Программы

Для изобилия у нас нет программ. Нет алгоритмов для сытости. Сухой и жилистый от тягот наш предок впивался гниющими зубами в теплый клубень, закусывал луковицей, и шел горбатить с первыми петухами. Работали тяжко, чтобы есть, ели, чтобы жить. Изобилие еды случилось совсем недавно, и, судя по происходящему, для него у нас нет программ.

Идея «а что я хочу в жизни» тоже относительно нова. 
Сплином и поисками себя увлекалась избранная удачливая кучка наследников, в то время как большинство наших прародителей не имела возможности задуматься, а охота ли ему сбивать руки в пахоте или тачать сапоги в темной каморке. Работали, чтобы есть, ели, чтобы жить.

Вот теперь мы стоим перед разверзшимся новым горизонтом возможностей, желаний и вкусов, и чешем репу, что с этим со всем делать.

Как дети, упивающиеся свободой не мыть шею, топчем все, что включает себя слова «долг» или «надо». 
Как дети, ворвавшиеся на ярмарку с бесконечным количество жетонов, до тошноты уедаемся, упиваемся и укатываемся впечатлениями.

Одни пробуют обуздать обрушивуются на нас бесконечность доступностей по-старинке: контроль, слежка, рационы, завесы, замеры и контроль. Удивлена, что никто еще не сделал диету по талонам.

Другие ныряют с головой в бесконечные поиски и впечатления, выныривают в Азии, любят, молятся, едят.

Мы тревожимся за своих детей — а как они справятся с этой лавиной? Как будто между «запретный плод — сладок» и «гуляй, рванина» нет ни тонов, ни оттенков.

Постоянно, как биржи в период депрессии, осыпаются критерии всего. Куда бросаться? В холотропное дыхание, программирование, арт-терапию, спасение лесов Амазонки, стартапы, телесные практики? Кому верить — Тони Роббинсу или Далай Ламе? Спорт — это абьюз ребенка или здоровый дух? Мне на марафон похудания, психосоматики, сексуальности, сценарного дела, валяния из войлока или прокачки соц. сетей? На что ставить, в какую банку складывать и куда бежать?

Поделюсь своим, крайне простым и потому не монетизируемым алгоритмом поиска основ в этом мире:

1. Делай, что должно. 

2. Делай хо-ро-шо. 

2. Делай не то, что делают все.

3. Доверяй интуиции.

4. Когда она молчит, см. п. 1.

Я в Инстаграмм https://www.instagram.com/nechaeva.official/

Наркоз

Несбыточной мечтой моего невротически-счастливого состояния является наркоз. Два года назад у меня было подряд две операции под полным наркозом. Эмбриональный рай.

Лежишь, не очень ощущая себя, и на любую критическую язвь «а бизнес-то сам себя не построит», даже не успеваешь выставить аргументацию, потому что проваливаешься в полубытие. А потом принесут вкусно. И сделают чисто.

В приморском кэмпинге без вайфая и с мобильной связью на одну исчезающую на часы палочку я почти там же.

У меня с собой пятьсот миллиардов срочнейших заданий и восемсот миллиардов горящих дедлайнов и долгов, а я чувствую всю ту же блаженную безответственность. В волосах песок, в кровати дети, в небе луна и чайки глядят с крыш, свысока, как на челядь. 
Я уже критически ничего не успела, и даже до сих пор жива.

Мечта о наркозе в жизни гиперответственного маниака — это как мечта о ледяной купели в сауне, или о холодном пиве после соленой корюшки. Так что не надо тут запевать песнь «а вот не ешьте соленой корюшки, не захочется пить». 
Я буду есть соленую корюшку и мечтать о ледяном пиве. 
Wouldn’t have it any other way.

А все-таки все в конечном счете сводится к тому, верим ли мы в свободу выбора или нет.

Какое-то время назад по сети ходил пост о том, как достали достигаторы писать о своих достижениях. Что, мол, раз они в принципе поднимают попу с дивана, то это от того, что им повезло, и так сложилась жизнь, что ресурс у них есть. А кому-то нет, и ресурса у них нет. Они не могут «собраться, тряпкой», у нех этого выбора.

Или вот ситуация с домашним абьюзом. Сотни академических статей пишут о том, «почему она не уходит». Об изменениях психике, о стокгольмском синдроме. О том, что у человека нет ресурса самому уйти, пока его не вытащить. Что этого выбора у нее нет.

С другой стороны этой дискуссии находится закон, который по сути гласит, что не важно, что у тебя там с ресурсом, повезло ли тебе с крепкой психикой и хорошим стартом, ты взрослый человек и несешь за себя ответственность. Ибо у тебя всегда есть выбор.

И я прихожу к такому неутешительному выводу, что «свобода выбора» дается или отбирается вовсе не как-то последовательно, а в полном соответствии в фундаментальной ошибкой атрибуции.

Оная гласит: свои удачи мы объясняем своими личными качествами, свои неудачи — внешними обстоятельствами. Удачи других мы объясняем внешними обстоятельствами, их неудачи — их личными качествами. Иной ее вариант: «всего хорошего я добился сам, во всем плохом виноваты родители».

Так вот, обратите внимание, что те, кого мы записали в «свои» и «хорошие» — не имеют свободы выбора в неприятных обстоятельствах, и имеют ее в приятных. А те, кто «они», и «плохие» — наоборот.

Один и тот же человек может быть несчастной жертвой обстоятельств и онасамаэтовыбрала в зависимости от того, с какой стороны повестки кричат.

Какистократия

Какистократия

(от греч. kakistos, самый скверный, и kratos — сила). Господство низменных сил в стране.

Толпа всегда движется со скоростью самого медленного человека в ней, — подкинул мне назойливую мысль мой бывший начальник много лет назад.
То же справедливо не только для скорости движения.

Чем более массовой становится мысль, тем более она поверхностна и шаблонна. 

У нас с Данилычем был договор: «Тебе мама, запрещено говорить слово «это зависит», когда я что-то спрашиваю, а я тогда не буду говорить «подожди» на каждую твою просьбу». Продержались мы неделю.

Данилычу 8 лет, его бесит, что я не могу на большинство его вопросов ответить прямо. «Какое самое страшное преступление?», «Что сложнее, математика или химия?», «Кем лучше быть, мальчиком или девочкой?», «Что лучше, поздно ложиться или рано вставать?». Я не могу избежать «Это зависит». А его восьмилетнему мозгу требуется простота и однозначность.

Любая толпа движется со скоростью самого медленного в ней. Любая толпа упрощает знание до уровня самого неразвитого в ней. 

Чем более простому сознанию и грубым эмоциям ты готов аппелировать, тем шире охват толпы. 

Возьми любую тему, разложи ее на уровень трехлетки, подели на черно белое, приправь оценкой, и дай одним возможность ненавидеть, а вторым чувствовать превосходство, и вуаля.

Бедный копирайтер Петрановской вынужден с утра до вечера писать призывающие к разуму статьи, ибо даже ее работа немедленно порвана на военные стяги борителей за правильную привязанность. 

Мне невероятно сложно найти тему, где я бы могла искренне кого-то ненавидеть, рвать на себе рубашки, трусы и лифчики, и указывать перстом на копошашихся где-то неверных, чтобы мои последователи ордена высшего света и справедливости могли с наслаждением карающих апостолов насовать им херов в панамку. 

Мне 43, и «это зависит».

Дискриминация

Сексизм и дискриминация сейчас очень на слуху. Поздравители с 8 марта насильно вломились в кафе, закрытое на частное мероприятие феминистического клуба «только для женщин». На западе один из борцов за мужские права подал в суд на организаторов семинара «только для женщин» за то, что мужчин не пустили на порог. Школы только для мальчиков и только для девочек. «Дамы проходят бесплатно» в ночных клубах. «Каждой матери — бесплатное шампанское в честь для матери в наших магазинах». Многовековой частный мужской клуб. Как разделить? Что есть дискриминация, а что нет?

Во-первых, эти нормы меняются и дополняются.
Но на сегодняшний момент в законодательстве Великобритании они выглядят примерно так:

Дискриминацией является ограничение в доступа к благам, возможностям, товарам и услугам по принципу гендера.

Например:

— Если женщине для получения кредита требуется подпись мужа, а мужчине не требуется подпись жены.
— Более высокая цена на входной билет в ночной клуб для мужчин.
— Публикация вакансии с требованием (или намеком), что заполнить ее может только мужчина или только женщина, если выполнить работу может любой. 
— Требование работать только на полную ставку — дискриминирует женщин, так как статистически чаще они заботятся о детях и больных родственниках, и такое требование лишает их возможности подобных вакансий.
— Наем, увольнение, ограничение в росте, внутрекорпоративном образовании на основе гендера напрямую и не напрямую (см. пример «только для работников полного дня»).
— Отказ в предоставлении гибкого графика работы, если вы заботитесь о ребенке или инвалиде.
— Отказ в приеме в образовательное учреждение, если оно изначально не ограничивает по полу, на основе «уже слишком много девочек», «у нас квота».
— Скидки в магазине приоритетные для одного пола.
— Ограничения на доступ в рестораны и магазины, если они изначально не заявлены, как частный клуб.
— Запрет на доступ на конференции, семинары и другие события.
— Публикация рекламы и других материалов, рекламирующих дискриминирующие сервисы, или дискриминирующие по своей натуре. 
— Оказывать благотворительную помощь только людям одного пола, если благотворительный фонд не имеет в своем уставе изначального ограничения.

Дискриминацией не является:
— Наем на позицию человека определенного пола, если это объективно необходимо для данной позиции. Например, психолог для женщин, пострадавших от домашнего насилия (так как вомзожно, им будет легче общаться с женщиной), или что-то связанное с религиозными ограничениями. (например, медсестра для осмотра женщин мусульманок может быть женщиной).
— Образовательные учреждения, изначально созданные с записанным уставом, как однополые.
— Частные клубы и организации, изначально созданные и зарегистрированные, как однополые, и имеющие это в своем уставе.
— Спортивные или хобби клубы, изначально заявленные как однополые. (то есть можно создать «женский клуб йоги», но нельза не допускать мужчин на занятия йогой в общем спортивном клубе. 
— Благотворительные организации, изначально созданные для поддержки людей одного пола (например, фонд поддержки женщин пострадавших от насилия, имеет право помогать только женщинам. Фонд ветеранов войны не имеет право помогать только мужчинам).

Итого, феминистки, закрывшиеся на частное собрание своего частного клуба не нарушали прав мужчин, а нейтральная образовательная организация, решившая провести семинар «только для женщин», и запретившая туда доступ мужчинам — нарушала. Частный мужской клуб не нарушает права женщин, а тусовка в бане мужчин-руководителей одной компаниинарушает.

Как-то так.

Баланс

Мне когда-то оказалась очень близка цитата, автора утеряла за количеством книг: баланс — это не статика, а процесс. То есть ты всегда стремишься уравновесить отклонение системы, отклоняясь в противоположную сторону.

Для меня это образ, поясняющий огромное количество процессов. 

Я человек, у меня свои интересы, мне важна моя жизнь. Я борюсь за то, чтобы выгрызть право на свое у тех, кто хочет забрать ее для своего.

Я мать, у меня дети, мне важна их жизнь. Они борются за то, чтобы выгрызть меня у меня.

Моя чистая победа будет катастрофой, ибо я просто забью на детей и всех, кому должна. Их чистая победа будет катастрофой, ибо у меня не останется меня, я выгорю, растворюсь, и им это тоже не пойдет на пользу.

Мы ОБЯЗАНЫ оставаться в этом конфликте. 

Я феминистка, и защита прав и благополучия женщин от машины капитализма, социального давления и предрассудков — мой внутренний императив.

Я предприниматель, и защита прибыли, эффективности и жизни моего бизнеса — моя обязанность. 

Полная победа одной из сторон приведет к катастрофе — или угнетению работников, или банкротству, которое никак не поможет потерявшим работу работникам (и работницам).

Взаимное балансирование лейбористов и консерваторов, экономического и социального, личного и общественного, свобод и обязанностей, труда и отдыха, агрессии и уступчивости, инь и ян — есть само по себе здоровый процесс. А полная победа одной из сторон — нездоровый.

Мы неизбежно находим себя немного на одной стороне — в силу личного опыта, знаний, близости риторики. И мне кажется совершенно естественным — обнаружить себя активно тянущей одеяло на себя. 

Но еще более ценным и важным я считаю способность видеть, что процесс этого конфликта — есть основа здоровья, в самом широком смысле.

Что если все налягут на одну сторону — лодка перевернется.

Поэтому радикализм в моей картине мира — опаснее любого движения, которое к нему приходит. Какими бы высокими не были цели, к нему приведшие. 
И я всегда буду против радикализма, даже если он на моей стороне.

Какие они будут, те, кто знали о космосе все уже к десяти?

Мы ждем и ждем, когда подрастут, вот, смотри, четыре звезды и как ковшик — это Большая Медведица, а вот оттуда чуток — и полярная звезда. Сжимаем теплую ладошку в руке, чувствуем себя владычицами мира, и делимся им, щедро, благосклонно.

Вот смотри, если в соду капнуть уксус, как шипит, ого! Это потому что кислота и щелочь, ничего, вот еще подрасти и я тебе расскажу и про свободные электроны, и про натрий-углеводород, а знаешь, что вот снежинка — это кристалл, но как шипит, здорово, да?

А далеко через океан, там Америка, она бывает Южная и Северная, и раньше там жили индейцы, а потом приплыли европейцы, а вот тут видишь как закорючка — там Майами и Диснейлэнд, а вот тут Калифорнию, Голливуд, там все мультики делают.

Открываем, открываем, открываем им миры и космосы. 
А они осваивают быстро, ловко, с хрустом, как орешки за щеку, ловят на лету, снимают с языка, удивляют.

— Мама, а почему эта девочка так поступает? Почему она врет?
— Она не врет, малышка, она фантазирует. Ей очень-очень хочется, чтобы у нее был огромный богатый дом, сто машин, двадцать собак и бассейн и аттракционы. Возможно, ей нечасто можно порадоваться, и она придумывает, как будто у нее такой мир.

— А я на тебя очень злюсь!
— Это ничего, малышка, люди могут чувствовать несколько вещей одновременно. Это называется смешанные чувства. Ты можешь даже меня ненавидеть, но ты все равно одновременно меня любишь. Так у всех, с тобой все хорошо.

— А почему он разозлился, он же был сам во всем виноват?
— Это называется проекция, малышка. Ему просто очень тяжело знать, что он виноват, и его мозг защищается и переносит это чувство на тебя. Проецирует.
— Это потому что у нас есть зеркальные нейроны, малышка.
— Это потому что у тебя сложилась нейронная цепочка, и заякорилась на эту эмоцию, малышка. 
— Это называется горевание, малышка. 
— Это называется границы, малышка.

Я открываю им космос внутренний, с его марианскими впадинами и непокоримыми пиками, как умею. А они осваивают его, щелкая клавишами, как орешками, играючи.

Мы, в свои 20-30-40 узнавшие про депрессии, паттерны, триггеры, проекции, дофамин, зависимости, ПТСР, нейроны, нарциссов, травмы, привязанность, стадии горевания, психологические защиты, копинги, синдромы — открываем для себя свой внутренний мир, как дикие люди, впервые осознающие что гнев богов — всего лишь электрический разряд, а шайтан-машина — набор шестеренок.

Мы глядим этим новым знанием в прошлое, на свои большие и маленькие трагедии, и видим бьющиеся в путах эмоций неосознанные жизни. Мы больше не верим слезам Москвы, и бросаемся диагностировать Гогу и Женю Лукашина, низводить Ретта и насквозь видеть Достоевского.

И делимся, как Большой Медвидицей, как первым сматрфоном.
А они — digital natives, со поисковой строкой гугла во лбу.

— Мам, я бы хотела еще сходить к терапевту. Я боюсь отказать и обидеть, это наверное проявление тревоги и перфекционизма, мне нужны более крепкие границы. Я же все понимаю, а тело все равно чувствует страх. Я бы хотела поработать над этим.

Какие они будут, те, кто знали о космосе все уже к десяти?



photo Jordan Christian via Unsplash

Когда внезапно кончаются слова

Пытаешься ногой взвести, как побитый «Иж», грррн-грррн-гррррн, «а в ответ — тишина». Шаблонная, плоская тишина. В ней огни непременно проносятся, чернота непременно зияет, и молочный свет фонарей разгоняет причудливые тени. 

Когда выбежала на публику, гордая и голенькая, с флажком, оп-ля! А вокруг тысячи каменных лиц, покерных лиц, то ли расступятся улыбкой, то ли пожмут плечами и уйдут, то ли вообще сомнут плечом на бегу. 

И ты уже в голове, заранее, готовишь приличный некролог, ты уже объяснила маме, папе и всем, кто был настолько глуп, что тобой обманулся, что последним красивым жестом нужно признать свой полный провал. Эта обезумевшая от стыда и ужаса надвигающегося позора старая некрасивая женщина бьется, как спеленутая шизофреничка, в крепкие стены твоих висков, взгрызается в основание черепа, хочет на выход, хочет выть от страха, орать матерно на судьбу, за что ей, она во всем старалась, хочет спрятаться, и чтобы все наконец закончилось, и что она маленькая, и лучше бы не жить, проще бы не жить, проще бы.

Я откидываю волосы, чтобы ее там тряхануло внутри, и она замерла, и она замирает. Я расправляю плечи, я встряхиваю мышцы лица в спокойную, уверенную улыбку. Я пускаю по венам древнюю песнь стойкости, и она поет мне, что я выдержу. Что нужно просто прожить день. И подняться, если упал. Вот и все, вот и весь секрет. Вставай и проживи этот день.

Но пока я заставляю ее молчать, у меня кончаются слова. Исчезает волшебство, которое всегда со мной, поймать миг и обратить в диковинку. Не могу писать. Изо рта только жабы и змеи, кто-то там фшоке, кто-то нервно курит, что-то зашкаливает стремительным домкратом, и тени непременно причудливые. 
Стою, как расстрельный, и жду, что мимо. 

Больше моей веры в себя только мое неверие в себя.

Хранить память

У меня не было красивого сундучка, была просто банка из-под кофе, цилиндрическая, жестяная. Там были мои детские сокровища — меховая игрушечка, мелки, стеклянная пробка, ножичек. Я много раз пробовала потом, и не получалось — ни дневники, ни коробочки, все утекало сквозь пальцы. Не умею хранить, бросаю память корабликами в воду. Тессин профиль на подушке рано с утра, за минуту до того, как я прикоснусь к ее руке. Расслабленный, прекрасный настолько, что перехватывает дыхание, эти тени ресниц, нежный румянец, очерченные, бедовая линия пухлых губ, локоны стекают по высокой скуле. И вот я прикасаюсь к ней, и царственная красота дикой царевны в секунду ссыпается, как конфетти, открывается хитрый серый глаз, морщится упрямый нос, недовольное «ну мааам» превращает мою неземную ассоль в родного страшного человека. Как мне поймать это ежеутреннее превращение, как удержать его, в какой сундучок с богатствами спрятать? Мне все время не хватает красок, слов, умения. Вы когда-то рассматривали лицо кота вблизи? Совершенство его лица? Каждой шерстинки, как они обегают глаз, какие они маленькие и ровненькие, как лодочки, на носу, четкие линие, агатовую глубину черного глаза, маленькие точечки, где усы. Это удивление каждый день, что это существо, свободное, дикое, не страдающее ни рефлексией, ни обязательствами, вдруг видит меня, громадное голое нескладное чудище в его мире, подходит, и толкает лапой — эй ты! Как так, что оно видит, узнает — меня?! Считает своей, обтирает щекой: «моя штука». Для меня это так удивительно, это чудо доверия, признания меня — животным. Как мне донести это, сохранить… Вчера пришли японские ножи, дорогие, чертяки, прекрасные, как японские ножи. Разрезала пакет с соком, будто масло. В какой альбом мне приклееть это чувство в груди, когда в руке такое совершенство? Что рождается в моей душе от красоты ножа, почему оно рождается, а может, это не только у меня? А может, не только у меня запах старых книг, и чтобы непременно бумага чуть желтая и шрифт такой, с отбивками и ударениями, и переплет на нитках, не на склейке. И как мой сын говорит «мам, сделай еще, мне нравится чувство, когда смеешься». И я снова и снова делаю смешные глупые лица, чтобы он смеялся, чтобы у него в груди рассыпалось счастливым колокольчиком. А потом он смеется, но уже не так, и вот эта предательская грусть, что у меня кончились смешные лица, и его смех убежал струйкой, и мы оба с ним это знаем, но делаем вид, что не.

Жизнь так огромна и прекрасна. В каждой секунде пропадают миры.

Мне кажется, если я буду замечать и помнить, я их задержу, оживлю, как держу последними нитками сознания 2 летнюю девочку с льняными локонами босыми пятками по полу.

Мне кажется, если я запишу хоть чуток, я успею удержать, и тогда кто-то увидит, поймет, сохранит, тот, кто умеет хранить лучше, чем я. Но это только в моей голове. У них у всех свое. У вас у каждого свое.

Представляете, как огромен и прекрасен ваш мир? И как его никто никогда не успеет ни узнать, не сохранить. Это точки, штучки, мелочи, ахи, богатства.

Только в нас, безжалостно проносясь мимо.

Легко и твердо

Тут в разговоре с Anna Ivanova задумалась, «как же я пишу».
Ведь ответ «Как-как, никак, сажусь и пишу» не блистает инсайтами.

Тут дочка показывала рисунки, и я прямо ахнула, говорю ей — «смотри же, у тебя какая твердость в руке появилась! Вот совсем другие штрихи стали, уверенные. Ты теперь гонишься за тем, ЧТО нарисовать, а не КАК рисовать».

А что делает дочка? Она сидит и часами рисует. А другими часами рассматривает картинки. А потом в блокнотиках тренируется — две страницы волосы, еще страница — руки.

И тут я поняла, что мое это «как-как, да никак», это на самом деле та же твердость руки
Что я всю жизнь тренируюсь, оказывается. Я вспомнила, как будучи подростком, читала с блокнотом Тихий Дон, и выписывала, выписывала. Что я спотыкалась в слезы о последние слова «Трех Товарищей», и думала — КАК он это сделал?! Как сделал эту паузу? И потом так нежно, будто скрипичная нота затихающая, что я плачу. Раз за разом ловлю то, что цепляет, проговариваю, рассматриваю в лупу. Часто пишу в стиле, обезьянничаю. Слушаю музыку текста, проигрываю ее в голове.
Самое смешное, что я никогда не имела цели писательствовать. Никогда не тренировалась для. Просто делала это, не задумываясь, как диковинную шкатулку разобрать на золотистые колесики. Алхимия.

И вот я кажется впервые это поняла, не обесценила, оценила.
Я вдруг увидела, что я же как художник, только словами. Что я словами могу так, как другие музыкой, а другие красками, а другие в мраморе.

Я помню как-то в разговоре с другом пыталась объяснить, как понимать искусство. «Понимаешь,»- говорила я — «вот «Пшеничное поле с воронами» Ван Гога. Он же рисует не поле. Он рисует это смутное чувство, вот ты стоишь перед пшеничным полем, и на тебя шквально льется бесконечное золото, так льется, что дыхание перехватывает, не объять, и ты поднимаешь глаза, а там такая же синева, просто обрушивается, и ветер, свободный, теплый, ходит, гуляет. И тут глаз цепляется за ворон, и это их карканье, и черные тревожные силуэты, и вот уже будто небо не прозрачная бирюза, а чуждое, чернеющее, как холодная топь, и саранча воронья над гонимыми ветром соломенными волнами, выжженными, как клоки волос. Он ЭТО нарисовал. Его смысл. А не травка-небо-голубое. Понимаешь?».

И он понял.

И вот я так пишу. 
Легко и твердо.
Пишу свой смех, свою грусть, свой мир, свой смысл.