Хранить память

У меня не было красивого сундучка, была просто банка из-под кофе, цилиндрическая, жестяная. Там были мои детские сокровища — меховая игрушечка, мелки, стеклянная пробка, ножичек. Я много раз пробовала потом, и не получалось — ни дневники, ни коробочки, все утекало сквозь пальцы. Не умею хранить, бросаю память корабликами в воду. Тессин профиль на подушке рано с утра, за минуту до того, как я прикоснусь к ее руке. Расслабленный, прекрасный настолько, что перехватывает дыхание, эти тени ресниц, нежный румянец, очерченные, бедовая линия пухлых губ, локоны стекают по высокой скуле. И вот я прикасаюсь к ней, и царственная красота дикой царевны в секунду ссыпается, как конфетти, открывается хитрый серый глаз, морщится упрямый нос, недовольное «ну мааам» превращает мою неземную ассоль в родного страшного человека. Как мне поймать это ежеутреннее превращение, как удержать его, в какой сундучок с богатствами спрятать? Мне все время не хватает красок, слов, умения. Вы когда-то рассматривали лицо кота вблизи? Совершенство его лица? Каждой шерстинки, как они обегают глаз, какие они маленькие и ровненькие, как лодочки, на носу, четкие линие, агатовую глубину черного глаза, маленькие точечки, где усы. Это удивление каждый день, что это существо, свободное, дикое, не страдающее ни рефлексией, ни обязательствами, вдруг видит меня, громадное голое нескладное чудище в его мире, подходит, и толкает лапой — эй ты! Как так, что оно видит, узнает — меня?! Считает своей, обтирает щекой: «моя штука». Для меня это так удивительно, это чудо доверия, признания меня — животным. Как мне донести это, сохранить… Вчера пришли японские ножи, дорогие, чертяки, прекрасные, как японские ножи. Разрезала пакет с соком, будто масло. В какой альбом мне приклееть это чувство в груди, когда в руке такое совершенство? Что рождается в моей душе от красоты ножа, почему оно рождается, а может, это не только у меня? А может, не только у меня запах старых книг, и чтобы непременно бумага чуть желтая и шрифт такой, с отбивками и ударениями, и переплет на нитках, не на склейке. И как мой сын говорит «мам, сделай еще, мне нравится чувство, когда смеешься». И я снова и снова делаю смешные глупые лица, чтобы он смеялся, чтобы у него в груди рассыпалось счастливым колокольчиком. А потом он смеется, но уже не так, и вот эта предательская грусть, что у меня кончились смешные лица, и его смех убежал струйкой, и мы оба с ним это знаем, но делаем вид, что не.

Жизнь так огромна и прекрасна. В каждой секунде пропадают миры.

Мне кажется, если я буду замечать и помнить, я их задержу, оживлю, как держу последними нитками сознания 2 летнюю девочку с льняными локонами босыми пятками по полу.

Мне кажется, если я запишу хоть чуток, я успею удержать, и тогда кто-то увидит, поймет, сохранит, тот, кто умеет хранить лучше, чем я. Но это только в моей голове. У них у всех свое. У вас у каждого свое.

Представляете, как огромен и прекрасен ваш мир? И как его никто никогда не успеет ни узнать, не сохранить. Это точки, штучки, мелочи, ахи, богатства.

Только в нас, безжалостно проносясь мимо.

Легко и твердо

Тут в разговоре с Anna Ivanova задумалась, «как же я пишу».
Ведь ответ «Как-как, никак, сажусь и пишу» не блистает инсайтами.

Тут дочка показывала рисунки, и я прямо ахнула, говорю ей — «смотри же, у тебя какая твердость в руке появилась! Вот совсем другие штрихи стали, уверенные. Ты теперь гонишься за тем, ЧТО нарисовать, а не КАК рисовать».

А что делает дочка? Она сидит и часами рисует. А другими часами рассматривает картинки. А потом в блокнотиках тренируется — две страницы волосы, еще страница — руки.

И тут я поняла, что мое это «как-как, да никак», это на самом деле та же твердость руки
Что я всю жизнь тренируюсь, оказывается. Я вспомнила, как будучи подростком, читала с блокнотом Тихий Дон, и выписывала, выписывала. Что я спотыкалась в слезы о последние слова «Трех Товарищей», и думала — КАК он это сделал?! Как сделал эту паузу? И потом так нежно, будто скрипичная нота затихающая, что я плачу. Раз за разом ловлю то, что цепляет, проговариваю, рассматриваю в лупу. Часто пишу в стиле, обезьянничаю. Слушаю музыку текста, проигрываю ее в голове.
Самое смешное, что я никогда не имела цели писательствовать. Никогда не тренировалась для. Просто делала это, не задумываясь, как диковинную шкатулку разобрать на золотистые колесики. Алхимия.

И вот я кажется впервые это поняла, не обесценила, оценила.
Я вдруг увидела, что я же как художник, только словами. Что я словами могу так, как другие музыкой, а другие красками, а другие в мраморе.

Я помню как-то в разговоре с другом пыталась объяснить, как понимать искусство. «Понимаешь,»- говорила я — «вот «Пшеничное поле с воронами» Ван Гога. Он же рисует не поле. Он рисует это смутное чувство, вот ты стоишь перед пшеничным полем, и на тебя шквально льется бесконечное золото, так льется, что дыхание перехватывает, не объять, и ты поднимаешь глаза, а там такая же синева, просто обрушивается, и ветер, свободный, теплый, ходит, гуляет. И тут глаз цепляется за ворон, и это их карканье, и черные тревожные силуэты, и вот уже будто небо не прозрачная бирюза, а чуждое, чернеющее, как холодная топь, и саранча воронья над гонимыми ветром соломенными волнами, выжженными, как клоки волос. Он ЭТО нарисовал. Его смысл. А не травка-небо-голубое. Понимаешь?».

И он понял.

И вот я так пишу. 
Легко и твердо.
Пишу свой смех, свою грусть, свой мир, свой смысл.

Камо грядеши?

Будьте придирчивы в выборе лидеров мнений. Куда вы попадаете, где находите себя, с кем.
Что за риторика звучит вокруг вас. 
Как часто вместо «я с вами не согласен, потому что» вы слышите «посмотрите на эту дуру с ее уродскими идеями».
Как часто пытающегося объяснить обвиняют в попытке оправдать.
Как часто несогласных не убеждают, а унижают.
Как часто звучат одни и те же фразы и лозунги.

Определен ли у вас враг?

Есть ли у вас уже свой словарь для них, тех, кто теперь с образной желтой звездой — все эти ебанашки, фитоняшки, яжематери, кукусики, фемки, овуляшки, психолухи. 
Стало ли это уже ли это принятым языком для названия чужих вам? 
Есть ли у вас лидер, с которым нельзя не соглашаться, не рискуя травлей десятка приспешников. 
Которому нельзя задать вопрос, не рискуя быть униженным, вместо ответа?
Как часто в вашем инфополе обсуждают идеи, смыслы?
И как часто — очередного врага?

Чувствуете ли вы торжество, когда совместными усилиями запинали кого-то в очередном холиваре. Вот это упоительное «так ему!».
Чувствуете ли вы за собой право и обязанность выявлять вражеский элемент и нести это своим соратникам?
Считаете ли вы, что очередная расчехлившаяся «самавиновата».
Считаете ли вы, что очередной расчехлившийся «заслужил».
Считаете ли вы, что «по-другому с ними нельзя»?

Этот пост написан по вдохновению и мотивам прекрасного поста Anna Ivanova

Кто на ком стоял

Я тут немного рядом со святым руками помахаю.

Если брать традиционную исконно-посконную модель создания семьи, то мужчина женщину в жены брал, а ее, соответственно, отдавали.
То есть активное начало, решение, было за мужчиной, а женщина была наделена лишь правом отказа или согласия, но никак не правом решительно предложить руку и сердце. 
Вместе с этим мужчина получал ответственность за жену и все с ней причитающееся.
With great power comes great responsibility. Но я сейчас не об этом.

Не имеющая права инициативы женщина тем временем могла как-то компенсировать пассивную позицию в традиционной игре «а ты докажи, а я подумаю». То есть у нее было право сомневаться, мужчину всячески проверять на серьезность намерений, менять свое мнение и не быть уверенной. 

Такого же права у мужчины не было: даже если он сомневался внутри, кокетливое «я не уверен, хочу ли я жениться, мне надо подумать, посмотреть, достойна ли ты меня» общественным бессознательным не приветствовалось.

И вот если мы уходим от патриархальной модели товар-купец, и приходим в модель партнерства, где двое равных людей принимают решение быть вместе, обсуждают его вне контекста ужимок и игр, и делят ответственность, и чаще всего оба зарабатывают.

То должна быть нормализована как ситуация того, что женщина предлагает, например, жениться и съехаться, так и ситуация того, что мужчина может быть не уверен и сказать об этом.

Но даже если не придираться к тому, кто именно выходит с рационализаторским предложением сходить в ЗАГС, слова «мне кажется, нам не стоит торопиться» будут сочтены благородной и мудрой позицией из уст женщины, и практически мелочностью, слабостью и предательством со стороны мужчины. 

Хотя казалось бы, бороздят и сингулярность.

Против всех.

Читала комменты к обзору гаджетов, и мне открылась страшная тайна.


Все, все против нас.

Производители диванов и кресел вступили в тайный сговор с производителями токсичных химических наполнителей и тратят миллионы, чтобы инвалидизировать общество. «Наш конкурент — бег и здоровый образ жизни», — было написано во внутреннем меморандуме, ставшем достоянием общественности, благодаря анонимному информатору. Последние исследования доказали: сидение приводит к таким страшным болезням, как геморрой, рак кишечника и смерть!!! Безответственные родители не только заваливают своих детей диванами и креслами, а и сами, не стесняясь, сидят! Группа неравнодушных родителей выступила с кампанией «Мягкая смерть», направленной против производителей мягкой мебели, которые, в погоне за прибылью, находят все более изощренные способы затащить людей в путы диванной жизни. Вспомним некрашеные скамейки нашего детства, а родные деревянные стулья с прямыми спинками?! Они заставляли наши ягодичные мышцы работать, елозить, на них долго не посидишь! Но разве устоять нам против современных материалов, предвосхищающих и облекающих все формы тела? 

Вы знаете, что с уходом дисковых телефонов страшным образом упал тонус указательного пальца и правого плеча? И при этом нездорово вырос тонус больших пальцев? Исследования губительного влияния этих изменений уже начались.

Вместе с гужевым транспортом ушла душа из передвижения. Разве можно сравнить единение с великолепным животным в многодневной тряской дороге по просторам нашей родины с перемещением в смертельноопасной железной коробке, источающей яды и токсины?!

Печатное слово разрушило очарование переписчиков. Разве могут бессмысленно набранные в ядовитой типографии буквы передать настоящее тепло написанных от руки свитков и берест?

Вы знали, что Томас Эдисон, изобретатель лампочки, заставлял своих детей читать при свечах? О тлетворном влиянии электрического света на мозг говорят уже очень давно, но это не мешает производителям повсюду совать свой мертвый свет. Посмотрите — он преследует вас везде, даже на улице, даже в спальне! Несмотря на 100 лет исследований, скрываемых лобби электрокомпаний, вы не сможете убедить современного ребенка читать при свете лампады!

Как могут эти сложные, вылитые на бездушном производстве, снабженные точнейшей техникой музыкальные инструменты научить настоящему Творчеству. Как развивалась фантазия и навыки, когда ты выстругивал свистульку из березы? А теперь что? Саксофон??

Все, буквально все, плетут против нас тайные сети зависимости. Производители отопительных приборов и пуховиков последнего поколения заменяют искусственным теплом наше взаимодействие с живой природой. Строители приучают нас к неестественно ровным дорогам, дорожная разметка и карты — инфантилизируют нашу способность ориентироваться, картины создают несуществующую иллюзию реальности, музыка прямым образом стимулирует неестественное выделение допамина и серотонина, от скрипки сколиоз, от футбола мениск, от новостей плешь и высокое давление.

Когда моему ребенку было 2 года, ему подарили машинку. Нет, в моем детстве тоже были машинки, но, во-первых, чтобы она ехала, мне нужно было бежать, развивая легкие, и тянуть ее за веревочку, развивая крупную и мелкую моторику. Машинка моего ребенка ездит на заводе. Разве сравнится бег с куцым движением завода пружины? Но самое главное — это зависимость! Когда 2-х летний малыш с пустыми глазами снова и снова запускает машинку бегать по ковру — это страшное зрелище. Ограничения ни к чему не привели — он стал запускать машинку тайно, когда я не вижу. Я даже поймала его ночью за этим! Он не хотел ни изучать полезные кубики с буквами, ни слушать развивающего Баха — он хотел ИГРАТЬ! Пришлось ввести жесткие правила. Никакой механики по будням. Только развивающие погремушки и пение птиц. Пусть малыш учиться доить коров, прясть, свежевать дичь, добывать огонь из кремня, осваивает все полезные навыки. А иначе, в кого он вырастет, чему он научится? Нажимать кнопки на компьютере, что ли?

Дикие люди прошлых черно-белых веков винили в своих бедах внешние силы. Они жили в мире могущественных злых богов, насылающих на них проклятия, пожары, болезни и падеж скота. Они мало что знали пока о законах физики, химии и биологии, и сжигали тех, кто приносил им очередную шайтан-машину. 

Лет через 500 люди будут читать о темном аналоговом веке, когда люди в своих бедах винили внешние силы — могущественные копрорации, заговоры маркетологов, опасные движущиеся электронные картинки и цифру. Они мало что знали о геноме, микробиоме, психике и личности, и берегли своих детей от шайтан-машин.

По усвоенному с детства завету предков.

Ганицы в уязимости

В прошлой школе у нас было плотное индийское коммьюнити. Их культура очень слиятельная, трогательная, безграничная. В смысле слияния, трогания и отсутствия границ. 
И я помню, как сходила с ума Тесса. Если она почему-то плакала, то кружок подружек окружал ее, трогал за руки, пытался обнять, бесконечно спрашивая «что такое?», «что случилось?», «что ты плачешь?». И если я оказывалась рядом, я отгоняла их и просила give her some space. А если не оказывалась, то вечером Тесса страстно допрашивала меня «мам! Ну как они не понимают, что в этот момент НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!!».

«Иногда горе ребенка так глубоко, что только молчание достойно его».

Януш Корчак

Я спрашиваю у своих детей, хотят ли они, чтобы я побыла с ними, можно ли их обнять. Меня передергивает от вторжения, к себе, к ним. 

В первые годы в Англии у нас была соседка, бабулька одинокая. И вот я однажды заметила, что она как-то не выходит, почта лежит под дверью. Я постучала ей (Тессе был месяц, я была в декрете и не в себе), она еле вышла, говорит, — «Я болею». Я предложила ей что-то купить в магазине, она долго отнекивалась, и потом сказала «ну хорошо, купите винограда». Я купила, а когда пришла,нашла возле ее двери табуретку, на ней деньги, и написано «оставьте тут, спасибо». Тогда она мне показалась неблагодарной букой. 

И второй случай, так же подорвалась помогать 100-летнему дедульке, который с трудом пытался подняться со стула. Подскочила, поддержала его, он встал, забрал у меня величественно свой локоть, и сказал «я способен справляться сам». 

И это не только английская культура, хотя это действительно очень английское: «никого ничем не потревожить», «не нуждаться в особом отношении». 

Я как-то очень их понимаю, потому что я сама такая, железная, отдельная. Когда мне плохо, самое последнее, что мне хочется — чтобы кто-то меня в этом виде видел. Не трожьте меня, у меня все в порядке, ну да, ноги нет, но я справлюсь. Буду зализывать, как волк в берлоге, но прятаться от предложений помощи. 

Тут неудачно поднялась резко, и со всей дури врубилась виском в острый угол открытой двери шкафа. Заорала так, что дети прибежали. Стою, держусь за голову, рычу. Муж подбегает «солнышка, ты как». А я каааак на него рявкну «отойди от меня!!!!!!!». Как у Тессы, включается «НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!!». Чем хуже, тем меньше нужны люди, тем больше они докучают. Есть спасительное одиночество и есть все, кто стоит на пути к нему. 

И вот тут, наверное, начинаются нестыковки.
Потому что я часто НЕ ЛЕЗУ, исходя из того, что для меня самой это скорее неприятно. Если что-то нужно, я попрошу, и ожидаю того же от других. 
Я не лезу из уважения и веры, что оберегаю другому его спасительную берлогу от своего бестактного душеспасительства. 

А он, может быть, лежит не в спасительной берлоге, а в гулком колодце одиночества, и мечтает, чтобы кто-то к нему в этот колодец влез, и спросил «что случилось».

И я вот не представляю, как эти две разные вселенные могут не поссориться. Ведь и в колодце, и в берлоге, мы одинаково уязвимы. 

А в уязвимости разные языки заботы превращаются в чужие наречия предателей.

В далеком детстве я болела лошадьми. Собирала книжки и открытки, изрисовывала альбомы, упрашивала родителей.
И вот мама повезла меня на ипподром в Битцу. В Битцу, из Перово, на семи перекладных. Там набирали в конноспортивную секцию. До 14 лет я была самая маленькая в классе (кто ж знал что из меня вырастет этакий гренадер в 14), а в наездницы нужны маленькие и легкие. Так вот я была тогда тайная маленькая и легкая, и так хотела, что отжалась, пробежала и что-то еще сделала. И меня взяли! 

На первом же занятии, где нам объясняли про упряжь и уход, я начала плакать, чихать, и задыхаться. У меня обнаружилась тяжелейшая аллергия на лошадей. И мне пришлось бросить. 

Потом, в 16, живя в Техасе, мы часто ездили с приемной моей семьей на ферму в Кентукки. Седла в Техасе не узкие, спортивные, а удобные, с ручкой, и лошади фермерские, спокойные, и мы просто ездили кататься. Накачаешься таблетками, и красота. 

Но это было не то. Я хотела научиться выездке, красивой, выверенной, хотела научиться скакать на коне влитой амазонкой.

И в 30 пошла заниматься в Сокольники. На 3 или 4 занятии лошадь меня сбросила, больно. Я испугалась, расплакалась, как ребенок, побоялась снова садиться. Не характерно для меня, но из песни слова не выкинешь. 
Тренер, в классических советских традициях, на меня наорала, что или я хочу учиться, или нечего тут время тратить, и что ты нюни распустила. 

И я ушла. Я взрослая тетка, будет еще тут какая-то дура за мои деньги меня отчитывать. 

И больше никогда не подходила к лошадям.
И они перестали мне казаться волшебными. 
А вспомнила вот почему: В ленте у многих детки на лошадях. А я смотрю, и внутри скребет наждачкой что-то серое и плохое. Отмотала вот. 

Интересно, сколько еще чудес так превратились в наждачку под охлестом глумливого стыдящего выговора за то, что ты была маленькой и слабой? 

А книжку из детства помню. 
Кони мои, кони.

На восьмой день создал бог котов.

Это был снова понедельник, день, когда работать не хочется, и вот сидишь в отрицании и мечтаешь о прекрасном.
Бог как раз читал мемуары Мухаммеда Али, и завис на фразе «Порхай, как бабочка, жаль, как пчела». Поэтому он внес в спецификацию бесшумную ночную грацию, бархатные подушечки лап, гибкое легкое тело и длинный пушистый хвост. В лапы он добавил тончайшие, острее лезвий, когти. Но было мало. Тогда он придумал глаза, такие глаза, чтоб всем глазам глаза. То жестокие и чужие, как у змеи, то нежные и круглые, как у удивленного младенца, то пожирающие масленичной черной дырой, как у красавиц-цыганок. Потом он написал мордаху с пучком усов и всегда улыбающимся ротиком, ушки, которые слышат шум мыши на чердаке, бархатистую шубку, нежнее бухарских шалей. Он одарил котов одновременно любовью и независимостью, научил их успокаивать детей и лечить стариков, беречь дом и учить людей неге и свободе. Он как раз взялся за легкость и грацию, как в дверь позвонила доставка из Амазона, и бог. не закончив, пошел открывать. Наверное, подарки привезли к рождеству.

Пока из коридора раздавался суетливый разговор, в комнату пыльной тенью проскользнул дьявол.
Времени у него было мало, фантазии еще меньше, но напакостить хотелось.

Он оглядел комнату, и, схватившись за первую же пришедшую в голову мысль, быстро подписал:

«И пусть жрут новогоднюю мишуру»

Заступлюсь за сильных

За слабых есть, кому. 
Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься, и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов — никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу, не скрыть, ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся — на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и в профиль, практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты ж знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток, этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая, этого закроешь собой, он к зиме не привычный, этому пережуешь, у него зубов нет, этого на руках качать всю ночь, он возбудимый, этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь, этот голоден — отдашь кусок, этот потерялся, давай руку сюда, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж, а в голове еще несколько гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. 
Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. 
Потому что они чувствительные, и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

PS. а еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают «ну что, не железный же? а? а?». Ну, да бог с ними.

PPS. Мне вспомнилось стихотворение Уильяма Стаффорда, которое я когда-то переводила по просьбе Olga Pisaryk, а потом мой брат Alexander Nechaev корректировал мой перевод.

With Kit, Age Seven, At the Beach
We would climb the highest dune,
from there to gaze and come down:
the ocean was performing;
we contributed our climb.

Waves leapfrogged and came
straight out of the storm.
What should our gaze mean?
Kit waited for me to decide.

Standing on such a hill,
what would you tell your child?
That was an absolute vista.
Those waves raced far, and cold.

«How far could you swim, Daddy,
in such a storm?»
«As far as was needed,» I said,
and as I talked, I swam

William Stafford

Мы полезли к вершине утёса,
Посмотреть в глаза океану
И чем выше мы с Китом взбирались,
Тем сильней становился шторм,

Разбивались тяжелые волны 
Белой пеной о темные скалы,
«Что мы ищем на этом утесе?» — 
Сын молчит и ждет мой ответ

Стоя там, на отвесном обрыве
Что бы ты сыну ответил?
Про пучину и мощь океана,
Про его холод и тьму?

«Сможешь выплыть в такую бурю,
И как долго продержишься, папа?»
«Сколько бы ни было нужно», —
Я сказал, рассекая волну.

Перевод Александр и Ольга Нечаевы

О маркетинге

Современный маркетинг изменился from push marketing to pull marketing.
Раньше некоей пассивной целевой аудитории проталкивали продукт «Купи!», «Обладай!», «Получи!», «Тебе надо!», «Как, ты еще не?»
А теперь вместо этого активная целевая аудитория выбирает сама. Оценивает, а каким тоном ты тут со мной ведешь беседу, господин производитель, и платишь ли налоги, и не эксплуатируешь ли детей Индонезии. 

Центр власти переместился к покупателю.
Ему больше нельзя сказать, «лучше для мужчины нет!», он ответит «пфф» и сам разберется, что ему лучше. 

Мне видится, что такое же смещение происходит еще в одной области. 

С момента технической революции мы обогатили свой быт и труд машинами, все более сложными. В отличие от человека, машины управлялись линейными алгоритмами и бинарным кодом. И для того, чтобы добиваться от машин желаемых действий, появились «переводчики на машинный». Операторы, кодеры, программисты, инженеры. 
Люди, транслирующие сложную, многозначную эмоционально-нагруженную, социально-обусловленную, личностно-разную, ситуативно-варьирующуюся человеческую волю — машинам. На их, машинном, понятном, бинарном языке. 
Мы учились понимать машины и говорить на их языке. 

Но это меняется. 
И центр власти упрямо ползет.
И все, что сейчас происходит в UX, AI и machine learning говорит о том, что вместо переводчиков на машинный, теперь нужны переводчики для машин — на человеческий.

Мы движемся к тому, чтобы не мы подстраивались под машины, а машины подстраивались под нас. Поняли, распознали, считали наш сложный нелинейный отягощенный всем, чем только можно, код.

А это перевести машинам сможет не тот, кто знает машинный, а тот, кто прежде всего знает человеческий. В самом широком смысле. 

Вот зачем растет поколение высокочувствительных, рефлексирующих, эмпатичных diital natives. 

C вами была #ЧемЯХужеБританскихУченых