Старая запись: Я сказал, рассекая волну.

Когда ребенок обижен и плачет, весь такой разнесчастный, он обычно говорит что-то вроде “весь мир меня не любит”, “никто на свете меня не жалеет”. И мы обычно гладим его по голове и говорим “ну ты что, но мы же тебя любим, ну ты наш мальчик любимый”, и он потихоньку успокаивается. Это не он – глупый и преувеличивает. Это мы = его мир. Он как раз говорит то, что он чувствует – его не любит и не жалеет весь его мир. Как если бы от нас отвернулись разом ВСЕ друзья и близкие, люди на улице отводили бы глаза и проходили мимо, а соседи и знакомые кричали вслед “я тебе говорила!” – и мы бы метались по такому огромному, чужому, холодному миру, без дома и места, и нигде бы не было утешения. Нигде. Вот так он чувствует, когда мы кричим, а он плачет “весь мир меня не любит”. А мы говорим “не выдумывай”. Он не выдумывает.

Данилыч перед укладкой вопит и бегает, как павиан, и не слышит моих окриков и призывов. Останавливаю его, беру за плечи, смотрю в глаза и говорю самым серьезным и злым голосом: “Если ты сейчас же не пойдешь в комнату, я буду ругаться уже серьезно!”. Он 5 секунд внимательно изучает мое лицо, а потом говорит с улыбкой:

– Да не, не будешь.

Растут.

Что-то меня этот стих на английском пробрал до слез: сколько в нем всего сразу сказано. Вспомнила молодость, перевод конечно сырой совсем, но хоть как-то. Оригинал конечно потрясающ:
У. Стаффорд “С Китом, 7 лет, на пляже”
Мы полезли к вершине обрыва
Посмотреть на бешенство моря,
Море сегодня в ударе
И нам не стоит плошать.
Волны бросались на скалы
Пенными языками шторма.
Кит заглянул мне в глаза,
Моего ответа ища.
Стоя на этом обрыве,
Что я отвечу ребенку
Про эту яростное это море,
Про холодную, шквальную мглу?
«А ты долго продержишься, папа?
Сможешь выплыть в таком шторме?»
«Сколько бы ни было нужно»,
Я сказал, рассекая волну.

Я иногда наблюдаю за детским мельтешением, и поражаюсь, какое количество совершенно лишних движений, они делают. За то время, что я достала зубную щетку и выдавила на нее пасту, он три раза с воплями проскакал с одного коврика на другой, упал, заплакал, передумал, подскочил к зеркалу, схватил зубную щетку, уронил ее, скорчил рожу, поднял, заглянул в зеркало, слазил на подоконник, спрыгнул с подоконника, четыре раза вывернулся, и все это время я с терпением опытного бойца держала перед ним зубную щетку с пастой, и в нужный момент таки сунула в руку, чтобы запустить программу чистки зубов: в десятью вихляниями, тремя вопросами, дюжиной открывания и закрывания крана, воплей про горячую и холодную воду… и и так далее.

А потом я поняла, что мы – часовой механизм.

Они маленькие шестеренки, они вращаются с нечеловеческой скоростью, а я большая, опытная и мудрая, я кручусь медленно и спокойно.

И если я пытаюсь подстроиться под них, пытаясь ответить на одновременные четыре перекрикивающих друг друга вопроса, заплести косичку и починить лего одновременно с накладыванием супа – я выбиваюсь из своего ритма, выдыхаюсь, теряю себя.

Если я пытаюсь подстроить их – они тоскуют, скучают и ломаются.

Выход – найти ритм. Как в беге – 4 шага вдох, четыре шага выдох.

На каком-то интуитивном уровне словить их ритм, потом ощутить свой, и найти такой, в которых их маленькие зубчики как раз раз в четыре удара сердца соединяются с моими крепкими и медленными.

– Мама-смотри-мама-нет-иди сюда-Данила-не-переибивай-сама-не-лезь-мама-он-меня-достает-мама-смотри-мама-можно мне молока…

– Привет, дети.

– Мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама

– Ну пошли.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *