Садись, два.

Провела два вечера в общении со свекровью и поймала себя на том, насколько я отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что они не просто перестали меня задевать, они превратились в какой-то иностранный язык.

«Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?». «Как Саша с детьми, достаточно занимается?», «А у тебя работа хорошая?», «А начальник хороший?», «А платят нормально?», «А Тесса мне кажется стала миловиднее, да?», «А Сашина диета — это нормально?», «А зачем он ударился в спорт в 40 лет, он же не тренером будет работать, это вообще нормально?».

Я теряюсь в ответах. Я могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но я не вижу в себе сил и возможностей принуждать их к русскому. Я могу объяснить, почему так. Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности. Я могу сказать, что Саша играет с детьми в монополию и учит Данилыча кувыркам, но я не знаю, достаточно ли это. Я не думала об этом в категории «достаточно».  Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят. Я знаю, что я умею ее делать и я получаю на уровне рынка, и что кому-то она будет хорошей, а кому-то не очень, и что денег может хватать или не хватать, и это зависит. И что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, ни сейчас, ни раньше. И что у Саши такая диета, которую он себе выбрал, и что он занимается тем, что ему близко, и это приносит ему радость, и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Я вижу ситуации как факты, чувства, тенденции, я не думаю о них с точки зрения «правильно» или «плохо», я думаю о причинах и последствиях, решениях и чувствах, своих и чужих.

И я задумалась сегодня, вот как так — такая разница в языке переваривания мира. Откуда берется потребность в оценке? Почему культурно существует заточенность на «она дура», «он молодец», «они все козлы». Убрался в комнате — хороший мальчик. Стукнул сестру — плохой.

На поверхности — так проще. Отсутствие привычки выдвинуть немедленную оценку вынуждает послушать, а что же он, этот мальчик, говорит. И почему он это говорит. И зачем он это говорит. А это вынуждает задуматься, что же он там чувствует. Как он это видит. Почему он так поступает. А это в свою очередь лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, чувствовать в ответ, эмпатировать, понимать, слышать, думать. Резиновый штемпель «Они там все с ума посходили. Полыхаев» спасает от труда понять, чего это они, собственно.

Маленький ребенок — это чувства-сырец. Ни логики, ни относительности, ни способности смешивать, ни осознанности, ни контроля — все это разовьется много позже. Ребенок почти не внимает словам и не следует голосу разума — он за нашими словами жадно выискивает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель много страшнее эмоционального. Дети говорят с нами на языке сырых, не затуманенных чувств, не скованных пока анализом их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Язык маленького ребенка — это язык чувств, и ответ, который ищут дети — это наши чувства.

Что же такое оценка? Оценка — это отказ от со-чувствования. Это отказ от открытия «я» — «я вижу», «я понимаю», «я чувствую боль», «мне одиноко», «мне больно», «мне обидно», «я счастлив», «я рад», «я запутался», «мне стыдно» — и замена на суждение, резолюцию того, кто ты. Оценка — это отказ в диалоге на уровне чувств. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ребенку в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами языком чувств, а в ответ слышит тарабарский. И быстро учится тарабарскому, ведь дети устроены так, чтобы учиться и адаптироваться. И становится взрослым с сакраментальным вопросом «а это вообще нормально?».

photo-1450037586774-00cb81edd142

Когда нас ранят невыносимое горе, мы закрываем чувства, чтобы выжить. Я смотрю старые фильмы про войну, и меня поражает количество запретов на чувства. Только что погибли в огне ее дети, «нуну, соберись, война, не такое терпели». Да, в стрессе выживания мы отключаем многое — перестаем чувствовать боль, холод, голод, сочувствовать. И потом растим детей, не умея ответить им языком чувств, и они отмораживают его себе тоже, заменяя их оценкой, как способом ориентироваться. Отмороженное ощущение тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции — оценками «забей», «не нагнетай», «ерунда». Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы знаем, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо с пулеметом оценок «как маленький», «воображала», «хороший мальчик», «ненормальный» — то мы теряемся от этого невыученного языка чувств, теряемся и пугаемся, и оцениваем, оцениваем, оцениваем. Может у него диагноз? Может, я плохая мать? Может, он неправильный ребенок? Это же ненормально.

Чувствовать — так непонятно и ненормально потому, что мы не умеем. Потому что каждое чувство внутри немедленно переводится в оценку. Я злюсь на ребенка, значит я плохая мать. Я хочу на ручки, значит я зависимая. Я обижаюсь, значит я недостаточно работала над собой.

Обучение любому языку всегда сложно. Знание языка — это прежде всего понимание другой картины мира, иной, не похожей на свою. То же самое с языком чувств. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ. Когда трехлетний вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего сказать, что это фигня. Он тебе на своем, чувств и эмоций — а ты ему в ответ на своем, логики и оценки, тарабарском. Но он не понимает тарабарский, он только чувствует, что его не понимают, и учится тарабарскому. А потом вырастает большой и пишет в пустыню интернета: «меня никто не понимает», «хочется на ручки», «просто хочется, чтобы обняли».

Пока мы не поймем, что надо попытаться вспомнить забытый язык чувств, мы не выстроим близости, мы будем плодить поколение за поколением тех, кто смутно хочет на ручки, но не умеет про это ничего. Пока мы каждый раз, дисциплинированно и смиренно не будем учиться утерянному языку чувств, мы так и будем не понимать своих детей. Отмести непереводимую какафонию детских сырых чувств оценкой «он просто маленький и глупый» куда проще, чем хотя бы их увидеть. Увидеть и проанализировать их проще, чем попытаться понять. Попытаться понять проще, чем позволить себе со-чувствовать. Чем взять на ручки. Чем почувствовать всю обиду неправильности мира, в котором банан — сломан.

 

 

Педагогический прикорм

В английском термин «педприкорм» звучит как baby-led weaning. Дословно «прикорм, которым управляет ребенок». В самом термине кроется огромная разница подходов. Слово «педагогический» предполагает педагога, предполагает, что мы учим, а не ребенок учит-ся, учит себя.

Давно доказано, что кормление по требованию полезнее, чем кормление по часам. Что свободная игра полезнее, чем дидактическая. Что ребенок учится ползать, ходить, говорить, читать, считать и ловить мячик тогда, когда его мозг созревает для этих умений, а не тогда, когда рекомендовано в методичке. И тем не менее современная школа по прежнему считает, что в таком-то возрасте с 9:30 до 10:15 по понедельникам ребенок должен учиться дробному делению, а с 10:30 до 11:15 — ползать по канату. Уж хотя бы быть честными и говорить, что в это время мы решили учить ребенка дробному делению и канату, и не испытывать иллюзий, чему он сейчас учит-ся. Дробному делению или тому, как скучна школа.

Я недавно прочитала о поразившем меня исследовании. Двум группам студентов дали задание — картинка с лабиринтом, из которого нужно найти выход для мышки. В одном случае в конце лабиринта был нарисован кусочек сыра, а в другом случае — в начале лабиринта — сова. Обычная нарисованная сова, которая схватит мышку, если ее не вывести. И все студенты справились, за 4-5 минут найдя выход для мышки из лабиринта. Или к кусочку сыра, или от совы. А потом студентам дали креативное задание, предполагающее полет фантазии и смелость нестандартного мышления. Из тех, кто делал задание с сыром — с ним справились все, из тех, кто делал задание с совой — только половина, да и то не очень. Выходит так, что когда наш мозг находится в стрессе наказания или опасности, он теряет способность к креативному мышлению. Даже если это просто нарисованная сова.

Итак, 9:30 утра, с трудом проснувшийся класс изучает деление дробей. Интересно оно примерно 0.5% ребенка из класса в 32 человека. Но учить надо, а то? А то накричат, поставят двойку, высмеют, поставят на вид. И так вся школа.

photo-1453342664588-b702c83fc822

Часто говорят, что, мол, дети учатся легко и быстро, и поэтому надо пока маленькие научить всему. Ну да,  пока они не выросли и не могут защититься от впихивания в себя невкусной скучищи — нужно успеть впихнуть. Логика в этом примерно такая же, что пока ребенок не научился отворачивать голову и выталкивать языком невкусное — надо побольше напихать. Мы же лучше знаем, что сейчас ему положено кабачковое пюре.

Часто говорят, что выполняя скучные задания из-под палки ребенок учится важному навыку, «что делать неприятное тоже прийдется». Как будто ребенок живет в мире розовых пони, и ему буквально с рождения не делают неприятно вне его желания. Как будто он встает в школу, чистит зубы, убирает игрушки, выключает мультфильмы, моет руки и закрывает книжку каждый раз только по своему желанию. Уже к школе ребенок имеет такое количество возможностей делать то, что ему совершенно не хочется, что не думаю, что этому навыку не хватает практики.

Часто говорят, «а как он мол будет жить, если будет заниматься только тем, что ему интересно?». Какая страшная судьба, заниматься тем, что интересно! Гораздо разумнее подготовить его к тому, что он будет усилием воли заниматься скучищей на ненавидимой работе. Чтобы он научился делать и не вякал. Не спрашивал, «а зачем?», «а какой смысл?». Наверное, именно такой судьбы для него ожидаем.

Вот это традиционное впихивание в ребенка серой переваренной капусты обязательных знаний, под названием школа — я совершенно уверена, что она скоро умрет. Это просто неизбежно, как неизбежно было отмирание в школе розг и зубрежки псалтыря. Оно совершенно чуждо и иррационально в современном мире, где точный год куликовской битвы доступен всегда по нажатию кнопки, где на решение любого уравнения можно найти подкаст и научиться самому, когда в этом возникнет потребность. Мне очень горько, что у меня лично не хватает ресурсов, смелости и возможностей организовать ребенку что-то отличное от школы. Что она так же вынуждена учить дробное деление в 9:30 утра в понедельник на черно белой бумажке. Но глядя на тенденцию домашнего обучения, я глубоко уверена, что развитие технологий и смена поколений начисто изменят то, как дети учатся. Что из сподвижников, пытающихся нащупать child-led образование пока в домашних условиях, вырастет новая система школ, иного формата, иной программы, иного подхода.

Сегодня с утра ко мне подошла дочь:

     — Мама, а можно я буду учиться играть на трубе?
    — А что со скрипкой и пианино? Ты хочешь бросить, что ли?
    — Нууу, да. Я хочу на трубе.
    Я прогнала ей классический монолог: «Если так все бросать, ты никогда не научишься ничему по-настоящему. Ты понимаешь, что если ты сейчас пойдешь учиться трубе, то все в классе трубы будут лучше тебя, и тебе прийдется учиться с 6-летками. А за это время все навыки на пианино ты растеряешь. Ты учишься всему по верхам и бросаешь, так ты никогда не научишься ничему серьезному». Ребенок ушел, потухший. Классика.
    Мне целый день было стыдно. Я думала обо всем об этом, о том, как дети учатся, переключаясь с одного на другое, снова возвращаясь и бросая, как они берут от знаний ровно столько, сколько им надо именно сейчас, и какая в этом процессе мудрость, эффективность, природный смысл. И насколько я все-таки на автопилоте моих установок. Вечером я вернулась с работы, зашла к ней и сказала:
    — Тесса, я хотела тебе что-то важное сказать. Я с утра на тебя нагавкала по поводу трубы, я была неправа. Просто мы так выросли, привыкли что ли, что надо доводить до конца, надо учиться ради того, чтобы получить профессиональный навык, а не потому, что интересно. Что учатся танцевать ради того, чтобы развить координацию и грацию, а не потому, что хочется танцевать. Что учатся рисовать, чтобы уметь рисовать, а не потому, что хочется рисовать. И я сказала тебе то, что сказала, на автомате. Если ты хочешь учиться трубе — учись. Я тебя поддержу.
    — Ничего, мам. Я понимаю. Вас так воспитывали.
    Ей только что исполнилось 8 лет.
     — А ты знаешь, мам, тебя сегодня не было вечером, и я вместо тебя читала Даниле книжку перед сном. Она немножко детская, но я читала с выражением.
    .Ей никто не говорил, что «надо» заботиться о брате. Что  «надо» сидеть ночами и самой учиться рисовать, как она сейчас учится. Как она раньше училась скрипке и пианино, сводя нас с ума бесконечным треньканием. Что «надо» прощать и понимать маму. Ее не накажут за отказ, и не дадут звездочку за достижение. Она открывает для себя кусочки мира, как пазл, и осваивает их в своем ритме. И видеть это — чудо.
    Я вижу школу будущего как источник знаний, а не их распределитель. Школу, где дети могут свободно выбирать, чем им заниматься, где, с кем и на каком уровне. Школу — как источник инструментов, а не заданные темы. Где ребенок, вдруг заинтересовавшийся динозаврами, сможет сбегать в мастерскую рисования и порисовать там динозавров, а потом сбегать в мастерскую искусств и вылепить там клык динозавра из глины или гипса или нарисовать в 3D в компьютере, и, вдруг увлекшись, изучить пару дизайн-программ, а потом устав, пойти попрыгать в спортзал, или завалиться с любимой книжкой в тихом углу в библиотеке, и подремать там, если хочется. Я вижу школу, которая позволяет развить разное мышления — логическое, образное, абстрактное, теоретическое — на абсолютно любых предметах — будь то пираты, видеоигры или труды Камю. Я не знаю, как это практически можно организовать, и возможно не совсем так, но я хочу верить, что того занудного, основанного на страхе, насильственного впихивания знаний не останется.
    И мне очень хочется прожить подольше, чтобы увидеть, как это будет, и чтобы увидеть, какой мир построят те, кто смел выбирать по сердцу с самого детства.

Клятва верности

Жизнь — длинная, длинная дорога.

Вот рождается малыш, и мама берет на руки и несет его, по извилистым тропинкам и светлым дорогам, и он глядит на мир из крепких, защищающих объятий, и не видит ни опасности, ни страха, ему спокойно и мама — волшебник, и он засыпает от легкого покачивания на пути, а мама идет и идет.

И вот он подрастает, и хочет идти сам, сначала неуклюже, крепко держась за руку, и мама ведет его по проверенным широким тротуарам, мимо зеленых скверов и песчаных площадок, и он крепко держит за руку, и идет в доверии этой руке, и мир огромен и чудесен. И он становится старше, отпускает руку и убегает, иногда падает, иногда по неопытности оступается, и мама подбегает, отряхивает одежду, целует коленку, клеит пластырь, и когда он устает — берет на руки и несет, и он обхватывает шею руками, и засыпает на руках, как раньше, доверяя, что с утра он снова проснется в своей кровати.

И он становится сильнее и вольнее, и иногда убегает вперед и оказывается у чужих неуютных заборов, иногда увлекается и уходит далеко от дома, но мама там, где-то бегает и зовет к ужину, ставит заплатки на джинсы и дает с собой попить и бутерброд, и вечером выслушивает про чужие неуютные заборы, гладит по волосам, и он идет все дальше и все смелее, потому что она ведь найдет, возьмет за руку, приведет домой.

И однажды так забегает к дальнему, чужому, колючему лесу, и вдруг решается и идет туда, и идет долго, и лес все темнее и все опаснее, но он уже не может вернуться, он решил для себя, что должен идти вперед, и он слышит, как мама ищет где-то далеко, за деревьями, выкликает, но вот он решает не отозваться и не вернуться, решает, что он сам, и упрямо идет вперед, иногда садится и плачет от страха, но он должен доказать, что не маленький, должен дойти, и он идет вперед и вперед.

Иногда она почти находит его, зовет встревоженно, требует, и если ей позволить — она ведь заберет обратно, а нельзя, надо дойти, ведь он уже взрослый и он может, и он уходит за мутную, полупрозрачную стеклянную стену, чтобы идти самому, и ей уже никак не схватить его за руку и не увести домой, она стучит в это стекло ладонями, прижимается лицом, пытаясь разглядеть, как он там, как он там, а он кричит — «отстань!», «уходи!», «я дойду!», «я сам!».

photo-1455368109333-ebc686ad6c58

И она не должна уйти. Там, в темном, чуждом, одиноком лесу, за твердой, непробиваемой стеной, вдоль которой он идет и идет вперед, он должен слышать ее шаги. Ее стук. Отдаленное, упорное «тук-тук-тук», которое говорит ему, что она по-прежнему там, она всегда там, вдоль его шага и его пути.

Он выйдет, обязательно выйдет, лес превратиться в тропу, а тропа — в просеку, а просека — в широкую, светлую дорогу, и вдоль всей дороги, за стеной, за каждым шагом все равно будет ее «тук-тук-тук» — «я здесь».

Однажды он подумает, что она там одна, стучит да стучит, подойдет к стене и ответит на стук, и от одного касания стена упадет по кирпичам, и там за стеной будет немолодая, беспокойная, усталая женщина, которая так же продиралась сквозь колючки и бурелом, одна, вопреки «уходи», вопреки его уверенности. Она знала, что он должен сам, но она не ушла. И он скажет, «да мам, ну что ты, я же говорил, что все будет нормально»,

И через много лет, когда он будет идти сам, уверенно и твердо,  однажды он поймет, что вдруг стало тихо. И дорога широкая и светлая, и он знает, куда идти, вокруг знакомо и безопасно — привычный район, удобный тротуар, на руках малыш, который с высоты всматривается в светлый, чудесный мир и засыпает на руках — но только нет чего-то.  Исчезло эхо, тот дальний, почти привычный стук за стеной. Нет ладоней, прижатых к стеклу, никто не зовет из глубины леса по имени, никто не ищет.

И тогда он поклянется тому маленькому, на руках, что пока хватит сил, пока хватит пульса и дыхания, он всегда будет рядом. За какую бы стену не ушел его ребенок, как бы ни кричал оттуда про то, что он сам — он всегда будет рядом. Будет идти, ползти, прорываться и всегда стучать, в самую толстую разделяющую их стену, всегда искать и звать в самом дремучем лесу, всегда будет ладонью, прижатой к мутному стеклу.

«Тук-тук-тук».

Я с тобой.

Прививочная тема

Я часто читаю выражение «ребенку надо прививать». Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, широкий кругозор и социально-приемлемые модели поведения.

Вообще термин «прививать» употребляют или в медицине, говоря о заселении организма легкой формой убивающих бактерий с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки чужого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот, ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова, и постараюсь определить иначе.

Так вот, про «привить любовь к чтению». Прежде всего сама идея прививания любви  абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, 2 часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность, и далее ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом, и иногда находят любовь. Поэтому широта картины мира, той самой «среды» так важна — но она важна не в качестве «насаждения», а в качестве свободного доступа, ящика из игрушек, в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе. Есть масса примеров, когда ребенку «прививали» любовь к музыке, и он ненавидит музыку, а есть — когда любит, а есть, когда не прививали — а он любит, или не прививали, и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не из прививания, а из чего-то совсем другого.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив, и я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без нашего активного вмешательства. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности — и не только потребности «стать образованным и всесторонне развитым человеком». Вообще-то такой потребности у него и нет, это потребность родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

pexels-photo-38471-large

Второй большой пласт прививок — это привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые скорее на автопилоте. Привычка чистить зубы, привычка вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании  я тут не вижу, как любой автоматизм привычка закладывается простым повторением действий, и достаточно просто делать это в семье, чтобы это стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие в уровень борьбы за права личности и награждает ее тем самым всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь — просто делать. 18 лет — более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третий большой пласт «прививок» — это личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, эмпатия. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он проявляет первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки эмпатии — когда плачет над грустным мультиком. Здесь вообще «прививать» и «насаждать» бесполезно, все — что нужно, это давать ему возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не населяя это поле виной и страхом, и самое главное — демонстрировать пример, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и эмпатией. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы «прививать» ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать и дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любиться, а не то, что по-нашему мнению он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу, скорости пути, и не путать привычки и чувства. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это «непричинение добра» зачастую сложнее и страшнее, особенно когда мы совершенно не доверяем, что без нашего активного вмешательства из него выйдет что-то стоящее. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

Функции организма

Каждый раз, вступая в диалог на тему «она же просто так капризничает», что «не просто так» и «не капризничает», приходится оттачивать аргументацию и яркость образа.

Вот как устроен мир и мы? Мы живем и каждый день мир на нас воздействует: в нас поступают еда, впечатления, химикаты и вещества, вирусы, мысли, звуки и прикосновения, на нас действует температура воздуха, влажность, давление, эмоции, уровень децибел и модные поветрия. И со всем этим мы как-то разбираемся.

Мы принимаем хорошее и используем это как энергию: тепло, еду, воду, приятные впечатления, поддержку, ласку, заботу, мысли, знания — это наше ПИТАНИЕ.

Мы отвергаем плохое и защищаемся от него: одеваемся, мажем защитным кремом, надеваем маски и перчатки, перестаем слушать глупости, закрываем фэйсбук, вставляем у уши наушники с функцией шумоподавления, переезжаем от вредного соседа, заклеиваем окна от сквозняков, выходим из неприятного разговора — это функция ЗАЩИТЫ.

Если плохое в нас все-таки попадает, мы от него избавляемся: выливаем с соплями вирусы, выкашливаем бактерии, выгоняем лимфой токсины и яды, выплакиваем обиды, стрессы и страхи ну и так далее — функция ВЫДЕЛЕНИЯ.

red-bear-child-childhood-large

Это здоровый человек. А нездоровый человек? Нездоровый человек хуже питается. У него язва, аллергия, больные зубы, плохое настроение,  он отказывается от поддержки и помощи и стесняется ласки.

Больной человек хуже защищается: он продолжает быть в разрушающих отношениях, поддается манипуляциям, верит 1-му каналу, вырезает аденоиды.

Больной человек не может справляться с эффективным выделением, он подавляет стресс, сдерживает тошноту, лечит кашель и проглатывает обиды, яды и токсины — физические, умственные, эмоциональные.

Дети не капризничают просто так. Здоровые дети выделяют из организма яды стрессов, страхов и обид. Вы знаете, что в состав слез горя и обиды входит адреналин? Что именно поэтому они становятся горьковато-солеными и жгут глаза до красноты, в отличии от слез смеха?

Стремиться запретить ребенку периодически сорваться и поплакать «на пустом месте», это все равно, как стремиться запретить понос, простите за сравнение. Вы бы предпочли, чтобы кишечная палочка красиво осталась внутри?

Малыш, ты сможешь!

Есть распространенное и повсеместно используемое выражение «проверять границы», оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное — для чего. «Он просто проверяет границы» — это такое избитое оправдание, что эти некие «границы», нужно провести чертой пожирнее, чтобы неповадно было. Какие, да и нужно ли — никто не спрашивает.

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса 3 лет. И даже не в период «ужасных двухлеток». А с самого первого дня. Что тут говорить — мы сами до сих пор проверяем границы: «А ну как на этот раз это Он? А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет? А смогу ли я? А прогнется ли этот мир под нас?” Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать — можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на стойкость на этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножках? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: «Малыш, ты сможешь!». И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку и размазывая кашу по щекам, и упрямым «Я сам!», стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились, и говорили на разлитый суп «Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем — но ты же сам, сам ешь!», И не показывали, как перемываем за него полы — мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал — что он сильный мальчик, и со всем справится.

Нет для ребенка сильнее послания, чем: «Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой».

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов, нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы, и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы — потребность покорять мир, и потребность быть принятым и любимым.

А потом вдруг вместо умилительного освоения самостоятельного питания или сидения на горшке, ему становится 3 года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

«Нет, я буду делать, как я хочу!» — говорит он в лицо. Или делает в лицо.

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и глупые бихевиористские страхи, ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

hope 086_pe

 

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот — кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением, и не давить силу, а продолжать давать направление.

Когда он «осваивал» конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему «покрутить» что-то другое, и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием его способности понять. И он понимал.

Может быть, вместо «Ах так, тогда …. (не получишь сладкого, лишен мультиков, не пойдешь на праздник, сиди в своей комнате, пока не подумаешь)», мы сможем в очередной раз остановится и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас, в том числе. И должен покорить, рано или поздно, и мы есть, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для запрета пробовать готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

Может быть, если бы мы сказали: «Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе это, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и так далее), но мне кажется, тебе пришла пора самой решать, сделать ли это» — ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые двигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви — незыблема.

 

Может быть, он проверяет не только: «А если я сделаю запретное, что случится?» — в своей силе исследования мира, но и: «А если я сделаю запретное, мама все еще со мной?». Она все еще та мама, которая говорила: «Я с тобой, малыш»? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать, в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. «Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить». Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились, и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.
Когда он кричит в лицо «Я тебя не люблю! Ты плохая!» Очень очень очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала, облитого горячей липкой кашей, или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет «Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно». И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет, без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.

На ночь, высокопарно.

Психологи говорят (хотя достоверных интервью-опросников новорожденных нет), что для новорожденного ребенка родитель = весь мир, практически божество, всесильное, и все принимающее, знающее все его чаяния и удовлетворяющее все его нужды. Ребенок же рождается животным, движимым программами и инстинктами, эгоистичный и занятый целиком и полностью удовлетворением собственных нужд и потребностей.

По сути идея бога — это противопоставление идее животного, это начало, не имеющее собственного эгоизма, целей и потребностей, кроме заботы, мудрости и принятия. Так как я атеистка, для меня идея бога — это просто аккумулированная Человечность, не зря именно про максимально альтруистичных, всепреемлющих и творящих безусловное добро людей говорят, что «он ближе к богу». Для меня такие люди, напротив — это гимн человечности.

Взросление — это долгий и постепенный путь потери внешнего божества и нахождения внутреннего (даже если человек в силу воспитания предпочитает называть это внутреннее — Иисусом). Это постепенное перерождение из животного — в Человека, обретение эмпатии, сознательности, ценностей, идей, ответственности,  способности заботиться, принимать, любить, поддерживать. Поэтому взросление неизбежно проходит путь разочарования в родителе, момент прозрения, когда ребенок понимает, что мама — не бог. В идеале это происходит очень постепенно, и ребенок не чувствует себя брошенным и одиноким, и не ищет себе новых богов, в идеале это не момент — а медленный и плавный процесс.

CLY0RHC9T1

Именно поэтому так важно понимание законов взросления ребенка. Человечность в нас рождается постепенно и не сразу, и, мне кажется, гармоничное взросление происходит тогда, когда родитель отдает роль «бога» по мере того, как ребенок способен ее проращивать в себе.

Когда годовалого ребенка обличают в эгоизме и манипуляциях, когда от трехлетнего ожидают способности сочувствовать, прощать, брать ответственность за свои действия, понимать маму, быть щедрым, выполнять обещания — мама по сути отказывается работать богом, отдавая эту роль ребенку сразу. Но «бог» внутри ребенка не родится еще несколько лет, ребенок просто сталкивается с тем, что он один, и некому довериться, и никто не поймет и не пожалеет. Если попытаться отдать «бога» слишком рано, ребенок не сможет его принять. Он просто вырастет без веры в маму, и как следствие, без веры в себя.

Моей старшей скоро будет 8 лет. Это был очень интересный год, я замечаю, как в ней родилась способность сочувствовать и желание заботиться, как она учится справляться с новыми чувствами сожаления и вины, как постепенно в ней пробуждается душа, как новый мир чужих чувств, боли, сопереживания иногда окатывает ее волной, как она учится выплывать и жить с этим, как там внутри, из животного инстинктивного детеныша рождается человек.

На днях она соврала в чем-то мелком, продуманно и легко, и если еще пару лет назад я по наитию улыбнулась бы, сейчас я чувствую, как приходит время уступить ей кусочек моего бога. Я поговорила позже, через пару дней, говорила искренне и нежно о том, как это больно, когда вот так, в глаза, ради мелкой мелочи она разменивает мое доверие — и я чувствовала, как ее окатывает жар, как бушует внутри смена новых для нее чувств, я не обвиняла, не стыдила, я просто рассказала о своих чувствах, об обиде, и сказала «я с тобой». Мы с ней оказались в одной из многих ситуаций, когда мама становится чуть менее безусловный принимающий бог, и становится чуть  более ранимый, живой человек, а она становится чуть менее бездумный, детский ребенок, и становится чуть  более мудрый, чувствующий человек. Я отдала ей кусочек ответственности, кусочек свободы осознанно менять мир.

Сейчас много споров в терминах о том, что «идти за ребенком», или «вести за собой», «делать счастливую маму» или «понимать ребенка».

Я не вижу необходимости противопоставлять или выбирать.

Рождение ребенка награждает нас таким боговым уровнем ответственности, что от нее часто хочется «чик-чик, я в домике, мне на маникюр». Но это огромный дар, который мы постепенно, по крошке и вовремя передаем ребенку, не раньше, и не позже, а когда он готов.

Ни бежать от роли «полубога», ни цепляться за нее я не хочу.

Я внимательно всматриваюсь в детей и делаю еще один шаг на долгой, долгой дороге:

я отдаю им уверенность во мне, чтобы они обрели уверенность в себе

я отдаю им веру в меня, чтобы они верили в себя

я отдаю влюбленность в меня, чтобы они научились любить

Просьба

Мы все испорчены броской фразой: «Никогда ничего не просите — сами предложат и сами все дадут». Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся, или требуем. Нина мне недавно отлично проявила это различие.

Если подумать, почему мы не любим просить? Потому что просьба оставляет нас открытыми к двум потенциальным вариантам:

— нам откажут.

— нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказа, мы из поколения, которое росло в заборах из «нет», на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого нет, и даже не уважительно аргументированного нет, а унизительного: «Нет, ты еще маленький», «Нет, потому что я так сказала», «Нет, что за глупости!», «Нет, ишь ты придумал» и так далее. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. «Нет» для нас почти равняется «нет, я не люблю тебя», «нет, ты меня раздражаешь», «нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный».

Мы не любим «нет», и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы научились не просить, как научились не просить ласки, нежности, понимания, помощи, поддержки, всегда того, что складывается в одно простое счастье.

Мы не верим, что можно сделать просто что-то для нас, просто так, без причин. Мы переделываем просьбы в поучительные объяснения с массой аргументов, как будто нам нельзя попросить просто так, без причин.

Но если прося, мы называем причины, мы несем другому определенное послание. «Помоги мне донести сумку, мне тяжело» — это уже не совсем просьба, а маленький легкий шантаж. Потому что чем больше аргументов есть на просьбу, тем меньше шансов сказать нет. «Нет» на «мне тяжело» означает «тебе не тяжело, ты несешь чушь, врешь и т.д.» или «мне плевать, что тебе тяжело». Мы сообщаем другому, что в случае, если он откажется, он — по сути — плохой человек. Который либо не верит, либо ему на тебя плевать. А никто таким чувствовать себя не хочет.

А второе послание это — «если мне не тяжело, мне не нужно помогать». Мне не нужно помогать просто так. Просто так, из любви и желания помочь. А именно это и есть та помощь, которая нам нужна.

Получается, что чтобы ее получить, мы должны просить просто так, не шантажируя. «помоги мне донести сумку». Точка.

И еще получается, что если мы просим так, мы даем человеку право сказать «нет». И готовы это «нет» принять, нравится нам или нет.

Вторая часть касается должествования, и также связана с обесцениванием. Если мы попросили и нам помогли, мы как-то внутренне «должны» теперь тоже помочь по просьбе. И это должествование обесценивает ту помощь, которую мы получим, потому что нам она дана уже не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. А неприятно быть в долгу.

И вот этот парадокс вдруг уравнивается, когда понимаешь, что можно услышать нет, и, значит, можно сказать нет. Этого долга нет. Мы имеем право сказать «нет», так же как принимаем «нет».

photo-1439920120577-eb3a83c16dd7

А еще просить не страшно, когда не боишься «быть в долгу». Прося, мы говорим «я прошу тебя просто так, я знаю, что твоя помощь будет чиста, и я готов тебе помочь в ответ, я не боюсь этой ответственности». Просьба просто так — это смелость.

Это нелегко. Я вот сейчас учусь просить. Просто так. Я аргументирую только на вопрос «почему». Вопрос не задан — вопроса нет — ответа или аргументации не требуется. Принимать «нет» я умею, это как-то было и раньше, мне здесь не сложно. Сегодня нет — завтра будет да, если мне не горит, то человек имеет право на свое желание, так же, как я на свое. И я говорю «нет».

Самое интересное, что дети гораздо лучше реагируют на простую просьбу, чем на поучительную.

— Надо собрать игрушки.

— Я не хочу.

— Иначе будет бардак.

— А я устала.

— Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

Мой ребенок пока такого не говорит, но я заранее слышу подростковое «тебе надо — ты и собирай».

Просьбы нет. Есть «надо», которое мало значит, не несет ни тепла, ни желания, ни моей просьбы. Нет моей готовности услышать, хочет она помочь или нет, и принять это. Нет моего обязательства быть благодарной. Нет моей готовности помочь в следующий раз. Быть в долгу, быть обязанной. Я ничего не готова ей дать, никак не готова открыться, я требую — пустыми, ничего не значащими словами и аргументами, нацеленными вселять чувство долга и вины.

Но! Я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства долга. Или вины. Я хочу то самое заветное любовное «просто так».

— Ребята, помогите собрать игрушки

— Я не хочу.

— Ладно, тогда я соберу сама, подождите меня.

Это говорится без упрека в голосе, просто факт, я согласна, что они не хотят, я принимаю это.

— Ребята, помогите собрать игрушки. — Помогают молча

— Спасибо, малыши мои.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в сожительстве со мной ребенок постепенно научился:

— Просить, не чувствуя себя униженным.

— Принимать отказ, не равняя его нелюбви или собственной никчемности.

— Уважать «нет» другого.

— Говорить «нет».

— Почувствовал и научился действовать согласно внутреннему позыву, а не под давлением шантажа, угроз, обвинений.

И все они касаются не только просьб. Как по мне, так это очень глобальные жизненные навыки, поважнее вежливости или умения читать к 3 годам.

Одна из моих любимых цитат:

«Если ребенок не может сказать маме «нет», то как он скажет «нет» наркотикам».

Нерастраченная энергия воли

Мой осененный всевозможными научными регалиями папа считает, что в ребенке воспитано все, и не врождено ничего, кроме простейших инстинктов, причем по сравнению с животными, их количество минимально. Наверное, он прав, тем более что у него наверняка полно научных доказательств, поэтому вопрос мой скорее риторический: интересно, а мы рождаемся с потребностью в правоте? А если она созревает, то в какой момент?

Впрочем, это не важно. Практически с того момента, как мы начинаем хорошо понимать ребенка (что в большинстве случаев, включая мой, к сожалению означает, что ребенок начинает говорить), его, уже, кажется бесит морализаторство, наставления, и уговоры. Какое-то время удается еще выезжать на «ты хочешь чистить зубы красной или синей щеткой?», но моя старшая года в три уже вполне освоила сказать: «Я никакой щеткой чистить зубы не хочу».

Я в последнее время испытываю нехватку словоформ. Все от того, что думающая мама пытается слышать себя со стороны, и у нее уже к девяти утра переполняется буфер от указаний «давай вставать, уже пора в садик, давай снимем пижамку, нет нельзя пойти в садик в пижамке, в пижамке мы спим, не крутись дай мне причесать тебя, нет нельзя ходить непричесанной тебе будут волосы в глаза лезть, надень носочки, нет мы не пойдет в этой юбке, надо умыться сначала, надо умыться, нет, надо умыться, мы умываемся, мы не ходим грязными…» и далее со всеми остановками, а ведь прошло всего десять минут с момента подъема.

Думающая мама ставит себя на место ребенка, и думает, что, сопровождай ее утро такой суфлер, он получил бы в глаз. Так что учитывая обстоятельства, у моей дочери в ее два и девять совершенно ангельское терпение.

А что делать? Как протащить ребенка через день, не застревая на каждой кочке? Умные книги для родителей говорят, что детям нужно это постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим, хотя у меня нет научных доказательств, но я ощущаю, как в ребенке копится «энергия нерастраченной воли» (с) мое.

Говоря философски, именно воля к жизни — основная наша движущая сила, воля, то есть потребность инициировать действие, совершать, решать — а не исполнять, отдаваться на волю, позволять.

2012-08-08 15.23.18

Если за ребенка чрезмерно решать, даже если он по привычке или доброму нраву принимает, у него копится энергия нерастраченной воли, это мое такое ненаучное предположение. И эта энергия найдет себе выход в других «решениях», где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, решении, правоте, тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь.

Как можно найти компромисс между волей ребенка, и потребностью ребенка в ощущении крепости и предсказуемости окружающего бытия (простите за слово, знаю, отдает учебником по философии, но мне кажется, ребенок ощущает все окружающее — родителей, маму, телевизор, погоду, время, людей, кошек и шум фена именно как единое текучее бытие, а не набор отдельных событий. Мне кажется, в его «сказке» это все такой матрицей течет). Я про это отдельно напишу.

Я вижу такие компромиссы:

— «готовить» ребенка к событию заранее в нейтральной форме («оо, смотри-ка, уже стемнело, скоро время купаться» вместо «малыш скоро пойдем в ванную». «ну мы и нагулялись сегодня, самое время для обеда» вместо «нам пора идти обедать». Как и в любом деле, чем лучше подготовка, тем легче жить. Если целый день проговаривать ход событий как данность, ребенок «естественнее» в них входит. Мы целый день рассказываем сказку про день. Жила была девочка и проснулась она, и оделась и умылась…

— дать ему возможность самому проговаривать — «нам скоро в кроватку ложиться, а что мы делаем перед сном?». Знаю по опыту переговоров, что задавать вопросы куда эффективней, чем давать ответы. Сказанное человеком становится его мыслью, волей, решением. Хотя предположу что у этого подхода очень короткий срок действия.

— дать ему возможность собственно проявлять волю, а заодно учиться управлять временем. «нам пора одеваться и ехать, когда будешь готова, подойди я надену тебе ботинки». (замечу, что в 90% случаев моя дочь, внешне полностью игнорирующая такого рода заходы, тем не менее действительно подходит сама через 5-10 минут).

— придумать игру «Тесса не хочет собираться в сад, а мама злится». Обыгрывая ситуацию, мы позволяем ребенку взглянуть на нее со стороны, то есть освободиться, проиграть и пойти дальше. Я комично изображаю рассерженную маму, Тесса с визгом от меня носится выкрикивая «никогда не пойду сегодня в садик!» И ржет аки коник. В процессе ржания часто удается ребенка скрутить и одеть.

— оставить в покое. Периодически я плюю и пусть ходит в пижаме, ест на полу в комнате, и натрескивается печенья перед ужином. В конце концов, себе же мы такое позволяем.

— «давай быстро-быстро». Фокусируюсь не на десятке скучных задач (одеться, умыться, почистить зубы, позавтракать, собраться, причесаться», а на том, что релевантно ребенку. «а хочешь в садик поедем на коляске быстро-быстро, бегом?» — «хочуууу!» — давай тогда быстро-быстро причешемся и побежим в садик».

Это касается не только совершения действий, но и простейшего выбора — куда ехать, что надеть, что есть, каким цветом закрашивать, какую книжку читать. И запретов тоже.
Подводя итог — найди ребенку максимальное количество возможностей для растрачивания энергии воли, избежишь многих битв. Найди возможность помочь ему увидеть предсказуемость мира на его языке (вместо языка понуканий, напоминаний и одергиваний), и день станет куда спокойнее и плавнее.

Мой личный феминизм

unnamed (1)

Я отношу себя к феминисткам. Тот факт, что термином заодно пользуются энное количество не очень далеких и очень обиженных женщин и мужчин для всякой междуусобной грязи, ничего не меняет. Меня лично, как человека выросшего в патриархальном обществе, сделавшего карьеру в этом самом обществе и в этом самом бизнесе, по прежнему волнуют вопросы равных возможностей и равного отношения. Я не считаю, что люди равны, но мне бы хотелось, чтобы в обществе работали механизмы поддержки и инклюзии во всех смыслах тех, кому сложнее. Тут сложный вопрос, возможно для отдельного поста, потому что теоретически как владелец бизнеса, заинтересованный в снижении затрат и максимальной эффективности вложений, мне бы нанимать одиноких, опытных и голодных. Но я глубоко уверена, и 18 лет карьеры мне это только подтверждают, что именно те, кому иначе сложнее пробиться, именно чуть менее «выгодные», «другие», «менее удобные» — дают в разы больше. Не всегда сразу ясно в чем, но лучшее в креативе у меня приходило от зашивающейся мамы 2 детей, а не от блестящей карьеристки, и гениальные схемы рождали странные одинокие нехаризматичные ребята, и бухгалтер-колясочница оказывалась вдруг не только супер профессионалом, а еще и становилась душой всей компании. Поэтому да, я за выравнивание возможностей разными формами и способами, и в этом вижу свою миссию = всегда помогать именно тем, кому чуть-чуть сложнее соревноваться на равных. Тех, кто выберет одинокого парня с хорошим резюме и так предостаточно.

Второе очень важное для меня, и почти философское дело: это по мере сил изменить фокус «гендерного противоречия». Я не хочу, чтобы женщина стояла перед выбором быть «мужик в юбке» или «женственное очарование». Я не хочу, чтобы такие качества, как воля, решительность, здравый смысл, сила, хваткость, амбициозность, упорство, властность, мужество — назывались «мужскими качествами у женщин». Это человеческие качества, которые могут быть, а могут и не быть у другого человека. Мы же не говорим «вошла женщина в традиционно мужских джинсах», верно? Так вот это не у женщины мужские качества, (и не у мужчины — женские), а у нас у всех разные человеческие качества, и какие-то чаще бывают у женщин, а какие-то у мужчин, вот и все. Важно, как именно мы говорим об этом.

И последнее. Что бы ни кричали про фактическое равенство возможностей, мы еще далеко. Моим детям 5 и 7 лет, они живут в семье, очень далекой от патриархальности в любом виде, в стране, крайне продвинутой в плане равных возможностей, и практически без влияния медиа. У них нет бабушек, соседок и тетушок, мультиков и реклам, которые бы им сказали что девочки — это второй сорт, и должны быть мягкими, любезными и покладистыми, а вот мальчики — это такие воины в доспехах. Девочки в нашей семье могут фронтом командовать. Так вот при всем при этом, я как-то спросила Данилыча — ты бы хотел быть девочкой? — Нееет!!, ответил Данилыч и засмеялся, глупость же спросила, какой дурак, мол, захочет быть девочкой. А потом спросила у Тессы, а ты хотела бы быт мальчиком — Да, сказала Тесса. Boys are cool, girls are not cool.

Вот пока это так, я отношу себя к феминисткам.