Дорогу осилит идущий

Посмею утвердить — здоровая самооценка — это результат не нахваливания или критики, а результат развития эмоционального интеллекта. Эмоциональный интеллект — это развитое понимание эмоций и мотивов и способность ими управлять. Причем способность управлять рождается из понимания, а никак не вместо.

Дикие древние люди не могли объяснить природу происходящего, и придумывали богов и демонов всех сортов. Злые боги карали, и их боялись, и приносили им жертвы. Добрые боги помогали и ограждали, и их задабривали и призывали на свою сторону. Как только человечество раскусило, что молния, холера, пожар или падеж скота имеют совершенно естественные причины из области физики и медицины, а не из области порчи, оговора, гнева богов и прочей ереси, оно ушло от сжиганий грешниц и заклинаний к профилактике и пассивной безопасности.

Но наука психология совсем молодая, и знания о природе эмоций не так распространены, и поэтому в области чувств мы до сих пор немножко в каменном веке.

Для того, чтобы генерализовать чувство раздражения на ребенка до «зачем вы вообще завели детей, если они вас так бесят» — нужно мистическое сознание того же рода, как генерализовать град в проклятье богов.

Для того, чтобы генерализовать чувство тщетности от сорвавшихся планов в диагноз «стремление женщины к недостижимым результатам, опасное для окружающих» — нужно то же мистическое сознание, которое в травме ребенка видит родовое проклятье.

Для того, чтобы выдавать заклинания «просто полюбите», «просто простите», «просто примите» нужно то же мистическое сознание, которое заставляет бегать с бубном по полю и выкрикивать «пролейся, дождь!».

Мы все крайне сложноустроенные существа, с переплетением физиологии, мышления, эмоций, обстоятельств, памяти, верований, убеждений, ценностей. Мы можем испытывать что угодно и причин на это может быть тысяча. Только терапевт, детально знающий мою предысторию, семью и обстоятельства, ведущий меня много лет, может выдвигать какой-то диагноз и предполагать причины, да и они могут быть ошибочны. Именно поэтому в психологии отсутствуют двойные слепые плацебо контролируемые исследования — потому что нет двоих одинаковых людей с одинаковым набором обстоятельств.

Сегодня я могу быть усталая, и все будет меня раздражать. Но мне не приходит в голову делать вывод, что я живу неправильной жизнью, просто сегодня я так чувствую. Я могу на одно и то же испытать вспышку гнева и вспышку умиления, и это не значит, что я постоянно испытываю гнев или умиление. Я могу любить и ненавидеть одного и того же человека пару раз в течение дня, и я не генерализую это до любви или ненависти. У меня здоровая самооценка. Я знаю, что во мне могут быть любые чувства, и это не говорит ни о чем, кроме того, что я живая.

Быть живой — это к чему-то стремиться, называй мы это «целями», «желаниями» или как угодно. К чему бы мы ни стремились, у нас никогда не будет все складываться идеально. А это значит, что на любом пути и при любом выборе мы будем регулярно испытывать всю палитру чувств — от отчаяния до надежды, от непонятости до единения, от самого высокого до самого низкого. И это нормально.

Нормально мечтать стать балериной, стирать ноги в кровь, плакать от безысходности, снова подниматься. Это не говорит ни о мазохизме, ни о перфекционизме, ни о детскости, ни о зрелости. Нормально бросить и не дойти, и оправдать себя. Нормально не бросить и дойти, и оправдать себя. Нормально защищаться от диагнозов и доброхотов, нормально отвергать помощь, и нормально ее принимать. Нормально любить детей и сожалеть о другой жизни, и уставать, и все равно возвращаться, и винить себя, и страдать от чувства вины, и искать выход, и находить его, и не находить его. Нормально хотеть быть правой, и нормально признавать свои ошибки, и нормально не признавать своих ошибок. Как писала Барбара Шер «У нас в жизни есть только одна работа — это прожить нашу жизнь». Не мы себе выбрали, какой сложилась наша жизнь к тому возрасту, в котором мы можем на нее влиять. С каким бы багажом мы ни пришли в нее, нам его нести, и кому-то будет тяжело, а кому-то легко, и все, что мы чувствуем на пути — и есть единственная его реальность.

И что либо изменить, как либо себе помочь, что либо понять, принять, простить и полюбить можно только после того, как получится увидеть нормальность всех чувств. Или нормальность того, что не получается.

«Всё есть яд и всё есть лекарство. Только доза делает лекарство ядом и яд лекарством». (Парацельс).

И вот тут очень очень важно вспомнить те штуки, которые мы называем глубинными ценностями. Чего мы хотим от этой нашей единственной жизни? Куда дойти?

Найти и заниматься любимым делом. Иметь тепло и доверие в семье. Иметь близкого человека и жить с ним в любви. Оставить после себя что-то ценное. Добиться чего-то особенного. Они, как маяк, ведут нас, а уж путь такой, какой есть.

%d0%bc%d0%b0%d1%8f%d0%ba

«Почему вы все время ноете? У других рюкзаки такие же, а у некоторых потяжелее. Может, у вас психосоматика? Непроработанные отношения с мамой? Нечеткая самоидентификация? Вам надо научиться брать ответственность. Почему вы пытаетесь за все брать ответственность? Вам надо научиться себя контролировать. Почему вы все пытаетесь контролировать? Почему вы хромаете? У вас кроссовки устаревшей модели. Кто в таких ходит? Зачем вы присели отдохнуть, вы же настаивали на походе! Зачем вы встали, вы же только что говорили, что устали? Кому вы что хотите доказать? Зачем вы мне дерзите? Я же желаю вам добра. А еще называете себя мудрым человеком. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком подавляете эмоции. Вы же хромаете и ноете! Зачем вы вообще пошли? Без ноги?»

Будьте любым. Нойте. Не нойте. Бойтесь. Не бойтесь. Геройствуйте. Плачьте. Пойте песни. Только вам одному известно, чего вам стоит ваш путь. Только вам одному видно, как крепнут мышцы, как исчезает дрожь в руках. Или не исчезает.

К черту кликуш с бубнами по обочинам, всегда лучше знающих, что вы за человек, кто вас проклял, и что вам нужно для счастья. Чтобы дойти до своего маяка, не нужна правильная модель кроссовок.

Чтобы дойти до маяка, нужно идти. Остальному научит дорога.

 

Учителя

Есть фразы, которые остаются с нами на всю жизнь. Они бывают ужасны, и как раскаленное клеймо прижигают рост. Они бывают прекрасны, как отмычка, случайно оказавшаяся в кармане, снова и снова открывающая нам двери. Сегодня я о вторых.

Мне 5-10-15 лет. Восхищенный папин взгляд и фраза «Ну Олька, боец». Можно поспорить, является ли бойцовость положительным качеством, для меня однозначно — да. Бесконечная подпитка силой и упорством. Я боец. Я из тех, кто не сдается. Я из тех, кто будет ползти по лесу с переломанными ногами, и доползет. Меня ничем не взять. Я last man standing. Всегда и до конца.

Мне 7 лет, тонкий мостик через ручей, три дощечки, страшно. «Не надо бояться, надо опасаться», снова папа. На всю жизнь алгоритм работы со страхами. Не уходить в панику, а оценить опасность, быть осторожной, предусмотрительной, внимательной — и идти через три шаткие дощечки.

9-10 лет, школа, опять папа «если ты можешь сделать лучше, зачем делать хуже?». Это не ушло в разрушающий перфекционизм, а ушло в привычку спрашивать себя — а я ведь могу? Ведь могу лучше? И ответ всегда — да. И навсегда ощущение бесконечности возможностей и силы. Наполняющее, ведущее. Я могу.

17 лет, Дима, большая, долгая, первая серьезная любовь. «Если смерть подошла к тебе слишком близко, сделай шаг вперед, возможно, она отступит». Когда совсем трудно — иди на боль. Иди в конфликт, в опасность, не убегай, встречай в лицо. До сих пор моя модель. Идти на боль в родах, идти под удар в боксе, идти с поднятой головой через стремную компанию вечером — делать этот шаг в лицо судьбе «вот я, и мне нечего терять — а ты, смерть, боль, потеря, опасность — на что способна?». И она всегда отступает.

vxfl71hfags-nordwood-themes

23 года, встреча выпускников нашего литературного лицея. Стесняясь, выговариваю на общем фоне «а я директор». Татьяна Борисовна, любимый учитель «ты всегда была амбициозная девочка». Правда? А я думала я всегда была не самая талантливая закомплексованная невротичка с потребностью в признании. И какое-то освобождение — я же амбициозная! Я имею право рваться наверх и гордиться этим. Я имею право признать себя такой.

26 лет, мой босс Хью. «Ты умная и талантливая, быстро учишься и прекрасно все делаешь. Но если ты хочешь наверх, тебе нужно научиться делать ошибки и наживать врагов». Опять отмычка. Пошла после этого и поругалась с неприятным вышестоящим. И выиграла. Дала себе право ошибаться и быть нелицеприятной. Отстаивать свое. И продолжаю.

32 года, первый ребенок, книга Элфи Коэна «Безусловные родители». «Вопрос не в том, что наказания или поощрения не работают, а в том,  для чего они работают?». Вопрос на сто миллионов. Каждый постулат воспитания, построения бизнеса, снабженный эпитетом «это работает» я пропускаю через вопрос «для чего?». Что именно это помогает достичь. То ли это, что я хочу? Это алгоритм постоянной сверки со своими глубинными целями и ценностями. Алгоритм критичного мышления, переосмысления. Бесценный для меня.

35 лет, Тессе три года. Она скандалит из-за «ерунды», я обьясняю, что это ерунда. Всем очень плохо и безысходно. Пока она не выдает «мама, ты должна была меня просто пожалеть». С этой фразы моего трехлетнего ребенка начался мой путь в эмпатию и чувства. Как отрезвляющая пощечина, напомнившая, что именно чувств ждут наши близкие. Что именно моя бережность, тепло, со-чувствие нужно им наперед мудрости и опыта. Чтобы я была душой и сердцем с ними там, где они. И я снова и снова вспоминаю эти слова и открываю им душу, и плачу с ними заодно, и обнимаю их, когда они неправы.

36 лет, распутье, карьера поперек горла. Кофе с девушкой Сарой, ушедшей из компании, чтобы открыть собственное дело. Ее рассказ о том, как важно нарабатывать связи. Мой огромный блок — все эти тусовки и знакомства — не мое. Не люблю, не умею, не хочу, ненавижу.  «Просто пригласи кого-то на кофе». Именно тогда легло. Пошла и пригласила первого человека на кофе, и нервничая коленями рассказала, что хочу бизнес в недвижимости, но не знаю, как. И он ничем конкретным не помог. Но появилась отмычка — когда я не знаю, куда дальше, я вылезаю из ракушки и приглашаю кого-то на кофе.

30 лет, Саша, муж. Неуверенно и смущенно «солнышка, может быть мы поженимся?». Держат эти слова меня навсегда на плаву, через все. Ведь для него я на все времена, сквозь клыки, бойцовость, упорство и колючки — «солнышка». Я — и «солнышка»!  Это невероятно совсем, и иногда почти дико.  Но как маячок, в моей военизированной реальности, дальний маячок, чтобы не потеряться. Где-то я «солнышка», и меня там ждут.

Я собираю эти фразы, как драгоценные камни, и подкладываю в кармашки детям.

Пусть они

Видно, сейчас такой период, что я это замечаю. Когда открывается окно обучения, мы восприимчивы и видим все, что туда попадает. Наверное, у меня очередное открытое окно чувств.

Мне всегда была близка идея «жизни, как она есть». Не некой воображаемой правильной жизни, а вот той, что случается с нами каждую секунду.

Мы прекрасно знаем, как надо жить. Надо ложиться рано и рано вставать, есть здоровую еду, давать себе отдыхать, не проецировать, не злиться на дураков и не обижаться на агрессоров, умно работать с эмоциями, искать и просить помощи, не оправдываться, знать свои границы, причем знать их правильно. Если слишком защищаешься, то у тебя болит (хахаха), если не защищаешься, то не знаешь (хахаха), а если защищаешься умеренно, то явно врешь себе или там, или тут (и тоже хахаха).

Признаю, я могу написать тонну правильного о том, как правильно быть. В жизни, с ребенком, карьерой, эмиграцией, дружбой, отношениями, браком, разводом, конфликтами, границами, проживанием горя, эмпатией, бизнесом и кучей еще всего. Более того, я знаю о важности уязвимости, и вполне могу написать, как это больно, сложно, и не всегда получается. И я знаю, что это следующая стадия «правильности», уязвимость, и с чем ее едят.  Тут как уровни в игре.

Уровень первый, неосознанный «а я ору на детей, и чотакова».

Уровень второй, неофит в белом пальто «орать на детей ужасно, все они ужасные мамаши».

Уровень третий, я не в белом пальто, я живая и уязвимая, все заметили? «все иногда орут на детей, и я иногда бывает, но я осознаю, что это неправильно, но прощаю себе».

Почему они не ищут помощи психолога? Почему позволяют себе распускаться? Я не в белом пальто, я их понимаю, и желаю им добра, просто им нужна профессиональная помощь. Они должны захотеть измениться.

Теоретически все правильно. Нельзя помочь тому, кто не хочет измениться, не видит проблем. Нужно ли его обвинить и осудить? Чтобы он почувствовал, что неправ, что он малочислен и ничтожен в своих идиотских неконтролируемых чувствах. Может быть это сподвигнет его? Нужно ли его поддержать, понять и пожалеть? Наполнить пониманием и теплом, и тогда у него возьмутся силы измениться?

dbjr10fetee-aimee-vogelsang

А хрен его знает.

Может, у меня нет сегодня понимания и тепла. Может, они не могут не кричать, не проецировать, не источаться злобой. Может, у них нет ни сил, ни умения, ни ресурса попросить помощи, контейнировать, восстановиться. Может, они не могут уйти от абьюзера, взять себя в руки, почувствовать границы, стать лучше. Может, не хотят. Может, не могут захотеть. Может, я не могу лечь вовремя, выспаться, отказаться от полфунта сыра с вином, отказаться от осуждения осуждающих. Может, не могу. Может, не хочу.

Есть только здесь и сейчас. У каждого из нас есть только здесь и сейчас, где мы такие, какие мы есть. Ни статьи Лабковского, о том, какой она должна быть, ни заклинания «а пусть они» этого не изменят. Вот она, сансара, во всей красе. Я сижу на кухне в полпервого ночи, передо мной полбутылки красного и холодное жареное мясо в пластиковом контейнере. А у меня десять несделанных дел, растрескавшийся педикюр и «глупые» обиды, и «умные» ходы по их обработке. Иногда моя жизнь предстает мне в таком розовом свете великости, и наполняет меня силой. Иногда моя жизнь предстает мне в постыдной глупой недолеченности, и я применяю к себе всякие правильные принципы. Иногда мне хочется удавиться. Иногда хочется согнуть вселенную пополам. А иногда — сериал.

Иногда я вижу только глупые, недалекие картонные фигурки, которые живут в своей животной неосознанности, и пошто они вообще на этом свете. И мне хочется осудить. Иногда я вижу израненных, потерянных, невыросших детей, и мне хочется обнять, понять и пожалеть.

А иногда я вижу просто живых, вот как мы все. Куда-то идущих, каждый своей дорогой. Одновременно ощущающих единственность своего смысла, и нижтожность своего существования. Вышедших из возраста, когда сами складочки на их ручках вызывали умиление, не вошедших в возраст, когда сами седины и годы вызывают уважение. Бьющихся каждый день, в своей одинокой войне, за что-то свое. Трижды обесценненное, дважды отбитое ответной грубостью, трижды утерявшее смысл и трижды его выдумавшее.

Каждый из нас сейчас проживет следующие десять минут, сделает шаг куда-то, будет верить, что это кому-то нужно и важно, будет искать одобрение в важных глазах. Жизнь иногда такая непростая, больная и одинокая штука.

Все эти «а пусть они» — они такие же, каждый у себя, неправильные, живые.

 

 

 

Пред-назначение

И вдруг пазл сложился.

В своей книге «Твердость Характера» профессор Пенсильванского университета Анджела Дакворт пишет, в частности, о «высшем смысле», и о том, что работа становится удовольствием, когда обретает этот смысл и подчинена высшей цели. И это не значит, что все грани работы непременно приносят удовольствие. Это значит, что осознание своего смысла, предназначения — способно придать удовольствие любой работе.

Предназначение, предназначение. Я увлекаюсь десятком несвязанных вещей, и некоторые из них увлекают меня настолько, что я могу не спать, не есть, не думать и не мыть голову — настолько я в потоке. Но если я беру каждое из своих увлечений — я не нахожу в нем самом высшего смысла.

Мне интересен бизнес. Я загораюсь от моделей и идей, от того, как они трансформируются в системы, как эти системы работают. Я завораживаюсь системами, этими сложноструктурными построениями, которые я вижу с почти рентгеновским ощущением. Они потрясающи — я вижу эти потоки и процессы, текущие реки средств, ресурсов и данных, шестеренки коммуникации, утечки и протечки издержек и неэффективности, энергии мотивации, инерции, столкновения с рынком и покупателем, мне нравится переводить это в цифры и графики, нравится это рассматривать на свет, как кристалл снежинки, поворачивать перед глазами, понимать.

Мне интересны люди. Интересны эти сложные системы физиологии, психологии, внутреннего и внешнего, мыслей, чувств, эмоций, ощущений, действий. Они такие же — сложные, взаимосвязанные, многоуровневые — я бесконечно и влюбленно вглядываюсь и отмечаю, замечаю, вчувствываюсь, анализирую.

Мне интересны конфликты, интересно, как эти людские системы вдруг сталкиваются на нескольких уровнях, интересно понимать и ощущать, как каждая грань замирает, отдергивается, бросается в нападение, защищается, упирается, терпит. Наблюдать это, внимать, направлять, овладевать этой на внешний взгляд неуправляемой бурей, вести ее, подхватывать выпадающие нитки, придерживать агрессию или отпускать агрессию, принимать агрессию, растворять ее.

Мне интересны дети. Бесконечно интересен это процесс — это все те же сложные системы, интересно видеть в действии механизмы и законы, наблюдать за чудом их внутреннего само созидания, как они выстаивают, как они подстраиваются, как они учатся, перерождаются.

Мне интересен язык. Интересно понимать эти структуры смыслов, реалий, истории, чувств. Интересно, как они живут и развиваются, как впитывают и питают культуру, как это связано. Интересна мимика людей на разных языках, интересна культура людей на разных языках, интересно понимать, как текст может вести, останавливать, бить пощечины и заставлять сердце биться. Я слышу тексты, фильмы, музыку как мелодию, которая ведет, вижу эти потоки смыслов: в ритме, в звуках, в скорости. Вот я развиваю этот текст, нанизывая похожие, через запятую, и вот уже в этом плавном ритме вывожу на ожидание, третий, четвертый виток, ставлю многоточие…

И

Немного держу паузу. Спокойную. Уверенную. И ставлю точку.

Пазл сложился.

9-v-oxu4dtm-jakob-owens

Мне часто говорят, что я могу простыми словами объяснить сложное. Я перевожу мир детей на язык родителей. Я перевожу чувства на язык мыслей и обратно. Я перевожу с маркетиногового на клиентский, с бизнесового на человеческий, с операционного на коммерческий, с научного на чувственный, с эмоционального на рациональный, с архитектурного на бухгалтерский, с языка цифр на язык смысла, с языка боли на язык эмпатии, с языка чужаков на язык ценностей, с манипуляционного на осознательный, с крика на боль, с агрессии на рану, с идейного на системный, с сумбурного на понятный. Я погружаюсь в бизнес, науку, психологию, эмпатию, литературу, аналитику, потому что я учу языки.

Я переводчик.

В этом мой смысл и мое предназначение.

Брать чуждые системы и идеи, понимать их изнутри, удерживать их на секунду на уровне глубинного смысла, и переводить их уже другими, понятными символами. Мир полон не понимающих друг друга систем. Я умею их соединять пониманием.

Поэтому я строю инновационный бизнес в индустрии, где клиенты и поставщики не понимают друг друга. И я строю его на том, что я могу говорить на обоих языках. Поэтому я пишу трогательные тексты, от которых родители начинают лучше понимать своих детей. Поэтому я веду сложные и кризисные переговоры. Поэтому постоянно пишу про столкновению культур: русскости и английскости, толерантности и ее отсутствия, семейности и индивидуализма, детей и родителей, научности и популяризма, женщин и мужчин, феминистов и нет, нанимателей и работников, ученых и нет, сырых чувств и стройных текстов.

И если по ходу возникают успешные бизнесы и карьеры, выстроенные отношения и книги, то это, по сути, побочный выхлоп моей глубочайшей потребности сделать так, чтобы то, что не понимает друг друга — поняло.

И на это я положу жизнь, здоровье, часы сна, и это никогда не будет ощущаться жертвой.

Я переводчик.

Я хочу суметь перевести с чужого — на ваш. Я хочу, чтобы понимали.

 

Конфликтный человек

Любите ли вы конфликты так, как люблю их я? Умеете ли вы конфликтовать настолько грамотно, чтобы иметь репутацию неконфликтного человека?

В нашем мире  «конфликтность» имеет под собой такое количество негативного эмоционального багажа, что тронуть тему без чувства страха и сопротивления почти невозможно. Поэтому я попытаюсь по луковой шкурке ободрать ее до сердцевины. Все непонятное — пугает. Пусть станет понятным.

Итак, каждый божий день наши интересы и мнения сталкиваются с интересами и мнениями отличных от нас людей. Возникает «потенциальный» конфликт. На этой стадии еще не случилось прямого столкновения, но какая-то (или обе) из сторон замечают несовпадение. В случае, когда ситуация для нас не важна, решение не ввязываться придет само собой и не вызовет внутреннего сопротивления. Собственно, это не конфликт вовсе, а просто очередная зарубка, что мир несовершенен. Но представим, что ситуация для нас важна, что речь идет о близких, детях, собственных глубоких ценностях, атмосфере на работе или в семье, и так далее.

На этой стадии есть два плохих пути:

  1. Попытаться избежать конфликта и уговорить себя, что его нет, что вы не чувствуете злости и раздражения. Это не получится, чувства нельзя уговорить, они просто есть. Сколь не говори «халва», во рту слаще не станет. А что станет, так это пассивная агрессия. Та сила изменения мира вокруг себя, сила защищать себя, которая рождается в агрессии  — станет ядом в себя. Появятся все эти «подавись», разговоры за спиной, сарказм и обесценивание, внезапная глухота и забывчивость, обман, потеря доверия и просто токсичность в отношениях. Поэтому так важно давать детям конфликтовать с собой — вариться в яде собственной злости банально вредно для здоровья.
  2. Броситься в бездумный эмоциональный аффект. Обычно это случается раньше или позже, если до этого было желание конфликта избежать. Иными словами, когда пассивная агрессия отравит достаточно изнутри, она все равно выплеснется в неконтролируемую открытую агрессию.

Оба пути случаются от страха конфликта. Того самого страха, который живет с детства, когда за попытку перечить нас наказывали так или иначе. Когда не было опыта эффективного, плодотворного, развивающего конфликта. Поэтому, чтобы не бояться — шкурка первая долой:

СВЕРИМ ЧАСЫ

В каждом из нас, говоря совсем упрощенно, есть мысли, ценности, и чувства. Сесть и спокойно увидеть это в обеих сторонах. Приведу пример: учительница пишет дочери в тетради язвительные, колкие комментарии. Дочь злится и теряет желание учиться. Я в бешенстве на учителя. Итак, я:

  • Чувства: Злость. Чувство, что я неспособна защитить ребенка, тщетность. Обида за дочь. Страх сорваться. Страх выглядеть хамкой. Страх навредить ребенку.
  • Ценности и верования: Дети не учатся хорошо, когда их унижают. Унижение личности — недопустимо. Учителя должны не только учить, но и оказывать эмоциональную поддержку ребенку. Родитель должен защитить своего ребенка.
  • Мысли, рационализации: Учительница скорее всего старой школы. Школа гонит к результатам. Учитель недолюбливает моего ребенка. Учитель — злонамеренная дура. Учитель — сама травматик.

А теперь то же самое, если встать на ее позицию. Естественно, это будет предположение, проверить их — задача следующей стадии конфликта. Итак, учитель:

  • Чувства: Дети раздражают. Родителям плевать. Ребенок не высказывает уважения. Ишь какие все умные. Как мне все это надоело.
  • Верования: Без указаний и критики не научить. Ребенок должен уметь сам справляться с эмоциональной сферой. Эмоционально выхаживать детей — не моя задача. Учитель должен быть жестким.
  • Мысли, рационализации: Их может не быть. Возможно, учитель не в пассивной агрессии, а это его нормальный формат общения. А, возможно, он считает, что родитель ребенку потакает, и пытается восстановить мировой баланс, неся добро через критику.

Когда мы отрефлексировали эти предположения, следующая стадия —

ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ

Сама постановка задачи, как «проверить свои предположения» снимает необходимость немедленно бросится с кулаками и базукой. У нас пока нет цели решить конфликт, нам нужно проверить вводные. Чтобы проверить вводные, нужно, чтобы человек нам доверился и поделился своими мыслями и чувствами. Поэтому в этой стадии мы глубоко под прикрытием, имея четкую разведывательную задачу. Мы выстраиваем раппорт, а, значит, СЛУШАЕМ. Слушаем, и мотаем на ус. Чтобы было, что слушать, нужно разговорить. Нужен дружеский, доброжелательный разговор, в котором вашего мнения, чувств и верований пока нет — чтобы была возможность проявиться всем им у другой стороны. Я, например, пришла поговорить, что мол «у детей скоро экзамены, наверное, сейчас особенно тяжело? Как вам кажется, Тесса настроена на экзамен? Может быть вы видите какие-то проблемы? Может быть мы, как родители, могли бы что-то делать по-иному?». Услышала много интересного, что подтвердило мои предположения. О том, что «детям нужен прессинг, иначе они не слушают». «Дети считают, что они никому ничего не должны», и «дисциплина не рождается из потакания», и «да, Тесса любит похвалу и отклик, но это мешает учиться классу и неполезно для нее».

Когда мы имеем налицо все вводные, мы должны решить для себя — шкурка третья — что мы хотим в сухом остатке? —

ПОСТАНОВКА ЦЕЛИ

В этот момент нужно решить, чего, собственно, мы добиваемся. Доказать свою правоту? Уесть? Выйти победителем? Наладить отношения? Изменить динамику? Если мы хотим эмоционального торжества «а я говорила» — лучше сразу забить. Оно того не стоит. Вернее, цена слишком высока. Потребность в правоте лучше решать с собой и с психологом, а не с оппонентом. Это больная рана, которая затмевает разум. Предположим, что мы все такие осознанные и разумные, разобрались с аффектом и желанием быть правой, увидели все точки зрения — и тем не менее, хотим, чтобы было по-нашему.

Тут важное решение — можно ли, при самом лучшем раскладе, изменить убеждения и эмоциональное состояние оппонента? Если это сделать нельзя, нет шансов, в их картине мира нет даже маленькой щели сомнений — тогда решение в том, как мы действуем дальше. Жалуемся? Пишем начальству? Увольняемся? Разводимся? В любом случае, это признание в том, что решить конфликт можно только устранением одной из сторон. А что если надежда есть? Что возможно достучаться? Что есть желание и силы стучаться? Тогда следующая шкурка —

ВЫСТРАИВАЕМ НОВУЮ РЕАЛЬНОСТЬ

Я регулярно получаю запросы от потенциальных работников. «Ваша вакансия идеальна для меня», «мне очень подходит этот вариант». Что в них не так? Правильно, в них не так фокус. Они говорят о том, что им важно, а не о том, что важно мне. Поэтому я не готова слышать продолжение. Мы так устроены, что важное для нас — это почти единственная реальность. Важное для других — раздражающая помеха. Поэтому здесь, по-прежнему, вас нет. Есть только оппонент конфликта, и его реальность. И мы ее будем менять. «Тесса так тянется к вам», — сказала бы я учителю, готовому слушать, — «ей так важно ваше мнение, она видит в вас наставника». «ей так важно услышать от вас поддержку»,  — сказала бы я. «она часто рассказывает про вас, про то, чему вы учите», «мне кажется, это так здорово, когда у ребенка появляется учитель, который ее настоящий друг и соратник», «мы часто пытаемся помочь ей учиться, но она вянет без вашей поддержки», «вы очень важны для нее, она ловит каждое ваше слово», сказала бы я. И, возможно, произошел бы маленький тектонический сдвиг, и во вторник с утра учитель бы увидел не ту девочку, которой хочется написать колкую гадость, а другую, живую девочку, которая тянется к ней и внимает ей. И, возможно, она бы говорила другим языком. Наша цель — изменить картину мира оппонента. Перестать быть в ней пилящей женой, тупым родителем, непутевым работником. Стать другом, художником, сказочником.

СОБСТВЕННО, КОНФЛИКТ

Если все предыдущие этапы пройдены, то этот этап происходит сам. Вас вдруг слышат. Вы высказываете свои пожелания и сомнения в нетоксичной манере, и оппонент соглашается попробовать.  Если вы изменили картину мира, остается ее только раскрасить. Договорится с учителем о иной связи. Договориться с мужем, что в следующий раз в таких ситуациях вы будете поступать так. Договориться с боссом на период тестирования вашего свободного графика.  И насладиться теми изменениями, которые претерпели ваши отношения в результате конфликта. Да-да, все это был конфликт, столкновение мнений, но конфликт — сыгранный по нотам, с лучшими убеждениями внутри.

atomic-bomb-966008_1920

А ЕСЛИ ОН НЕ ГОТОВ СЛУШАТЬ

На самом деле, таких людей не очень много. Большинство просто защищают свое кровное и правдивое. И если их в этом понять, то они готовы слышать. Но да, бывает, что или защита их слишком колючая, или сил нет ее обрабатывать, но никак. Никак без прямого столкновения.

Тогда банальные два принципа:

  • подозревай в людях лучшее, несмотря ни на что
  • будь честен со своей целью

Очень часто цель — уесть. Особенно в конфликте с вредным, токсичным, тяжелым оппонентом. Это своего рода расплата за все гадости, некий способ эмоционального баланса. Нашим чувствам это очень важно, так что призываю пойти в тихое место, и там высказать вот это все «ты сраный мудак, вот увидишь, как у тебя все развалится, и тогда-то поплачешь». Себе, не оппоненту. Можно, конечно, оппоненту, но он тогда выскажет, что вы, собственно, сраная дура, и все такое же. И это не радостно. Давайте быть умнее. Пусть сраный мудак обойдется без поучений. Защитите себя и уйдите из эмоционального месилова. Конфликт — ваша защита своего. Не попытка растоптать его, а спокойная, уверенная, защита своей стороны, почти как докторской (диссертации, не колбасы).

Достоинство. Достоинство на этой стадии зароняет зерно изменений. Все насилие мира направлено прежде всего на унижение достоинства. Все насилие мира разбивается о чувство человеческого достоинства. Меня можно четвертовать и убить, но не заставить отступиться от себя. Если вдруг хватит сил (а если не хватит, то ничего страшного, мы человеки), лучшее — это достойно сказать нет и уйти. Пустое пространство иногда позволяет самому неожиданному развиться. Пустое пространство, а не проклятия вслед.

Впрочем, это вопрос цели. Это всегда вопрос цели. Отомстить?

Или выстроить себе новый навык —

умение конфликтовать?

За рулем

Четыре года назад, после 15 лет безаварийного вождения, я поцарапала машину. Я выезжала из слепого поворота и ее не заметила. Вышедший водитель спросил меня «вы куда смотрели??».

«Я вас не видела, простите». Он был там, ехал вполне видимо и присутственно, но я его не видела. Я смотрела, голову вправо-голову влево, смотрела прямо на него, но не видела. На заднем сиденье устроили скандал дети, вопили и ругались, и хотя я смотрела, я не смотрела.

Мы каждый день выезжаем на дорогу, и на заднем сиденье гвалт.  Страх вопит что-то про то, что вперед нельзя и срочно надо остановиться. Одиночество требует немедленно его высадить. Обида нашептывает на ухо и тычет в пустую карту, ей всегда есть, куда исступленно тыкать пальцем. Тройняшки-сомнения причитают, а зачем мы вообще туда поперлись, сидели бы дома. Тревога паникует и охает на поворотах. Паника визжит и клекочет, что не доедем. Зависть бесконечно брюзжит, что она заслужила большее, чем семиместный семейный Пежо. Амбиции орут, что мы еле тащимся. Упрямство пытается их перекричать, чтобы заткнулись.

2gk6bdxsxlq-tim-trad

Я научилась ставить детям музыку и аудио книжки. Научилась говорить железным, не терпящим пререканий голосом «я за рулем». Всем молчать и не мешать. Часто они притихают, но чаще я научилась от них отключаться. И видеть черные машины справа.

Весь наш багаж там, на задем сиденье, курятник воплей и брюзжания. Иногда есть время, и я высажу одиночество, пообещаю Теслу амбициям, и пристегну страх пятиточечным ремнем. Но чаще времени нет. Мне осталось каких-то 30 лет, и мне надо на север. И заехать в психдиспансер со всей этой гоп-компанией не входит в мой маршрут. И если я повернусь назад и начну требовать, чтобы заткнулись, я опять не увижу черную машину справа.

Поэтому на заднем сидении периодическая свара и гвалт. Но мне надо на север. И я — за рулем.

Мой 2016

В начале года я пережила двойную мастэктомию. Пережила, как и все прошлые сложности — на ногах, браво, молча и не прося помощи. У меня есть этот выживательный стоический ресурс — я берегу тех, кто вокруг меня. От чувства вины и неумения сказать нужное, от тщетности, от боли. Я помню как на второй день после операции я занятно объясняла детям, вот тут и тут отрезали, но ничего, скоро починят, буду как новенькая. Помню, как на четвертый улетела в командировку и только морщилась, когда поднимала чемодан, и когда пришлось объяснять на посте безопасности в аэропорту, что высвечиваемая сканером спрятанная емкость — это всего лишь протез, чтобы не чувствовать себя уродом. Плакала один раз, решившись взглянуть на себя в ванной, и то не от жалости, а от презрения к собственному уродству и неспособности его таковым не считать. От отсутствия жалости.
То, что следующие несколько месяцев я не хотела ни работать, ни творить, загоняя себя ближе к целям только внутренним кнутом — это было лишь результатом собственного профилактического отморожения чувств — я поняла совсем недавно. И, пожалуй, это понимание — главное для меня в этом 2016. Умение чувствовать боль и жить с ней, не сбегать, не заталкивать под панцирь. Мой панцирь никуда не делся, да и не надо ему, он моя часть, но он часть, а не я.
Меня ранит, когда я недодаю детям, когда хочу спрятаться от них и пожить своей жизнью. Ранит свое несовершенство, ранит тщетность всех ситуаций, когда я не смогла, не услышала, отмела. Меня ранит, когда муж не находит нужные слова, не понимает. И мне больше не нужно сбегать — ни в развод, ни в обиду, ни в идеальную маму. Мы такие живые в этой неспособности быть правильными, и такие близкие в этом — с Сашкой, с детьми.
Меня ранит то, что происходит в мире. Смерть, боль, насилие, ослепление. Меня ранит, что я чувствую злость и бессилие, а иногда не чувствую ни добра, ни сострадания. Я раньше много работала с Чехией, мой добрый знакомый говорил мне в лицо — «я тебя ненавижу, потому что ты русская. Я понимаю, что ты даже не родилась, когда вы на танках въехали в мой город, но я не могу ничего с собой поделать». Мы до сих пор общаемся. Теперь нас так же ненавидят многие на Украине. И ничего не могут с собой поделать. Это больно — когда тебя ненавидят, но мне не нужно от этого сбегать. Мне просто больно, что так.
Я стала много больше открываться и писать в открытую о своих чувствах, вот как сейчас. И чаще всего я встречаю близость и поддержку. Иногда я встречаю удары поддых или глумление. И это тоже ранит, и я могу с этим жить.
Я знаю, что многие из моих близких прочитают и подумают «зачем это все вываливать на публику?». И обесценят теми или иными словами, открыто или в душе. И мне не нужно будет прикидываться, что мне все равно. Мне будет больно. Но мне не нужно сбегать или делать их не-близкими.
EFWMD3Q47W
 
Мой 2016 — я могу с этим жить. Вначале года я помнится писала пост скрытой агрессии «обьясните мне, что за зверь уязвимость и нафига она сдалась». Так вот, она сдалась, чтобы меньше терять. Друзей, близких, чувств. Чтобы меньше проводить границ, меньше отделять, отдаляться. Чтобы не отталкивать и не бросать камни, а собирать, строить и греть.
 
А с бизнесом, целями, работой, успехами, прорывами и всем остальным все так и будет хорошо. Уж это я умею и во сне.

Моя молитва

Мы с детьми гуляем по Амстердаму, они не хотят идти ни в магазины, ни в рестораны, а хотят скорее в апартаменты в свои телефоны и видео, и мне до слез больно, что они как будто утекают сквозь пальцы, как роса, и еще лет 5-7 и им перестанет быть со мной интересно совсем. Я хочу видеть их глаза, говорить, слушать, трогать, быть рядом, хочу не потерять эту ниточку доверия в глазах, я вырываюсь на их концерты и футбольные матчи, но я не могу разорваться и быть рядом всегда, да и не хочу, если честно. Но я хочу меньше уставать, и больше хотеть быть вместе, и меньше хотеть одиночества, и меньше хотеть своего. И это разрывает меня на части.
 
В июле заканчивается моя работа, и сразу станет не на что жить. И нужно срочно искать что-то взамен, потому что денег с бизнеса будет недостаточно, и если я начну их вытаскивать, я перестану расти. И я так хочу этот бизнес, так же сильно, как хочу быть лучшей мамой своим детям, и не готова его отдать очередной работе, не готова еще жить в кабале двух рабочих мест, медленно самоубиваясь от недосыпа. И я не готова поступиться и сесть на экономию, и перестать ездить в Амстердам и кататься на лыжах, и жить на дрянных дешевых продуктах — потому что мне не ведомо смирение. И это разрывает меня на части.
 
Я хочу новый, чистый, светлый дом, до слез хочу время на себя, время выдохнуть, хочу писать не от того, что сроки поджимают и всем должна, хочу ходить на танцы или играть в театре, хочу рисовать, устроить сад, подобрать занавески, испечь торт, хочу ходить на спорт без отвращения и усталости, отьедая уже от и так отсутствующего сна, хочу легкости, готовить вкусное и подбирать платье к выходным. Но я не готова ни минуты отобрать ни об бизнеса, ни от благосостояния, ни от детей, потому что всем им и так не достает.
 
Я хочу, страшно, до слез, хочу всего одновременно, и ничем не готова разумно поступиться. Разве только здоровьем. Мне некому жалиться — вокруг меня хрупкие люди. Мне некому молиться — я не верю в богов.
Я собираюсь, снова и снова притягиваю себе весь свой мир, роняя, недобирая, пытаясь унести, удержать, не отдать, не разорваться — и молюсь. Молюсь себе.
photo-1427805371062-cacdd21273f1
Выдержи. Ты сможешь. Дай сил. Дай сил. Осталось не так много донести всех своих детей, всю свою любовь, все свои мечты, все свои цели, никого не отдать, никем не поступиться — пусть неидеально, пусть ранено — но не отдать, только не отдать ничего. Осталось немного. Каких-то 20-30 лет. Ты добежишь до конца, донесешь и упадешь замертво. И станет совсем легко.
Я спрашиваю себя — а разве не хотела бы ты иную жизнь?
Но я ничего не готова отдать. И мою жизнь, мой характер, все мои трещинки не готова отдать тоже. Поэтому так.

Старая запись: Я сказал, рассекая волну.

Когда ребенок обижен и плачет, весь такой разнесчастный, он обычно говорит что-то вроде «весь мир меня не любит», «никто на свете меня не жалеет». И мы обычно гладим его по голове и говорим «ну ты что, но мы же тебя любим, ну ты наш мальчик любимый», и он потихоньку успокаивается. Это не он — глупый и преувеличивает. Это мы = его мир. Он как раз говорит то, что он чувствует — его не любит и не жалеет весь его мир. Как если бы от нас отвернулись разом ВСЕ друзья и близкие, люди на улице отводили бы глаза и проходили мимо, а соседи и знакомые кричали вслед «я тебе говорила!» — и мы бы метались по такому огромному, чужому, холодному миру, без дома и места, и нигде бы не было утешения. Нигде. Вот так он чувствует, когда мы кричим, а он плачет «весь мир меня не любит». А мы говорим «не выдумывай». Он не выдумывает.

Данилыч перед укладкой вопит и бегает, как павиан, и не слышит моих окриков и призывов. Останавливаю его, беру за плечи, смотрю в глаза и говорю самым серьезным и злым голосом: «Если ты сейчас же не пойдешь в комнату, я буду ругаться уже серьезно!». Он 5 секунд внимательно изучает мое лицо, а потом говорит с улыбкой:

— Да не, не будешь.

Растут.

Что-то меня этот стих на английском пробрал до слез: сколько в нем всего сразу сказано. Вспомнила молодость, перевод конечно сырой совсем, но хоть как-то. Оригинал конечно потрясающ:
У. Стаффорд «С Китом, 7 лет, на пляже»
Мы полезли к вершине обрыва
Посмотреть на бешенство моря,
Море сегодня в ударе
И нам не стоит плошать.
Волны бросались на скалы
Пенными языками шторма.
Кит заглянул мне в глаза,
Моего ответа ища.
Стоя на этом обрыве,
Что я отвечу ребенку
Про эту яростное это море,
Про холодную, шквальную мглу?
«А ты долго продержишься, папа?
Сможешь выплыть в таком шторме?»
«Сколько бы ни было нужно»,
Я сказал, рассекая волну.

Я иногда наблюдаю за детским мельтешением, и поражаюсь, какое количество совершенно лишних движений, они делают. За то время, что я достала зубную щетку и выдавила на нее пасту, он три раза с воплями проскакал с одного коврика на другой, упал, заплакал, передумал, подскочил к зеркалу, схватил зубную щетку, уронил ее, скорчил рожу, поднял, заглянул в зеркало, слазил на подоконник, спрыгнул с подоконника, четыре раза вывернулся, и все это время я с терпением опытного бойца держала перед ним зубную щетку с пастой, и в нужный момент таки сунула в руку, чтобы запустить программу чистки зубов: в десятью вихляниями, тремя вопросами, дюжиной открывания и закрывания крана, воплей про горячую и холодную воду… и и так далее.

А потом я поняла, что мы — часовой механизм.

Они маленькие шестеренки, они вращаются с нечеловеческой скоростью, а я большая, опытная и мудрая, я кручусь медленно и спокойно.

И если я пытаюсь подстроиться под них, пытаясь ответить на одновременные четыре перекрикивающих друг друга вопроса, заплести косичку и починить лего одновременно с накладыванием супа — я выбиваюсь из своего ритма, выдыхаюсь, теряю себя.

Если я пытаюсь подстроить их — они тоскуют, скучают и ломаются.

Выход — найти ритм. Как в беге — 4 шага вдох, четыре шага выдох.

На каком-то интуитивном уровне словить их ритм, потом ощутить свой, и найти такой, в которых их маленькие зубчики как раз раз в четыре удара сердца соединяются с моими крепкими и медленными.

— Мама-смотри-мама-нет-иди сюда-Данила-не-переибивай-сама-не-лезь-мама-он-меня-достает-мама-смотри-мама-можно мне молока…

— Привет, дети.

— Мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама-мама

— Ну пошли.

Уязвимость

«…от пытки, что не все любили

одну меня»

(М. Цветаева)

Потребность быть любимым — одна из базовых в нас, на уровне потребности в воздухе и пище. Все религии построены на эксплуатации именно этой потребности — боженька любит тебя безусловно, и за это ты должен. Родитель, мини-боженька для ребенка поступает так же: я люблю тебя просто потому, что ты мой ребенок, и поэтому ты должен. Степень долженствования варьируется от «просто живи» до «вырасти счастливым успешным человеком» и до совсем жестких вариантов, вроде «оправдать вложенные в тебя усилия и средства». Причем даже самый осознанный родитель, намеренно ушедший от манипуляций любовью, не может дать ребенку той эфемерной безусловной любви, которой жаждет его душа. Когда я не даю ребенку конфеты перед обедом, и прошу подождать до десерта, он может в сердцах мне крикнуть «потому что ты меня не любишь!». И в его картине мира так и есть.

Возможно, это естественная фича моей любимой неидеальной сансары: всегда стремиться получить полную, безоговорочную и полностью безусловную любовь во всех ее проявлениях и на всех языках, всегда сталкиваться с ее недостачей, и что-то создавать в надежде, что тогда он выполнил все «должен». И мудрость приходит вместе с осознанием тщетности этой мечты. С пониманием, что усилия и внутреннее «должен» — они ценны сами по себе, и любовь — это вообще про другое. Про человечность, связь, совесть, доверие, про «делай, что должно, и будь, что будет».

В юности я влюбилась с первого взгляда и страшно, до дрожи. Месяца через два мой избранник с тактом и честностью поведал мне, что нам не по пути. Около дня я просто лежала лицом в кровать и выла. Чувствовать себя нелюбимой было абсолютно невыносимо. Позже тот самый железный зверек, который всю жизнь меня оберегает, воспрял и взял с меня обещание, что так с собой я больше не позволю. И я не позволила. Я отточила навыки и убрала чувства под железный замок. Я научилась разбираться в людях и за версту обходить тех, кто не сулил надежности. Я профилактически уходила их всех отношений задолго до того, как они начинали екать безнадегой. Я не вступала в игры, в которых могла проиграть, а те, в которые вступала — я выигрывала, чего бы мне это ни стоило. Я научилась стратегии, тактике, умению годами выжидать момента, никогда не терять из виду цель, никогда не сдаваться, читать людей и играть людьми, обращать поражения в победу и хранить покер-фэйс в любой непонятной ситуации. Ведь пока ты играешь, ты не проиграл, пока ты меняешь правила игры, ты не проиграл, пока в тебе теплится хотя бы искорка жизни — ты в игре.

Я рисовала свою жизнь строчками в воображаемом портфолио. Такие же воображаемые придирчивые судьи бесконечно просматривают мое портфолио и удовлетворенно кивают головами: «ах она и это? Ну дает! И китайский язык? И дети? И карьера? И без помощи? И пишет? И пироги печет? И дом в Лондоне? И бизнес? И бокс? И красивая? И драться умеет? И это тоже? И там была? И это пробовала? И костер умеет разжигать? И роды без анестезии? И спикер? И по сну консультирует? И с детьми ладит? И замужем третий раз? И в машинах разбирается? И ремонты делает? И деньги зарабатывает? И красный диплом? И дикие выходки? И мясо ест сырое с ножа? Ну дает!».

О да, я даю, уже вот лет 40. Какие только горы не свернешь, чтобы минимизировать риск, что ты где-то, в чем-то, можешь быть не хороша. А кто его знает, может быть именно этот пробел и подведет. Так что вязать я тоже умею, если что.

olya640_0010

Когда долго и упорно трудишься на всеобщее восхищение, то рано или поздно зарабатываешь себе это самое восхищение. Когда осваиваешь пульт управления реакцией окружающих, то становишься практически неуязвима. У тебя всегда есть туз или фига в кармане, смотря по ситуации, чтобы выйти королевой.

На этом выстраивается уверенность в себе, спокойствие и знание, что выживешь в любых передрягах. К этой уверенности тянутся еще больше, и вот уже корсет неоспоримых качеств и достижений не только скрывает от боли неуверенное сердце, но и становится защитой, опорой и путеводным знаменем.

И только глубоко внутри по-прежнему морщится от уколов подозрений и сжимает в усталой ручке счетчик маленькая нелюбимая девочка. Щелк — опять не у  нее взяли интервью. Щелк — опять они такие веселые на фотографии, а ее не позвали. Она снова и снова стоит молча на площадке, и ее не зовут играть. Щелк — не пригласили на свадьбу. Щелк — похвалили не ее. Щелк — никто не сел с ней рядом в автобусе. Щелк — они смеются без нее. Нажимает пальчиком на счетчик и ведет бесконечный счет доказательствам несуществуещей теоремы, в которой ее все равно не любят.