», чтобы в результате ссоры все-таки расплакаться и выпустить из себя.

Это значит для меня, что в предыдущих отказах я струсила и заиграла-отвлекла, и у ребенка осталось гаденькое чувство, что что-то не так, но что — он понять не может, я его эмоционально обманула, и ему как будто хочется зацепиться за что-то, а он проскальзывает на моей увертливости и заглаживании, и «ищет поводы», и «нарывается».

Я внимательно наблюдаю за собой. Встала я, допустим, не выспавшаяся, в зеркало в себе не понравилась, план дня меня не устроил, ну, еще с десяток мелких раздражений, которые девать-то некуда, а изнутри травят. И я буквально наблюдаю, как внутри все мечется под желанием просто сесть и разреветься. Но «сесть и разреветься» мне лично сложно, поэтому проглотив очередной комок и заклеймив себя за нюни, я иду рычать на всех. На мужа, немного на детей. Подлый муж, вместо того, чтобы вступить со мной в честно требуемый конфликт, пытается успокоить, обнять и умаслить, отчего злой огонь разгорался еще больше. И вот я так ярко увидела это:  как мне нужна эта несчастная ссора из-за какой-то ерунды, чтобы рявкнуть, получить в ответ, и расплакаться от обиды и жалости к себе.

Я смотрю на детей и чувствую, как в эти моменты их невыносимости им просто плохо изнутри, и так хочется пожалеть себя, а им нельзя, мы же учим их не быть нюнями. Мы на каждую фразу: «Мамаааа, я не могуууу» говорим: «Ты можешь, ты сильный». Он сильный, он может, у него нет права на жалость к себе, поэтому он дерзит, нарывается и невыносим. Чтобы мы рявкнули, отчитали, сорвались, и ему наконец разрешено было заплакать и попроситься на ручки и запричитать «меня никто не любиииит».

Мой опыт говорит, что все значимое получается только через долю фанатизма и отсутствие жалости к себе. И вот такой мир.

Мы не можем избежать злости и раздражения, потому, что мир никогда не соответствует нашим ожиданиям, а мы не можем не иметь ожиданий.

Мы не можем не накапливать это, потому что не всегда можем тут же выплеснуть.

И мы не можем жалеть себя постоянно, чтобы злость сбрасывать, потому что не выживем. А значит агрессия — неизбежна.

Агрессия, или «выход через злость» — это просто слезы тех, кто не умеет плакать.

photo-1451471016731-e963a8588be8

Поэтому когда ребенок трудный, я себе говорю «не трусь, это надо пройти», и иду в прямое лобовое «нет», жертвуя правом быть хорошей.  Потом глажу по спинке, пока он ругается и вопит, и сразу видно, насколько ему легче стало. Поэтому я так не люблю техники увода и отвлекания. Из-за того «осадочка», который в детях остается.

Тесса на своей белой доске в комнате написала вчера: «Ты самая лучшая и добрая мама на свете. Ты меня много обнимаешь.» Я прям прослезилась, ибо она у нас девушка серьезная и на нежность и приятные слова — скупая. А сегодня рявкнула на них с утра, потому что опаздывали и не собирались, Тесса вошла, долго в упор меня смотрела, а потом сказала твердо: «Мама, если ты злишься, ты можешь пойти и посмотреть, что у меня на доске написано». 

Такой парадоксальный круг: целостность и мир в душе приходит тогда, когда позволяешь злость агрессию, а не когда бегаешь от нее. Право на злость дает другому право на злость без вины в нагрузку, исцеляет нас от накопленной желчи и обиды. Исцеленные, мы становимся сильнее и способны выдержать злость другого, не пытаясь ее заткнуть или обесценить. Тем самым исцеляя его.

И тут возникает закономерный вопрос: а что, если не можешь выдержать? Как не раниться? И мне кажется единственный ответ — это вектор. Это либо «мы» лечим друг друга, мы вместе, мы за-одно, либо мы каждый защищаемся, мы против, каждый за себя. Мы либо в спирали вниз, к разьединению и закрытости, пусть даже из лучших побуждений, или в спирали вверх, к близости, к единству, к любви.

Малыш, ты сможешь!

Есть распространенное и повсеместно используемое выражение «проверять границы», оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное — для чего. «Он просто проверяет границы» — это такое избитое оправдание, что эти некие «границы», нужно провести чертой пожирнее, чтобы неповадно было. Какие, да и нужно ли — никто не спрашивает.

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса 3 лет. И даже не в период «ужасных двухлеток». А с самого первого дня. Что тут говорить — мы сами до сих пор проверяем границы: «А ну как на этот раз это Он? А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет? А смогу ли я? А прогнется ли этот мир под нас?” Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать — можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на стойкость на этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножках? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: «Малыш, ты сможешь!». И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку и размазывая кашу по щекам, и упрямым «Я сам!», стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились, и говорили на разлитый суп «Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем — но ты же сам, сам ешь!», И не показывали, как перемываем за него полы — мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал — что он сильный мальчик, и со всем справится.

Нет для ребенка сильнее послания, чем: «Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой».

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов, нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы, и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы — потребность покорять мир, и потребность быть принятым и любимым.

А потом вдруг вместо умилительного освоения самостоятельного питания или сидения на горшке, ему становится 3 года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

«Нет, я буду делать, как я хочу!» — говорит он в лицо. Или делает в лицо.

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и глупые бихевиористские страхи, ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

hope 086_pe

 

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот — кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением, и не давить силу, а продолжать давать направление.

Когда он «осваивал» конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему «покрутить» что-то другое, и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием его способности понять. И он понимал.

Может быть, вместо «Ах так, тогда …. (не получишь сладкого, лишен мультиков, не пойдешь на праздник, сиди в своей комнате, пока не подумаешь)», мы сможем в очередной раз остановится и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас, в том числе. И должен покорить, рано или поздно, и мы есть, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для запрета пробовать готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

Может быть, если бы мы сказали: «Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе это, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и так далее), но мне кажется, тебе пришла пора самой решать, сделать ли это» — ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые двигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви — незыблема.

 

Может быть, он проверяет не только: «А если я сделаю запретное, что случится?» — в своей силе исследования мира, но и: «А если я сделаю запретное, мама все еще со мной?». Она все еще та мама, которая говорила: «Я с тобой, малыш»? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать, в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. «Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить». Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились, и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.
Когда он кричит в лицо «Я тебя не люблю! Ты плохая!» Очень очень очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала, облитого горячей липкой кашей, или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет «Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно». И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет, без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.