Потому что если не любил, значит и не жил, и не дышал, — скальпелем врезается в сердечную мышцу Высоцкий.

«Если мяса с ножа ты не ел ни куска, 
если, руки сложа, наблюдал свысока, 
и в борьбу не вступил с подлецом, с палачом, 
значит в жизни ты был не при чем, не при чем…»
поднимает наш дух на великое, опасное, неизведанное.

«Никогда ничему не поверите,
Прежде чем не сочтете, не смерите,
Никогда никуда не пойдете,
Коль на карте путей не найдете.

И вам чужд тот безумный охотник,
Что, взойдя на нагую скалу,
В пьяном счастье, в тоске безотчетной
Прямо в солнце пускает стрелу»
пишет Гумилев, и отзываемся мы на этот зов смелости.

На зов дороги, неизведанного, дальнего, будоражащего кровь, на зов исследователей, смельчаков, отчанных сорвиголов, на зов детей в нас.

Тех детей, которые любили первую девочку или мальчика так, что сердце заходилось, которые разбивали в первый раз окна и сердце, которые клялись друзьм в верности кровью, которые мечтали вырасти и купить своей маме тысячу стиральных машинок, чтобы эти теплые родные руки почаще касались макушки, детей, полных смелости, любви, честности, доверия.

Но ребенку не выжить во взрослом мире, ему нужен заботливый и поддерживающий взрослый. И наращивая кольца лет, мы наращиваем такого взрослого на себе, сохраняя ребенка в сердцевине. 
Или не сохраняя.

«Ты что, дурак?». «Ты что, подумать не мог?», «Ты что, как маленький!». «О чем ты думал», «вот раззява», «когда ты уже вырастешь!», «вот молодец, совсем как взрослый!», «фу, что ты как ребенок».

Но «ребенок» внутри нас — это тот источник смелости, любви, чистых, ярких чувств и идеалов, которые будут питать нас всю жизнь, и которые наш же здоровый взрослый может оберегать.

Требовать от ребенка не быть ребенком — это требование смерти. Эти люди — ходящие кладбища детей внутри. Их можно легко узнать по этой старой знакомой песне:

«о чем она думала, когда замуж выходила?»
«они что, не понимали, что такое дети? Вон на любую площадку сходите, и увидите!».
«зачем рожать, если не готова».
«ну и зачем уехала все бросила? А теперь с чем осталась?».
«зачем согласилась?».
«зачем не подумала?»
«чего сразу не посчитала, не заключила брачный договор, не эмигрировала, не спрятала все деньги, не проверила по всем базам, не сделала аборт и не родилась 40 летней с высшим образованием в правильной поддерживающей стране и семье? А?

Потому что любила. 
Потому что была 17 летним юным человеком, потому что поверила, потому что чувствовала, потому что не знала, как обернется, потому что была живой!

Не поэтому сейчас плохо. Не потому, что внутри остался еще живой ребенок, способный на веру, смелость, любовь. А потому что снаружи вместо поддерживающих взрослых, которые утрут слезы, посадят на колени, и скажут «ты ни в чем не виновата. Ты такая прекрасная и ты любила, надеялась, и ждала другого. А получилось так. Это очень-очень горько. Как жаль, что тогда ге было никого, кто бы мог помочь, подсказать. Но теперь у тебя есть я, взрослая я, которая тебя не даст в обиду» — осуждающие поджатые губы колокольчиком «shame! shame! shame!».

Здоровье общества не в мертвых детях, а в заботливых взрослых. 
Хотите менять мир?

Скажите доброе ребенку. В себе. В других.
Мы все ими были.

ГЛАВНЫЙ ВРАГ ЖЕНЩИН — ОТСУТСТВИЕ ВРЕМЕНИ ДЛЯ СЕБЯ

Если для успеха требуются длинные куски времени наедине с собой, то на такое богатство женщины никогда не могли рассчитывать. 

Несколько месяцев назад, когда я с трудом пыталась найти в своем диком графике время на свою книгу, коллега порекомендовал мне книгу о привычках и распорядке дня талантливых людей. Но вместо вдохновения, на которое я рассчитывала, меня в историях этих гениев – в основном мужчин – поразили не их привычки и распорядок дня, а привычки и распорядок дня женщин в их жизни.

Их жены оберегали их покой, их служанки и экономки готовили им завтрак или кофе в удобное им время, их няни и гувернантки занимали их детей. Марта Фрейд не только раскладывала для Зигмунда приготовленную одежду каждое утро, она даже выдавливала пасту ему на зубную щетку. Селеста, служанка Марселя Пруста, не только приносила ему каждый день кофе, круассаны, газеты и письма на серебряном подносе, но готова была часами его слушать, если ему хотелось поговорить. Некоторые женщины были упомянуты только за то, что они выносили: например, жена Карла Маркса, не упомянутая даже по имени в книге, жила в полной нищете с тремя детьми, выжившими из шести, пока он писал свои труды в Британском Музее. 

Композитор Густав Малер женился на подающей надежды талантливом молодом композиторе Альме, после чего запретил ей сочинять музыку под предлогом того, что в семье может быть только один композитор. Вместо этого ее задачей стало поддержание полной тишины в доме. После утреннего плавания, он подзывал Альму свистком, и она должна была сопровождать его на длинных молчаливых прогулках, в процессе которых он в голове сочинял музыку. Она часами сидела на бревнышке или на траве, не беспокоя его. «Во мне разгорается такая мучительная борьба», — писала она в своем дневнике, — «и униженное мечтание о том, что будет человек, который подумает ОБО МНЕ, который поможет и МНЕ найти себя в жизни! Я низведена до прислуги!»

В отличие от мужчин, которые жили так, будто право на личное время им даровано от рождения, распорядок дня, и возможности того небольшого количества женщин – художников, которые упоминаются в книге, были ограничены их обязанностями по уходу за домом и детьми. Жорж Санд работала по ночам, привычка, обретенная ею еще в детстве, когда ребенком она была вынуждена заботиться о больной бабушке. Время на книги Франсин Проуз было ограничено школьным автобусом. Алис Монро писала «урывками» между заботой о детях и уборкой. А Майя Ангелоу работала только тогда, когда сбегала из дома, и запиралась в соседнем отеле, где она могла без прерываний думать, работать и писать. 

Даже Энтони Троллоп, ставший известным тем, что писал 2000 слов до 8 утра каждое утро, научился этому у матери, которая начала писать на заказ в 53 года, чтобы поддержать больного мужа и 6 детей. Она вставала в 4 утра и заканчивала работать как раз ко времени, когда нужно было подавать семье завтрак. 

Я думаю о всех тех книгах, картинах, симфониях, научных открытиях, философских трактатах, которые я изучала в школе. Почти всегда авторами были мужчины. Дирижер Зубин Мета как-то сказал: «не думаю, что женщинам стоит играть в оркестре», как будто бы у них не было ни характера, ни таланта. (слепые прослушивания положили конец этой идее). Я думаю об интервью Патти Скэльфе, в котором она рассказала, насколько сложно было для нее сочинять музыку для ее сольного альбома, потому что дети постоянно ей мешали и требовали внимания так, как они никогда не мешали их отцу, Брюсу Спрингстину. И меня поражает вот что: дело не в том, что у женщин не было способностей, чтобы внести свой вклад в мир искусства. 
У них не было времени. 

Личное время у женщин постоянно разрывали и прерывали всю их жизнь, ритм их дня подчинялся Сизифому домашнему труду, воспитанию детей и уходу за родственниками – то, что поддерживает семью и общество. И если для создания чего-то серьезного требуется длинные, непрерываемые отрезки времени для концентрации, времени, в котором ты сама можешь выбирать, как им распоряжаться, времени, которым ты управляешь – на такой дорогой подарок женщины не могли рассчитывать никогда, по крайней мере не получив упрек в невероятном эгоизме. 

Даже сегодня, когда такое огромное количество женщин работает и зарабатывает, женщины по-прежнему тратят как минимум в два раза, а иногда намного больше мужчин, на работу по дому и уход за детьми. Одно из исследований 32 семей в Лос-Анджелесе показало, что непрерываемое личное время для большинства матерей в среднем не превышало 10 минут за отрезок. В другом исследовании дневных ритмов женщин в науке, социолог Джойя Мисра и ее коллеги обнаружили, что рабочий день женщины-профессора намного превышали рабочий день их коллег, если включать туда неоплачиваемый труд дома. При этом мужчины и женщины проводили на оплаченной работе одинаковое количество времени, но время женщин и на работе было постоянно прерываемо, разбито, фрагментировано с непропорциональным объемом дополнительного организационного и обслуживающего труда, помощи коллегам, менторства, обучения, поддержки новичков и так далее. Мужчины проводили длинные, непрерываемые отрезки времени, имея возможность думать, заниматься исследованиями, писать, создавать и публиковаться – продвигая собственное имя, собственные идеи в мир. 

Торстен Веблен в своей книге «Теория Праздного Класса» пишет, что всю историю людьми, имеющими возможность выбирать и контролировать свое время, были высокостатусные мужчины. Буквально на второй странице он исключает женщин, указывая что они, вместе со слугами и рабами, всегда были ответственны за тяжелую работу, которая позволяла высокостатусным мужчинам иметь время «подумать свои великие мысли». Феминистические исследователи указывали, что у женщин было свое, невидимое, праздное время – приятное, но продуктивное, и общественно допустимое, как, например, кружки шитья, совместная заготовка консервов, книжные клубы. Но чистое праздное время, время, которое можно потратить просто на себя – это во всех смыслах бесстрашный вызов подпольного сопротивления. Возможно, доступный только, как пошутил один из исследователей, если вы, как писательница, композитор и философ Хильдегард фон Бинген, стали монахиней. 

Феминистические исследования так же обнаружили, что многие женщины не чувствуют, что они заслужили время для себя, в отличие от мужчин. Им кажется, что это право нужно каким-то образом заработать. И единственный способ это сделать – это дойти до конца бесконечного списка дел: «ежедневные заботы», — как пишет в своей новой книге Мелинда Гейтс«убийцы мечты всей жизни». В самом деле, я пыталась найти время, чтобы сесть и написать эссе около четырех месяцев. И каждый раз, когда я за него садилась, я получала паникующий звонок или письмо от мужа, сына, дочери, от моей мамы, которая путалась в документах после недавнего вдовства, от кредитной компании, от механика с какой-то срочной поломкой, или что-то еще, что требовало немедленного внимания, дабы предотвратить очередную катастрофу. 

Я помню, как интервьюировала психолога Михали Чиксентмихали, прославившегося вводом в науку термина «поток», пикового переживания, в котором человек настолько погружен в значимое и увлекательное дело, что время, по сути, исчезает. Именно нахождение в потоке считается необходимым для того, чтобы художник или писатель создал что-то ценное. Я спросила его, была ли в его исследованиях возможность увидеть, имеют ли женщины шанс быть в состоянии потока столько же, сколько мужчины. Он задумался на минуту, а потом рассказал мне историю женщины, которая потеряла счет времени, пока гладила рубашки мужа. 
Поэтесса Элеанор Росс Тэйлор жила всю свою жизнь в тени мужа, писателя и обладателя Пулитцеровской премии, профессора Питера Тэйлора. «Многие годы я говорила своим стихам «уходите, у меня сейчас нет на вас времени», — рассказала она в интервью в 1997 году. «Но во многом это была лень. Если очень хочется писать, ты пишешь. Но в доме у меня всегда было чисто, и полы натерты воском». 

Я испытываю чувство невероятной потери великих, ненаписанных стихов, которые были менее важны, чем натертые полы. И долгое время я думала, что ожидания, что полы важнее, и другие важнее, и что именно она должна их натирать -–эти ожидания и держали эти ненаписанные стихи внутри нее, как пружину, сдавленными, как пишет Майя Ангелоу, так сильно, что это вызывает физическую боль. Но возможно дело не только в ожиданиях, а в том, что женщины чувствуют, будто они не заслуживают времени для себя, или столько времени для себя, чтобы оно было длинным и его не прерывали. Возможно, мы ставим свои нерассказанные истории в конец очереди, потому что чувствуем, что они не стоят того, чтобы их слушали. 

Писатель В.С Найпол считал, что ни одна женщина-писатель не сравнится с ним, что женская проза «слишком сентиментальна», женский взгляд на мир «слишком узок», потому что, ну вы же понимаете, переживание жизни – оно же по умолчанию мужской опыт. И я думаю: а если бы женщина написала подробный роман в шести томах о своей жизни, получила бы она такое же внимание и международное признание, как норвежские писатель Карл Уве Кнаусгаард, автор романа «Моя Борьба»?

Вирджиния Вульф как-то написала фантастическое сочинение, воображая, что было бы с Шекспиром, если бы он был рожден женщиной, или если бы у него была такая же талантливая сестра (подумайте о юном даровании Наннерль Моцарт, чьи ранние сочинения ее брат Вольфганг называл «прекрасными», но которые были потеряны, или остались похоронены внутри нее, так и не написанные, когда она исчезла в обязательный нежеланный брак)

Мисс Шекспир, пишет Вульф, не имела бы времени и возможности развить свой гений – ее бы не пустили в школу, оставили бы работать на кухне, выдали бы замуж подростком, и избивали бы, если бы она сопротивлялась. В истории Вульф сестра Шекспира, несмотря на свои дарования, сошла с ума, запершись в заброшенном доме в лесу, с клеймом ведьмы. 

Но это не конец истории. Вульф вообразила, что в далеком будущем будет рождена женщина гений. Ее способность раскрыться в своем таланте, ее чувство, что ее голос, идеи, видения стоили того, чтобы их выразить – будут зависеть от того, что за мир мы создадим. «Она придет, если мы создадим ей такой мир», писала Вульф.

Я не смею утверждать, что в чем-то гениальна. Но иногда мне снится, что сижу в темной комнате за столом, а напротив меня сидит другая версия меня, свободная, никуда не торопящаяся, и пьет чай. «Жаль, что ты так редко заходишь в гости», — говорит мне она. И тогда я думаю, может быть эта полуночная боль, оседающая страхом в районе солнечного сплетения, живет там не только потому, что у меня так мало непрерываемого времени, но и потому что я боюсь, что скрытое во мне – не стоит того, чтобы быть рассказанным. Возможно, я не хочу встречаться именно с этим осознанием в темной комнате, которая мне так часто снится.

И я думаю: а что если бы мы постарались и создали мир, в котором сестры Шекспира и Моцарта, или любые другие женщина, могли бы расцвести. Что было бы, если бы мы решили, что женщины заслуживают иметь время удалиться в свою темную комнату, и остаться там за столом столько, сколько им хочется? Что, если бы мы чаще встречались с собой, пили бы с собой чай, слушали бы свои скрытые истории, наблюдая, как они расправляются, как пружина, и зная, что они ценны, потому что они – настоящие? Мне бы хотелось посмотреть, что случится потом.

Автор: Brigid Schulte (Бриджит Шульте)

Перевод: Ольга Нечаева

Бесстрашие

Вы такая смелая! — иногда читаю я в комментариях. В этот момент я обычно еще раз перечитываю написанное в посте, и долго хмурю нещипанные брови, пытаясь понять, где смелость.

Это все пузырь. Я живу в искусственном пузыре, не получая и десятой доли радиации русскоязычного пространства осуждения всех всеми, защищенная европейским спокойствием и зелеными просторами из окна — но говорю по-русски, мимикрируя.

Это не я смелая, в моем мире просто это можно. Можно спокойно говорить о чувствах, обсуждать проигрыши и потери, жаловаться на жизнь, менять отношения, сожалеть о сделанном, и все это вслух, и как-то естественно. И дети мои растут в этом мире, и они совсем другие. 

Но я еще кожей помню тот, другой мир. 
«Что у тебя на лице?», спрашивал, вглядываясь, папа, в подростковые прыщики, и я краснела, белела, проваливалась от стыда и чувства уродства сквозь пол.
«А почему у тебя красные точки на лбу?» — спрашивает Данилыч у сестры. И я замираю, вместо нее, переживая снова. 
«Ты вообще хоть что-то читал про пубертат?» — насмешливо парирует она, явно никуда не проваливаясь. 

Это про нормализацию. Брать и говорить о том, о чем не принято говорить.

— А где тут папа? — спрашивает Данилыч, рассматривая фото.
— Тут его нет, мы тогда с папой развелись.
— Как это?
— Ну мы не смогли жить вместе и расстались.
— А почему я этого не помню?
— Потому что ты был маленький, и мы старались вас не вовлекать.
— То есть ты женилась два раза?
— Ну я вообще-то три. У меня до папы был другой муж.
— А у тебя там были дети?
— Нет, не было.
— А почему вы расстались?
Не сложилось, иногда люди не сходятся характерами. 

Я помню, как лет в 18 нашла фотографии и узнала, что у мамы был первый муж. Как я была потрясена. Не потому, что это было что-то плохое, а потому, что было что-то скрытое. 

Говоря, мы вытаскиваем скрытое и лишаем его темных сил стыда и таинственности. 

Мы говорим с детьми (мы, взрослые, зачастую преодолевая собственные скрепы стыда), спокойно про секс, пенисы, вагины, месячные, разводы, болезни, смерть, зависть, выкидыши, изнасилования, гомосексуальность, горе, психические заболевания, убийства, проституцию, травмы, усталость, аборты, провалы, ошибки, стыд.

Мы говорим, нормализуя разговор и открытость, нормализуя право обсуждать, а не стыдиться, думать, а не стыдиться, осмыслять, а не стыдиться, просить помощи, а не стыдиться. 

Это не про смелость для меня, это про сознательное противодействие культуре стыда и умолчания.

Надо объяснять

Наши долгие разговоря перед сном.
— Мам, я не хочу, чтобы ты уходила.
— Давай я с тобой посижу, или даже просто полежу, пока ты заснешь?
— Ты же устала.
— Ну вот я полежу и отдохну.
— Я почему-то всегда хочу быть с тобой сейчас.
— Ну и хорошо.
— Но почему так? Мне же положено сепарироваться?
— Я тебе расскажу, как это устроено, если будет скучно, ты просто скажи, я остановлюсь, ладно?
— Да.
— Я не знаю, почему так устроила природа, но в жизни ребенка есть несколько важных стадий, когда происходят большие изменения, он вырастает, и отделяется. И когда так случается, он обычно начинает очень нуждаться в родителе.
— Но это же противоречие?
— И да, и нет. Есть такое выражение, шаг вперед, два назад. Вот и здесь так. Когда тебе был годик, и ты научилась ходить, ты около полугода просилась на ручки, чтобы я постоянно тебя носила. И люди говорили: «Зачем вы ее берете на руки?«, «Она должна ходить сама, она умеет«, а я просто брала и носила тебя, сколько нужно, носила и носила, потому что раз ребенку что-то необходимо, то нужно ему дать. Поэтому не бойся, я буду сидеть с тобой, лежать с тобой и быть с тобой столько, сколько тебе нужно. 
— А кроме года, ты сказала еще стадии?
— Еще в три и в семь лет, а потом вот сейчас, в пубертат. Все это тоже взросление, дети становятся очень сложными. Когда родился Данила, ты меня постоянно просила сидеть с тобой, пока ты не заснешь. Он был маленьким, засыпал раньше, и я приходила к тебе, вот так же ложилась рядом на пол, и лежала с тобой. А потом тебе больше это было не нужно, прошло. 
— Но почему так?
— В твоем теле что-то меняется, в твоей голове, ты меняешься, вырастаешь, и боишься этого, подсознательно. Вот ты сейчас превращаешься из ребенка во взрослую.

Жизнь неизбежна, и тебе придется сепарироваться, и ты будешь делать это, отвергая меня, споря со мной, отталкивая меня, и выбирая свой путь. Это необходимый путь, чтобы ты могла найти свое самостояние, но в процессе тебе придется оттолкнуть меня.

Я это знаю и не боюсь, понимая, как это важно. Но для тебя это подсознательно страшно, ты не хочешь туда идти, хочешь оставить все как было, остаться маленькой девочкой.
— То есть страх сепарации — это нормально?
— Конечно, все через него проходят. Это, circle of life.
— А почему он возникает?
— Есть такое научная концепция, теория привязанности. Привязанность — это что есть между близкими и родными. Вот у уток привязанность простая — кого увидел, тот и мама, и потом он за мамой везде следует. Но люди — сложные существа, и их привязанность сложнее, и она разная. Страх сепарации показывает, что нам есть что терять, что у нас есть эта привязанность. Что у тебя есть я, а у меня есть ты, и мы друг для друга самые близкие, родные и дорогие люди. И нам страшно отделяться. Но секрет в том, что она нас вернет друг другу, даже если тебе будет хотеться во всем меня отвергать, ты потом вернешься. Потому что наши сердца связаны, как на резиночке, и это очень здорово и важно знать, что ты никогда в этом мире не одна.

Второй день сплю рядом с ее кроватью на полу. 
В ее 11, так же, как в ее 2.

Бодипозитив

С бодипозитивом естественным образом у меня не очень. Тут прописывала стилисту требования к одежде, это ж со стороны просто психоз: ноги надо закрывать, потому что они теперь толстые, страшные и в венах, так же закрывать бедра и попу, талия тоже никуда не годится, плечи широкие, из-за этого смотрюсь гренадером, руки толстые, запястья недостаточно узкие, ладони слишком широкие, грудь давно не та, и из всего тела только шея еще годится.

При этом умом понимаешь, что все это совершенно ужасный, бесполезный, злонамеренный и злокачественный внутренний критик, начитавшийся всякой дряни и насмотревшийся фотошопа, и хотя бы это понимание позволяет ему не верить. 
Но заткнуть его не получается.

Но все, для чего я недостаточно добра к себе, я готова делать из любви к детям.

И когда ко мне приходит вот этот мальчик, и говорит, что у него жир и ему надо похудеть — тут во мне просыпается герой-защитник-всех-жертв-секты-свидетелей-имт, вынимает из ножен сверкающее лезвие бодипозитива и заявляет — «не пройдете!».

И тогда я рассказываю мальчику, вот смотри, у меня не тонкие ноги, но они сильные и выносливые, и я могу тебя в 40 кг таскать на спине, и не ломаться, а на мягком животе, вот положи голову, смотри как уютно тебе прилечь, и шкаф мы с тобой можем сдвинуть, потому что у мамы сильные руки, и боксу я тебя могу научить, потому что с такими плечами смотри какой у меня хук, и когда лежишь с компом, он так удобно упирается в живот и не съезжает, и только покажи мне, кто смеет науськивать этого мальчика против себя, кто смеет науськивать эту девочку против себя, и я дам ему в челюсть, нет малыш, смотри, локоть должен вверх, а потом вниз рубящим, воооо!

И этой девочке на какое-то время тоже становится немного легче.

Мой Лондон

— О, дорогая Ольга, — останавливает меня почти на выходе Лили, если вас не затруднит, вы не поможете мне полить цветы?

Мне кажется именем Лили должны звать тоненькую девочку в фиалковом платье, а не бабульку в завитых букольках и в очках, с первого этажа. Пару раз в неделю я помогаю ей поливать цветы вокруг всего здания. Она это делает на добровольных началах.

— О, дорогая, вы такая милая, очень не хочу вас вводить в неудобство. Вы представляете, мы уже потеряли несколько посаженных цветов! 
— Да, я видела на грядке прогалины, они засохли?
— Нет, что вы, дорогая, вы представляете, один был раздавлен, и на нем был след! Я думаю, может быть стоит поставить какое-то объявление, чтобы люди были внимательней?
— Вы думаете, это дети бегали?
— Нет, что вы. Дети в нашем доме все очень воспитанные. А вот во втором подъезде живет пара художников, god bless. Они наверное очень много работают, потому что я слышу, как они поздно ложатся, и наверное с утра усталые и не замечают. 
— Я тоже послежу, чтобы мои дети были аккуратнее, когда ходят.
— Что вы, что вы! У вас прекрасные, очень воспитанные дети, вам стоит гордиться собой. Моя старшая, Абигэйл, давно взрослый человек, она хирург в Лондоне. Она всегда была такая усердная, спокойная девочка. А за ней пришел Эндрю, и мы были просто поражены! Он был настолько неуправляемый, буйный, я бы даже сказала дикий! Мы очень переживали за него, я даже боялась, что он может с таким нравом оказаться в тюрьме! Мы попробовали отдать его в частную школу, хотя вы же знаете, дорогая, что это очень дорого, но там его взяли в команду рэгби, и это очень, очень помогло. А сейчас он заканчивает магистратуру, которую ему оплатила его юридическая фирма. С детьми никогда не знаешь, какой он придет тебе, но они вырастают в хороших людей, если окружены любовью.

Я часто задумываюсь об этой доброжелательной деликатности, которую встречаю здесь в окружающих людях. Как она говорит о соседях, даже если они ей явно не нравятся, как она говорит о детях, вот это «он пришел к нам» не от просветленной девушки в бохо, а от бабушки под 80, что она молча поливает цветы для всего дома и называет меня my dear Olga.

«Люди вырастают в хороших людей, когда они окружены любовью». (с) Лондон.

Я в инстаграмм https://www.instagram.com/nechaeva.official/

В магазине клонов я бы оставила последние штаны

Сначала бы прикупила себе клона модели «личный помощник президента». Который все все помнит и предусмотрителен, как английское законодательство по health & safety. Бегает с миллионом ежедневников и с утра до вечера и занят тем, что следит за продуктами в холодильнике, планирует ланч-меню детям на неделю, помнит и вовремя оформляет счета, страховки, почту, химчистку, библиотеку, открытки, подарки, туалетную бумагу, лекарства, еду для кота и поддерживает стратегический запас Негроамаро, на самом деле читает родительский чат и даже отвечает там по делу, и по ночам делает поделки из говна и палок. 

Вторым бы я купила клона «любимая женушка». Пусть сидит в пеньюаре по вечерам, слушает, кивает головой, издает глубокомысленные возгласы, гладит рубашки (господи, о чем я, мой муж не носит рубашки), ну что-то еще, в общем, гладит, эпилирует, выщипывает, подкрашивает, накладывает, полирует, подпиливает, намазывает, завивает, массирует, чмокает на прощанье и сует записочки в карман. А когда мужа нет — стоит в йоге или планке, для укрепления жопия.

Третьим по цене двух я купила бы клон «юный маркетолог», с опцией считывания данных прямо из моей префронтальной коры. Пусть реагирует на огонь в глазах. Я только задумалась о вечном, а он тут хвать, быстренько все на видео снял, иллюстратора нанял картинок наделал, запилил сторис, ютьюб, подкаст и инста, все тут же транскрибировал, снабдил хэштэгами, зафигачил в линкедин и твиттер, и сам себя лайкнул и написал ста инфлюэнсерам по письму, взял у них у всех по интервью, все это снова куда-то там себе засунул, и дизайнеру заплатил

На уборку и готовку можно старые модели, со скидкой, я не привередлива. 

Клона «персонального шоппера» можно в аренду раза два в год, или поделить с кем. Пусть следит за модными тенденциями, ищет там что-то где-то, и чтобы с утра в шкафу всегда было, что надеть, и не расплакаться. 

Клон няни нужен такой, молчаливый. Пусть возит, кормит, поднимает с пола, играет в футбол и напоминает писком про чистку зубов и несделанные уроки, не вступая в переговоры. 

Пытались впарить клона-спортсмена, но я подумала — ему-то зачем бегать, аки ишак, если мне это не надо? Ну и не стала брать. 

А что делала бы я?

Я бы управляла бизнесом, болтала с детьми, и писала в фейсбучек. 
А по выходным иногда бы пекла. 

Я в инстаграм https://www.instagram.com/nechaeva.official

Высоко-чувствительные дети

Оригинальная статья:
https://www.facebook.com/vika.lagodinsky/posts/10213704009063719

Вика Лагодинская

В воспитании высоко-чувствительных детей (HSC) меня больше всего интересуют три связанные друг с другом темы: дисциплина, соблюдение границ и наказания. Или, как сделать так, чтобы ваш ребенок вас слушался.

Лет десять тому назад мы в первый раз решили наказать свою среднюю дочь. Не помню, что уже в свои три года она натворила, но, согласно написанному в умных книжках, мы посадили ее на диван на две рекомендованные минуты. Ребенку было велено сидеть и не слезать. Следом мы объяснили ей, в чем она провинилась.

Реакция на такие легкие санкции поразила нас настолько, что наказание перестало существовать в нашей семье, как класс. Сложилось впечатление, что ребенок просто рассыпался на куски. В тот момент мы не поняли, что именно случилось.

Если быть откровенными, то проблем послушания у чувствительных детей практически не существуют. В любой новой ситуации они внимательно следят за правилами поведения, и их основное желание (и главный страх) не нарушить эти самые правила. Этими детьми руководит желание угодить всем: родителям, учителям, воспитателям. Но возникает вопрос, почему же они тогда иногда себя плохо ведут?

По моему мнению, причин плохого поведения высоко-чувствительных детей может быть несколько.

Наиболее часто встречающаяся проблема это сенсорный перегруз.

Слишком много шума, слишком яркий свет, слишком много общения. В момент, когда перегруз случился, дети чаще всего уже не могут управлять своими эмоциями. На самом деле, это сложно даже высоко-чувствительному взрослому, что уже говорить о детях.

В таком случае поможет только downtime. Причем, этот downtime (не путать с timeout) не является наказанием и не предполагает отделения ребенка от вас. Downtime это время проведенное в спокойной обстановке: в тихой и, если необходимо, затемненной комнате, где, желательно, чтобы кроме ребенка и вас никого не находилось.

Некоторые дети захотят сидеть с вами в обнимку, некоторых перегружают даже объятия и надо просто сидеть с ними рядом. Однако, не стоит оставлять ребенка одного, если он сам этого не хочет. Совершенно необходимо, чтобы downtime стал положительным опытом для ребенка.

Физический дискомфорт.

Нужно помнить, что для высокочувствительных детей мелкий физический дискомфорт может быть серьезной проблемой. Бирка на одежде, в которой он должен ходить весь день, спадающие колготки, легкая боль в животе или приближающееся чувство голода. Решить такую проблему просто: выяснить и разрешить. Срезать бирку, накормить, переодеть.

Эмоциональный дискомфорт.

В течении дня случилось происшествие, которое неприятно потрясло ребенка. Вы еще не знаете, что произошло, но спрашивать прямо помогает не всегда. Иногда ребенку нужно время, чтобы успокоиться, и только после этого он сможет рассказать, что случилось. Очень помогает, если родители знают потенциальные триггеры и пытаются “прощупать” в этом направлении. Но в любом случае, мой опыт говорит, что если ребенок не боится рассказывать родителям про свои беды, вы в какой-то момент узнаете причину расстройства.

Больше причин плохого поведения чувствительных детей я, пожалуй, не видела. Если посмотреть на плохое поведения с высоты понимания происходящего, то станет очевидно, что наказание тут совершенно неадекватно. Более того, наказание еще и подрывает веру ребенка в значимого для него взрослого и уменьшает шансы того, что ребенок будет рассказывать вам, что его мучает. Вместо наказания значимый взрослый должен прийти и помочь решить проблему, если ребенок еще не достиг той степени развития, которая позволит ему решить ее самостоятельно.

Спокойно и уверенно решая проблему ребенка, вы учите его, как реагировать. Первый раз, когда ребенок случайно разольет молоко, он будет ужасно страдать. Если вы спокойно подойдете и поможете это молоко вытереть, то вы заметите, что в следующий раз ваш ребенок сделает это сам (хотя второй раз в ту же ситуацию он вряд ли попадет). Вместо жуткой истерики на тему пролитого молока вы увидите, что ребенок, сохраняя абсолютное спокойствие, возьмет салфетку и сам все вытрет.

Еще раз повторюсь, эти дети очень хотят сделать все правильно. И сильно волнуются, что могут ошибиться. Также, в случае ошибки, они продумывают очень много путей, чтобы ошибка больше не повторилась. Поэтому их реакция на вашу критику может звучать для вас не вполне адекватно. Никаким своим критическим замечанием вы не сможете постичь ту глубину сожаления и продумывания последствий своей ошибки, которую ваш ребенок уже постиг. Поэтому стоит его просто поддержать.

Мне кажется, что волнения по поводу нарушения правил и последующих наказаний являются одной из главных проблем чувствительных детей в школах. Они и так достаточно быстро перегружаются от шума и количества общения, а тут еще есть угроза наказания, причем совершенно четко определенная сводом правил. Они прилагают очень много усилий, чтобы эти самые наказания избежать, но заканчивается это тем, что в школе они себя ведут идеально, а дома рассыпаются от напряжения.

Для нашей средней дочери было очень важно понять, что мы совершенно не расстраиваемся из-за школьных наказаний, которые она кстати получает исключительно редко. Это дало ей возможность меньше бояться школьных неприятностей.

Совершенно непередаваемое ощущение свободы проступает, когда не судят. Я вот вчера с другом была на рок-концерте, на открытом воздухе. На сцене шарашат музыканты, разогревая публику периодическим матом. Возле сцены танцуют те, кому это заходит. Чуть подальше сидят на разложенных одеялах просто_люди, от 5 до 80.

Бабульки тянут джин с тоником и спокойно наблюдают за угаром со сцены с раскладных кресел.

Рядом на одеяле целуются взасос влюбленные подростки, в девушке килограмм сто и много татуировок.

Рядом с нами сидит семья в три поколения, дети постарше брызгаются водой, две тонконогие изящные девочки лет по семь вполне профессионально гоняют футбол в отсветах прожекторов.

Рядом в обнимку сидит гейпара, в коляске с ними ребенок лет трех, в наушниках от шума, дремлет, обнимая плюшевую панду.

Веселый папаша без майки катает на плечах двенадцатилетнюю дочь в самой гуще толпы, ее льняные волосы светятся синим и красным в прожекторах.

Женщина лет шестидесяти, в джинсовых шортах и со стаканом пива в руке, танцует сама с собой голыми ногами на траве.

Резвая детвора снует между пикниками, катают колесо в лучах луны.

Две девочки лет по пять засунули головы под краны с питьевой водой и хохоча, пытаются обрызгать друг друга, размахивая головами, как заядлые рокеры.

Рядом из соседнего крана хипстеры наливают воду с собой в эко-бутылки, а брутальные татуированные парубки, по виду строители, чинно ждут их в очереди.

И все они просто живут. Без оглядки.

Свой-чужой

Когда я говорю «ахиллесова пята», мозг мой услужливо подсовывает загорелого Брэда Питта в сандалиях, и от этого мужественно и не так уязвимо.

Чем мягче, деликатнее и ранимее мы внутри, тем большими защитами вынуждены обрастать с самого детства. Мои — отточены, гибки и сияют на солнце. Меня сложно пробить: я спокойно отлупаю трамвайное хамство, легко справляюсь с отказами и отвержением, пожимаю плечами на манипуляции, у меня в кармашке всегда ледяная вежливость или теплый обезоруживающий раппорт, смотря по ситуации. Я терпелива к незрелости, простительна к эмоциональности, четка с границами и жестка с агрессорами. Иными словами, я чувствую себя вполне уверенным и непобедимым воином most of the time.

А потом замечаешь, что прихрамываешь. И замечаешь, будто яд в кровь пошел, будто пробили. 
И замечаешь: брешь.

Меня очень пробивают ситуации, когда человек, которого ты считал «своим» — не обязательно близким, или во всем согласным, но «своим», как будто вы в одном тайном круге доверия, где можешь быть самим собой, так вот, когда именно такой человек почему-то выходит из круга, и говорит с тобой так, будто и своим-то ты ему никогда и не был.

Вот Маринка — своя. «Оль, ты сейчас вот это сказала, я теперь себя чувствую, как говно» — это разговор «своего». «Ну прости, дорогая, — , брошусь я, — «ты же знаешь что я этого не имела в виду, ты же знаешь, о чем я». «Да знаю, знаю» — и мы никогда не выходим из круга, потому что там можно сказать все, и как есть, а на случай плохой связи у нас есть специальные очки. Там прямо на линзах написано: «ну это ж Олька», «ну это ж Маринка». И смотришь сквозь них, и видишь человечность.

И вот, если Маринка вместо этого закрылась, отчитала бы меня за неточность выражений, выговорила бы за глупый комментарий, огрызнулась бы, высмеяла бы — мне бы было очень больно. Как будто «своих» никогда и не было, а была лишь моя щенячья иллюзия близости, за которую так стыдно. Не за отлуп и не за удар, а за это детское наивное ожидание, что я-то для нее «ну это ж Олька», а оказывается — нет

Почему-то ужасно стыдно обманываться, что ты — «свой». Больнее, чем быть не своим.