Педагогический прикорм

В английском термин «педприкорм» звучит как baby-led weaning. Дословно «прикорм, которым управляет ребенок». В самом термине кроется огромная разница подходов. Слово «педагогический» предполагает педагога, предполагает, что мы учим, а не ребенок учит-ся, учит себя.

Давно доказано, что кормление по требованию полезнее, чем кормление по часам. Что свободная игра полезнее, чем дидактическая. Что ребенок учится ползать, ходить, говорить, читать, считать и ловить мячик тогда, когда его мозг созревает для этих умений, а не тогда, когда рекомендовано в методичке. И тем не менее современная школа по прежнему считает, что в таком-то возрасте с 9:30 до 10:15 по понедельникам ребенок должен учиться дробному делению, а с 10:30 до 11:15 — ползать по канату. Уж хотя бы быть честными и говорить, что в это время мы решили учить ребенка дробному делению и канату, и не испытывать иллюзий, чему он сейчас учит-ся. Дробному делению или тому, как скучна школа.

Я недавно прочитала о поразившем меня исследовании. Двум группам студентов дали задание — картинка с лабиринтом, из которого нужно найти выход для мышки. В одном случае в конце лабиринта был нарисован кусочек сыра, а в другом случае — в начале лабиринта — сова. Обычная нарисованная сова, которая схватит мышку, если ее не вывести. И все студенты справились, за 4-5 минут найдя выход для мышки из лабиринта. Или к кусочку сыра, или от совы. А потом студентам дали креативное задание, предполагающее полет фантазии и смелость нестандартного мышления. Из тех, кто делал задание с сыром — с ним справились все, из тех, кто делал задание с совой — только половина, да и то не очень. Выходит так, что когда наш мозг находится в стрессе наказания или опасности, он теряет способность к креативному мышлению. Даже если это просто нарисованная сова.

Итак, 9:30 утра, с трудом проснувшийся класс изучает деление дробей. Интересно оно примерно 0.5% ребенка из класса в 32 человека. Но учить надо, а то? А то накричат, поставят двойку, высмеют, поставят на вид. И так вся школа.

photo-1453342664588-b702c83fc822

Часто говорят, что, мол, дети учатся легко и быстро, и поэтому надо пока маленькие научить всему. Ну да,  пока они не выросли и не могут защититься от впихивания в себя невкусной скучищи — нужно успеть впихнуть. Логика в этом примерно такая же, что пока ребенок не научился отворачивать голову и выталкивать языком невкусное — надо побольше напихать. Мы же лучше знаем, что сейчас ему положено кабачковое пюре.

Часто говорят, что выполняя скучные задания из-под палки ребенок учится важному навыку, «что делать неприятное тоже прийдется». Как будто ребенок живет в мире розовых пони, и ему буквально с рождения не делают неприятно вне его желания. Как будто он встает в школу, чистит зубы, убирает игрушки, выключает мультфильмы, моет руки и закрывает книжку каждый раз только по своему желанию. Уже к школе ребенок имеет такое количество возможностей делать то, что ему совершенно не хочется, что не думаю, что этому навыку не хватает практики.

Часто говорят, «а как он мол будет жить, если будет заниматься только тем, что ему интересно?». Какая страшная судьба, заниматься тем, что интересно! Гораздо разумнее подготовить его к тому, что он будет усилием воли заниматься скучищей на ненавидимой работе. Чтобы он научился делать и не вякал. Не спрашивал, «а зачем?», «а какой смысл?». Наверное, именно такой судьбы для него ожидаем.

Вот это традиционное впихивание в ребенка серой переваренной капусты обязательных знаний, под названием школа — я совершенно уверена, что она скоро умрет. Это просто неизбежно, как неизбежно было отмирание в школе розг и зубрежки псалтыря. Оно совершенно чуждо и иррационально в современном мире, где точный год куликовской битвы доступен всегда по нажатию кнопки, где на решение любого уравнения можно найти подкаст и научиться самому, когда в этом возникнет потребность. Мне очень горько, что у меня лично не хватает ресурсов, смелости и возможностей организовать ребенку что-то отличное от школы. Что она так же вынуждена учить дробное деление в 9:30 утра в понедельник на черно белой бумажке. Но глядя на тенденцию домашнего обучения, я глубоко уверена, что развитие технологий и смена поколений начисто изменят то, как дети учатся. Что из сподвижников, пытающихся нащупать child-led образование пока в домашних условиях, вырастет новая система школ, иного формата, иной программы, иного подхода.

Сегодня с утра ко мне подошла дочь:

     — Мама, а можно я буду учиться играть на трубе?
    — А что со скрипкой и пианино? Ты хочешь бросить, что ли?
    — Нууу, да. Я хочу на трубе.
    Я прогнала ей классический монолог: «Если так все бросать, ты никогда не научишься ничему по-настоящему. Ты понимаешь, что если ты сейчас пойдешь учиться трубе, то все в классе трубы будут лучше тебя, и тебе прийдется учиться с 6-летками. А за это время все навыки на пианино ты растеряешь. Ты учишься всему по верхам и бросаешь, так ты никогда не научишься ничему серьезному». Ребенок ушел, потухший. Классика.
    Мне целый день было стыдно. Я думала обо всем об этом, о том, как дети учатся, переключаясь с одного на другое, снова возвращаясь и бросая, как они берут от знаний ровно столько, сколько им надо именно сейчас, и какая в этом процессе мудрость, эффективность, природный смысл. И насколько я все-таки на автопилоте моих установок. Вечером я вернулась с работы, зашла к ней и сказала:
    — Тесса, я хотела тебе что-то важное сказать. Я с утра на тебя нагавкала по поводу трубы, я была неправа. Просто мы так выросли, привыкли что ли, что надо доводить до конца, надо учиться ради того, чтобы получить профессиональный навык, а не потому, что интересно. Что учатся танцевать ради того, чтобы развить координацию и грацию, а не потому, что хочется танцевать. Что учатся рисовать, чтобы уметь рисовать, а не потому, что хочется рисовать. И я сказала тебе то, что сказала, на автомате. Если ты хочешь учиться трубе — учись. Я тебя поддержу.
    — Ничего, мам. Я понимаю. Вас так воспитывали.
    Ей только что исполнилось 8 лет.
     — А ты знаешь, мам, тебя сегодня не было вечером, и я вместо тебя читала Даниле книжку перед сном. Она немножко детская, но я читала с выражением.
    .Ей никто не говорил, что «надо» заботиться о брате. Что  «надо» сидеть ночами и самой учиться рисовать, как она сейчас учится. Как она раньше училась скрипке и пианино, сводя нас с ума бесконечным треньканием. Что «надо» прощать и понимать маму. Ее не накажут за отказ, и не дадут звездочку за достижение. Она открывает для себя кусочки мира, как пазл, и осваивает их в своем ритме. И видеть это — чудо.
    Я вижу школу будущего как источник знаний, а не их распределитель. Школу, где дети могут свободно выбирать, чем им заниматься, где, с кем и на каком уровне. Школу — как источник инструментов, а не заданные темы. Где ребенок, вдруг заинтересовавшийся динозаврами, сможет сбегать в мастерскую рисования и порисовать там динозавров, а потом сбегать в мастерскую искусств и вылепить там клык динозавра из глины или гипса или нарисовать в 3D в компьютере, и, вдруг увлекшись, изучить пару дизайн-программ, а потом устав, пойти попрыгать в спортзал, или завалиться с любимой книжкой в тихом углу в библиотеке, и подремать там, если хочется. Я вижу школу, которая позволяет развить разное мышления — логическое, образное, абстрактное, теоретическое — на абсолютно любых предметах — будь то пираты, видеоигры или труды Камю. Я не знаю, как это практически можно организовать, и возможно не совсем так, но я хочу верить, что того занудного, основанного на страхе, насильственного впихивания знаний не останется.
    И мне очень хочется прожить подольше, чтобы увидеть, как это будет, и чтобы увидеть, какой мир построят те, кто смел выбирать по сердцу с самого детства.

Неженская проблема

У меня в ленте есть моя бывшая коллега, афро-англичанка, наверное это будет так правильно. Она активно борется за права чернокожих, и вот я поймала себя на чувстве, прочитав один из ее постов, что испытываю какое-то смешанное чувство раздражения и вины. Попыталась понять, почему, ведь я любые виды ксенофобии не переношу на дух. И поняла. Она пишет очень страстно «пора подняться, чернокожие братья и сестры, и остановить этот кошмар. Белым совершенно наплевать на нас, они нас уничтожают миллионами, в Африке и в Америке, они расстреливают наших мужчин, они насилуют наших женщин, они морят голодом наших детей». И я поняла, что не могу понять, то ли я враг (как белый человек), то ли нет, и тогда враги — все белые.
 
Мне бы не хотелось видеть, что флэшмоб становится ситуацией сплочения женщин против мужчин. Чтобы мужчины, читая истории и откровения, чувствовали смесь вины и раздражения за то, что они лично никогда не делали и не сделали бы. Мне бы хотелось, чтобы мужчины испытывали то же самое чувство, что и мы — КАК мы можем допускать, чтобы в НАШЕМ обществе был такой трэш. В обществе, где живут наши жены, дочери, мамы.
И мне кажется именно «мама» здесь — ключевое. Мне кажется, если бы продолжением флэшмоба был разговор каждой из женщин со своим взрослым сыном, о том, что такое случилось с ней, не с какой-то чужой «телкой», или даже «девушкой», а именно со всем тем свято-неприкосновенным, что включает в себя понятие «мама», задолго то того, как у этого мужчины появится дочь, может быть мы бы сделали шаг в сторону другого общества. Может быть, услышь он очередной сальный рассказ в мужской компании, у него бы внутри что-то кликнуло, и он бы оборвал его и попросил заткнуться. Может быть мысль о том, что когда-то такой же глумливый тип унизил его тогда молодую, самую лучшую на свете маму, вынудил его не поржать за компанию и не смолчать, а посметь пойти против и сказать, что это гребаный стыд.
 SplitShire-0514
 
Насилие существует в обществе настолько, насколько оно оправдываемо. Читаю посты под этим тэгом, и вижу комментарий «не, я конечно мужчина, поэтому смотрю на грудки-попки, но я же умею сдерживать свои позывы». И все аплодируют, настоящий мужчина, герой. А то, что мужчина в обществе спокойно отзывается о женщинах в терминах «грудки-попки», это вроде как норм. А как насчет грудки-попки его собственной мамы?
 
Я помню в юности подрабатывала переводчиком. Переводила как-то на переговорах между приехавшим иностранцем и русской компанией. «Оль, ты ему переведи, что после ресторана можем организовать ну там, сауна, девочки, ну ты понимаешь». Я перевела. Он не понял сначала. А когда я объяснила, посмотрел на них (и на меня, переводившую это все с видом, что так и надо) абсолютно дикими глазами и сказал «are you fucking insane?».
 
Мне кажется, что-то изменится, когда на очередной рассказ, про то, как кто-то кому-то что-то гусарски вштырил, хоть она и ломалась — он встретится с рядом таких же глаз.
 
Суть такого количества насилия над женщинами — часть той же проблемы, что и насилие над детьми. Объективация. И это не односторонняя проблема. Насильное кормление, неуважение к границам тела, помещение всего, связанного сексуальностью в ссылку стыда (а бравада — всего лишь его антипод), восприятие мужчин, как функции, восприятие женщин, как функции, восприятие детей, как функции, восприятие граждан, как функции — это все про одно и то же.
 
Мы — поколение, которое имеет возможность слома шаблона. С одной стороны, мы испытали на себе все прелести «доэволюционного» религиозно-идеологического-патриархата: стыд, насилие, принуждение, неуважение. С другой стороны, именно мы жили в эпоху, когда появились инструменты с этим работать, а не просто передавать по эстафете, и останавливать на себе, и в эпоху, когда об этом стало возможно говорить, и есть, где говорить.
Мне кажется следующий шаг — это не только делиться с сочувствующими женщинами, не только учить дочерей безопасности, а говорить об этом со своими сыновьями. И говорить не поучающе, «как надо», а уязвимо, «как было мне».
Тогда есть шанс, что мы будем заодно.
Что вместо «женской проблемы» у нас будет общая проблема.

Любовь — это…

С ролевыми играми у меня не складывалось никогда. Ну вот это все: он мамонта тащит, а я тут такая в платьишке, или я мамонта тащу, а он тут такой в слинге, кашу сварил и патроны подносит, а в кармане букетик незабудок. Может, потому что играть очень сложно и затратно, может, потому что роль маловата и трещит по швам, а может мы сложнее любой роли.

Вот сейчас любят говорить: партнерский брак. Прекрасная идея. Плоха только тем, что идея. А за идеей, самой прекрасной, никогда не видно живого человека — того, у которого понос сменяется озарением, подлость — альтруизмом, и мелочность — благородством. Или даже не сменяются, а каким-то чудесным образом сосуществуют.

bench-sea-sunny-man

И дело-то не в том, что идея плохая: вот есть у меня идея счастливой жизни «по каталогу», воскресный ужин, пирог со сливами, белые салфетки и ручной работы стаканы на террасе. А дети вдруг оп — и пирога не едят, а требуют колбасы, и жрут ее, гады, таская из холодильника, и ты такая наорешь на всех, усадишь в салфетках и благости, и они сидят, отсиживают, глядят исподлобья и ждут окончания. И думаешь, ну и фиг с ним, приветствую жизнь, сосиски из контейнеров и пятна кетчупа на столе, и тарелки дурацкие, старые с цветочками и трещинами, и чай пакетиком — а в душе ноет гадко, ностальгия, по несбывшейся идее: а они веселые, ногами болтают, важные свои глупости рассказывают. И тоже думаешь, как хорошо, хоть и не как в каталоге.

И вот партнерский брак этот: это мы такие в бронзе, взаимоподдержка, уважение, взаимовыручка, никаких игр вроде — а вот на личности не перейдешь, тарелкой об пол не треснешь, и обиды надо доносить я-сообщениями. И вроде идея хорошая, а получается по каталогу.

Последние лет 20 было модно ставить цели. Создавать идею и идти к ней. Последние несколько лет стало модно не ставить целей. Катиться, с какой ноги встал, и радоваться, если закатился на фуршет, а не на свалку. Катишься — и скучаешь по белым салфеткам и чаю с листиками мяты в фарфоре.

Так вот жизнь, и любовь, и дети, и бизнес, как мне видится — это не про то, что волочить за шкирку настоящее к упорной цели, и не про то, чтобы с утра встречать невынесенный мусор улыбкой поселенцев с Гоа. А про то, что где-то между идеей и настоящим и случается жизнь. Вот в решении этого ежедневного баланса между мечтой и реальностью она и есть.

В том, чтобы стремиться быть хорошим партнером, и жить в том, как часто ты им не являешься, в том, чтобы стремиться вырастить счастливых, успешных, развитых детей и смирением с их нетаковостью, в том, чтобы писать пятилетние цели построения империи, и уметь жить с протекающей трубой. Потому что если который день империи все нет, то это очень грустно, а если который день течет труба — то не лучше. И с трубой жить легче, когда на горизонте маячит империя, и империю построится только тогда, когда латаешь трубы.

Единственные отношения, которые у меня получаются — это отношения поиска. Идем мы такие, вдвоем, каждый с багажом своих каталогов за плечами, и то один начнет ныть, то второй сбесится, то один поддержит, то другой сольется, а с утра просыпаешься и варишь кашу, и ищешь, как жить, со вчерашними расхлопанными дверями, с неслучившейся романтикой. Когда между мечтой и реальностью ищешь не компромисс, а путь. А он, сволочь такая, у каждого свой, и опять машешь руками и лупишь по столу картами и маршрутами, споришь, миришься, вдруг обмираешь в нежности от понимания и взъедаешься от его отсутствия.

Но идти-то вместе.

 

Чувство долга

Если звезды зажигают, значит это кому-то нужно. В нас нет ничего лишнего. Мышцы сгибатели компенсируются мышцами разгибателями, отрежь один — и рука повиснет плетью. Эгоизм дополняется альтруизмом, самолюбие — скромностью, злость — добротой, панцирь — эмпатией, а гедонизм — долгом. Сегодня — про долг.

Маяк

Как любой маятник, отклонение в одну сторону приводит к отклонению в другую. Но если маятник повиснет — часы умрут. Поэтому он нужен, и он — и есть тот «баланс». Меня когда-то поразила мысль, что баланс — это не статически замерший маятник в положении ноль, а движение. Отклонишься влево слишком сильно — упадешь, вправо — упадешь, и вот идешь, раскачиваясь, по тонкой проволоке — вправо-влево, вправо-влево. Замрешь — не сможешь идти. Пошел — отклонился, вынужден балансировать.

В нашей культуре большое отклонение в сторону долга. Мы были должны всем — родителям, школе, стране, коллективу. Это отклонение от баланса привело к естественному качку в обратную сторону: гедонизму. Жить только здесь и сейчас, только для себя, только в удовольствие, и я никому ничего не должен. Гедонизм — это про немедленное удовлетворение: захотелось — сделал, почувствовал — выполнил, надоело — бросил. В нем много прекрасного: внимание к себе, своему телу, потребностям, минутным увлечениям и секундным порывам. Гедонизм — это про быстро, приятно, хорошо и немедленно. А долг — это про «надо», ради чего-то неосязаемого, дальнего, негарантированного, того, что не приколешь на лацкан и не смешаешь с тоником.

Я тут покупала продукты, проводя конференс-колл на телефоне. За то время, что я направляла беседу, давала пояснения, раздавала задания и подводила итоги, я разгрузила тележку, упаковала продукты, ввела пин-код на кредитной карте, сложила их снова в тележку, убрала карту и кошелек, дошла до машины, нашла ключи,открыла багажник, сложила продукты, откатила тележку, села за руль и поехала домой, не отвлекаясь от разговора. Пока я была занята, мой автопилот, лимбическая система мозга сделала за меня все остальное. Когда у нас нет ресурса, мы находим подпорку. Некую структуру, которая позволяет нам выжить, справиться, если прямая сила воли, внимание и мотивация отсутствует. Долг — это внутренняя структура, которая позволяет нам поступить «как должно», когда все стандартные мотивы: смысл, вознаграждение, выгода, воля, интерес — отказали. Долг — это автопилот, сила, которая базируется на наших глубинных ценностях, внутреннем интуитивном знании о «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неправильно». Долг — это то, что заставляет нас сдержать гнев и подавить усталость, отказаться от сиюминутной выгоды ради чего-то большего. Долг — это про горизонт.

Долг — это про то, что не бросать обертку и не давать взятку, потому что мы хотим другое общество для наших детей. Долг — это про жертву быстрым удовлетворением ради далекой ценности. Это про то, что не наорать и не шлепнуть, когда очень хочется, поддержать и принять, когда изнутри вопит совсем иное, долг — это жертва ради дальней перспективы, это отказ в маленьких радостях ради чего-то иллюзорного, вроде правильных привычек. Жизнь в согласии с чувством долга приводит нас к балансу с глубинными ценностями, но уносит нас от баланса с немедленными желаниями.

И вот ребенок голоден, устал и орет. И если дать ему сейчас конфету, за полчаса до еды, то мы решим немедленную проблему ора, но усложним отношения с разочарованием и тщетностью в дальней перспективе. Гедонизм — это про здесь и сейчас, и плевать на должное. Гедонизм — это про то, что если хочется пирожное и платье, то надо пирожное и платье, а до зарплаты дотянем и потом сбросим. Гедонизм — это про маникюр, когда ты нужна дома, про поспать, когда папа тоже устал, про ну и хрен с ним с режимом, давайте лопать чипсы и смотреть кино до полуночи. Гедонизм прекрасен, он про быстрое, немедленное, чувственное, это жертва ценностями ради наслаждения, жертва целями ради хорошего настроения.

Долг — это очень человеческое, гедонизм — это очень животное. И в этом нет оценки, это скорее про истоки. Мы каждый день проживаем этот конфликт: поспать или доделать, сдержаться или позволить себе, быстро и легко или сложно, но правильно. Серьезные, неблагодарные, важные вещи не совершить без долга, без отказа в немедленном удовлетворении. Радость, легкость, наслаждение невозможны без умения позволять себе и баловать себя. И то, и другое приносят счастье, разное счастье, и то, и другое приносят разочарование, разное разочарование. Жизнь в гедонизме приносит радость маленьких вещей и оставляет разочарование растраченной на мелочи жизни. Жизнь в долге приносит радость больших побед и разочарование в пропущенных ежедневных радостях.

Дети учатся балансировать жизнь ровно настолько, насколько балансируют их родители. Потакающий гедонистический родитель научит жить в хотении, и не научит справляться с лишениями и трудностями ради высшей цели. Принципиальный и упертый родитель научит жертвенности и упорству, и не научит позволять себе глотки воздуха на пути.

Я человек больших целей, и тащу себя к ним сквозь усталость, нежелание, недосып и отказ от мелких радостей. Во мноних вещах я скорее человек долга. И я компенсирую это плевком в сторону правильных привычек, режима, порядка в доме, сдержанности, диет и прочего. Я выбрала для себя те области, где у меня есть цели, и иду к ним вопреки, и выбрала те области, где я чистый гедонист и следую себе. Для меня дико расписывать себе питание по калориям, но не дико иметь цели в делах на пять лет вперед и следовать им. В этом — мой баланс,  и я в нем счастлива.

Долг — это заем ресурса из глубинных ценностей, тех самых, которые закладываются очень-очень рано.  Я счастлива, что чувство долга взывает меня к трудолюбию, преданности, упорству, честности. Не знаю, как бы я жила, если бы в наборе ценностей у меня была необходимость быть милой или всегда надевать аккуратное платье. Долг — это то, что я буду делать, даже если очень не хочется, долг — это про мои ценности, те, что стоят нам родительского теплого взгляда. Ценности — это те битвы, которые мы выбираем с детьми. За что нам важнее биться: за невозможность совершить подлость, или за уборку игрушек? Когда наш подросший ребенок окажется без сил, желания и смысла — что он будет должен? За что мы бьемся не на жизнь, что мы защищаем не на жизнь? Что мы дожны на его глазах? Выжить? Отстоять себя? Помочь ближнему? Чистить зубы каждый день? Защитить слабого? Не сдаваться? Вести себя прилично? Не плакать? Вешать одежду в шкаф?

«Бедные ваши дети!»: пассивная агрессия в соцсетях

Когда гнев и раздражение можно выразить прямо, это неприятно, но просто. Если кто-то говорит «ты дура» — при всем негативе послания, мы все-таки четко понимаем, что это — агрессия, и можем принять решение в стиле fight or flight, или ответить тем же, или просто отказаться вступать в конфликт, оставив его на совести (не факт, что присутствующей).

Однако большинство воспитанных людей держат прямую агрессию под запретом. Чувство же от этого никуда не девается, и посему мы имеем 500 комментов пассивной агрессии под колючими постами.

Почему пассивная агрессия намного тяжелее? Во-первых, потому, что она манипулятивна, и по сути не дает морального права ответить прямой агрессией, не платя за это своим самоощущением воспитанного человека. Иногда она так красиво завуалирована, что зачастую сложно ее выловить, но оставляет ядовитое послевкусие. Это манипуляция, цель которой — слить раздражение и ощутить превосходство.

Словесное насилие — это любые выражения, направленные на то, чтобы принудить нас почувствовать себя хуже. Пассивное словесное насилие — это те же выражения, которые лучше или хуже замаскированы под что-то иное. Но маскировка не меняет сути, и именно поэтому, мы зачастую не можем найти, в чем подвох, но ощущаем, что на нас напали.

Конфликт развивается по сценарию — завуалированное унижение — «ачотакова» — «она сама себя высекла». То есть агрессор сначала осуществляет скрытое нападение, потом пытается доказать, что он не нападал («я просто высказываю мнение»), а потом сваливает вину за обиду обратно на жертву.

КАК УЗНАТЬ?

Как чаще всего маскируется пассивная вербальная агрессия:

  1. Прямое отрицание сказанного путем обесценивания: «Чушь какая», «Бред пишите», «да ну, ерунда», «фигня».
  2. Косвенное отрицание сказанного путем фальшивого выяснения источников:  «Ссылки в студию», «С чего вы это взяли», «Кто вам это сказал». Агрессор берет на себя право встать в позицию отчитывающего преподавателя и требовать объяснений.
  3. Уличение в скрытых мотивах: «Непонятно, чем тут хвастаться», «можно было и не выпендриваться», «ну купите себе медаль». Агрессор считает, что уж он-то уличил вас в низости, и это необходимо открыть миру.
  4. Уличение в предполагаемом вранье: «А сами-то небось», «знаем мы».
  5. Навязывание чувства вины: «а дети беженцев меж тем голодают».
  6. Прямая рекомендация как жить: «Лучше бы», «Надо быть проще», «Забейте», «Да радуйтесь лучше», «будьте добрее», «мужика вам надо»,  и все, со словом «надо» в начале.
  7. Косвенная рекомендация как жить со ссылкой на некую истину: «все нормальные люди», «а вот настоящая женщина».
  8. Фальшивое сочувствие: «мне вас жаль», «бедные дети».
  9. Кликушество: «а потом удивляются», «чего ожидать», «вот так и вырастают».
  10. Навязанное нелестное сравнение (белое пальто): «Это что, а вот у», «а вот я никогда».
  11. Обесценивание: «ну и что с того», «и кому это нужно», «и зачем вы это пишете», «это и так всем известно», «тоже мне»
  12. Косвенное осуждение: «такие как вы».
  13. Непрошеная диагностика причин: «а все потому, что», «ничего удивительного, ведь вы же».
  14. Грамма-наци. Давать публичные комментарии об ошибках другого так же этично, как публично комментировать пятна на галстуке.
  15. Просто проекции, зачастую не имеющие никакого отношения к вам и сказанному. Отличаются они тем, что не имеют вообще никакой логической связи с сказанным вами, но при этом являются агрессивными, и говорятся вам, ставя вас в позицию оправдания.
  16. Разговор об авторе в третьем лице в прямом комментарии: «такие всегда», «она просто».
  17. Отказ в праве на реакцию после пассивной агрессии: «такие как она просто хотят выделиться, но спорить не буду, мир дружба жвачка».
  18. Троллинг — писать не буду, он настолько понятен, что его уже можно считать прямой агрессией.

Почему все эти пассы я причисляю к пассивной агрессии? Потому что они а) пытаются выдать себя за заботу, внимание, дискуссию, меж тем являясь скрытым сливом эмоциональной агрессии. б) преследуют цель унизить адресата и возвысить говорящего и в) делаются без запроса.

Характерной чертой является отсутствие «Я» в большинстве (ведь автор пытается не быть агрессором), высказывания идут как бы от лица «всех», безлично.

 

КАК РЕАГИРОВАТЬ?

Я реагирую так:

  1. Обозначаю, что считаю происходящее агрессией в Я-сообщении. «Мне неприятно, когда вы», «Я не люблю, когда».
  2. Если классический виток агрессии продолжается в стиле  «ачотакова», «я просто высказываю мнение», «где вы увидели» — могу пояснить, что задело, какое именно строение фразы, оборот, непрошеный совет мне неприятен. Иногда люди готовы слышать, я лично готова слышать, когда кого-то обижаю.
  3. Если виток агрессии продолжается в стиле «не надо быть такой чувствительной», «это ваши проблемы» — отвечаю, что мое дело обозначить, ваше дело услышать или нет. И выхожу из беседы. Иногда выхожу раньше. Иногда даже не обозначаю, когда общий уровень собеседника позволяет предполагать, что это стандартный стиль общения.

КАК ОТЛИЧИТЬ ОТ ИСКРЕННЕЙ ЖАЛОСТИ, ИНТЕРЕСА, БЕСПОКОЙСТВА?

Человек, желающий искренне помочь, но выразившийся в агрессивной манере, скорее всего услышит вас и или извинится, или переформулирует. Если же он пошел на второй или третий виток агрессии «имею право на мнение», «тут не на что обижаться», то см. пункт выше.

КАК НЕ БЫТЬ АГРЕССОРОМ?

Мне помогает остановиться и подумать о своих целях. Если моя цель — выразить эмоции гнева и возмущения, то постараюсь остановить себя, и дойти до более значимых целей.

Если моя цель таки «помочь», сделать мир лучше, так сказать, то это вынуждает остановиться и задуматься, КАК написать так, чтобы тебя услышали. Моя цель меняется от выражения своих эмоций на достижение диалога, в котором тебя услышат.  Приходится несколько раз проговорить в голове ответ, прежде чем нащупаешь нужные, искренние слова. И тогда рождается что-то вроде:

«Я понимаю вашу позицию, но мой опыт не позволяет с ней согласиться». (высказать несогласие прямо)

«Не хочу лезть с советами, но в такой ситуации мне помогло то-то и то-то, если хотите, я могу рассказать» (отдать право получить совет или нет)

«Я читала одну книгу, там говорилось» (без совета прочитать)

«Я не могу сравнивать, у нас разные ситуации, но в моем случае…» (прямой отказ от сравнения, личный опыт)

А если нет сил сдерживать праведный гнев, то хотя бы признать его:

«Я знаю, что звучу осуждающе, но для меня это ужасно» (я сообщение, признание своей агрессии).

 

Ну и напоследок. Никто из нас не ангел, и я периодически язвлю и сливаю. И, зная об этом, начинаю с себя. Умение говорить о несогласии уважительно и прямо — это возможность наполненной, интересной дискуссии, которой в формате «кто прав» никогда бы не случилось. А это — богатство.

Люблю

Моя склонная к проектному менеджменту душонка все норовит облечь в план, и посему некоторых тем я просто избегаю. Если я подумаю, что «хорошо бы, если бы в отношениях с мужем было побольше приятной беззаботной легкости», то у меня немедленно родится план внедрения легкости, график обниманий на диванчике вечером, и что-то еще столь же гнусное. Поэтому мысли о данной теме я из головы удаляю, дабы не насвинить на остатки святого. Впрочем, как ни удивительно, святое сейчас чувствует себя существенно лучше, чем в тот же период с одним ребенком.

Начну еще раз — у меня самый чудесный муж на свете. Он способен неизбывное количество времени сносить мои наезды, колкости, подколы и возмущенный пилеж. Более того, у него самая правильная из возможных реакций — он не игнорирует, что бы меня взбесило до хлопанья дверьми, но и не принимает на свой счет настолько, чтобы вступать в обиженную перепалку о том, кто какашка, а кто сам дурак. Он немного поднимает одну бровь, выслушивает внимательно, и далее (тададам!!! Я говорила, что у меня самый лучший муж?) — молча и без препирательств делает то, что я прошу. Или не делает, но все его неделание и молчание выражают всяческое уважение к моему несколько несдержанному наезду. Короче, он ведет себя как опытный врач с буйнопомешанным, или как мама двухлетки. Впрочем, он уже дважды папа двухлетки, а опыт учит.

У моего мужа есть чудесная черта: если он не знает, что я рядом, то когда он меня видит, он пугается и отскакивает. Первые три года я это принимала на свой счет и очень расстраивалась, теперь когда я подхожу к комнате без предупреждения, я на всякий случай говорю, что это я. А то и правда заикаться можно начать, ходит такая мама по дому и собак пугает.

У моего мужа прекрасный характер — основную часть жизни он проводит в плохом настроении. Мне даже удивительно, где в одном человеке может помещаться столько плохого настроения. Я хронический антидот, и постоянно нахожусь в режиме рассеивания злых чар и волшебных пендалей, чтобы растормошить недовольную брюкву. Как мы умудряемся столько ржать вместе — непонятно. Романтики у нас нема, все уже давно на эту тему успокоились, так что в промежутках между его брюквованием, моими шпильками, и наукоемкими спорами мы в основном смотрим кино или ржем.

У меня самый лучший на свете муж. Мы столько лет вместе, а мне до сих пор с ним весело.

Хотя, я, конечно, немного скучаю по временам, когда от прикосновения бежали мурашки по позвоночнику, когда мы молчали часами после Такеши Китано, когда он еще пел под гитару, и пел мне, когда на мне не было семи беременных килограмм и ноля мотивации их сбросить, когда он бывал с утра нежный, смешной и взлохмаченный, и сжимал мне руку, если я говорила что-то в сердце, потому что из нас двоих говорю я, вот и говорю за двоих.

DSC_0106

Когда двое — это двое, а не два человека рядом, между ними есть словно некоторая тайна, некоторый невысказанный секрет, они находят глаза друг друга, и смотрят таким особым своим взглядом, вспоминая, ощущая и снова делясь им друг с другом, каждый раз.

Они похожи на заговорщиков, улыбающихся тому внутреннему угольку, мерцанию, натянутой невидимой струнке, которую и выразить-то нельзя, это просто знание, сокровенное и на двоих.

Их всегда видно в толпе людей, это замкнутое пространство, они вдвоем, даже если по отдельности. А когда эта струнка рвется, то они по-прежнему вдвоем, и даже за руку, и даже обнявшись, но это уже не двое, а просто два отдельных человека. Словно тонкая оболочка мыльного пузыря лопнула, и тот особый их воздух растворился в общем, и их пространство потерялось в общем, слилось и ушло, сделав их просто двоими людьми в толпе.

Когда появляется мысль “почему любишь” — это попытка заполнить исчезающий воздух двойства, судорожные глотки рыбы, выброшенной на песок. Исчезает невыразимое, и глупо кажется, будто выразимым и логичным можно заполнить пустоту.

Когда продумываешь чувство — значит нет его.

Я теряю любовь, когда перестаю любить себя, когда начинаю изводить себя-ребенка, себя-внутреннее юное существо планами, надобностями, требованиями и идеалами. И тогда я застываю, замерзаю и мертвею, любовь уходит, жизнь, жизненность уходит.
И оказывается, нужно вовсе не подумать, где промахнулась, где ошиблась, что и где сказала и сделала не так, и что нужно сделать и сказать так, а просто вспомнить о том существе, которое во мне, вспомнить, погладить, улыбнуться ему, дать ему дышать, в конце концов. И совершенно чудесным образом оно заискрится, заживет, задышит любовью, и все вокруг преобразится, и снова появится ощущение, что нас двое — а не просто два человека рядом.

Право на злость

Бывает так, что ребенок как будто специально нарывается. Я уж и терплю, и границы обозначаю, и предупреждаю, и активно слушаю, и принимаю — а все не в коня корм, он как будто нарочно вызывающ и зол.

Мне видится, что он это делает  не потому, чтобы нам насолить, а потому, что ему нужен выход. Ему бы сесть и поплакать, а он почему-то не может, и «лезет на рожон», чтобы в результате ссоры все-таки расплакаться и выпустить из себя.

Это значит для меня, что в предыдущих отказах я струсила и заиграла-отвлекла, и у ребенка осталось гаденькое чувство, что что-то не так, но что — он понять не может, я его эмоционально обманула, и ему как будто хочется зацепиться за что-то, а он проскальзывает на моей увертливости и заглаживании, и «ищет поводы», и «нарывается».

Я внимательно наблюдаю за собой. Встала я, допустим, не выспавшаяся, в зеркало в себе не понравилась, план дня меня не устроил, ну, еще с десяток мелких раздражений, которые девать-то некуда, а изнутри травят. И я буквально наблюдаю, как внутри все мечется под желанием просто сесть и разреветься. Но «сесть и разреветься» мне лично сложно, поэтому проглотив очередной комок и заклеймив себя за нюни, я иду рычать на всех. На мужа, немного на детей. Подлый муж, вместо того, чтобы вступить со мной в честно требуемый конфликт, пытается успокоить, обнять и умаслить, отчего злой огонь разгорался еще больше. И вот я так ярко увидела это:  как мне нужна эта несчастная ссора из-за какой-то ерунды, чтобы рявкнуть, получить в ответ, и расплакаться от обиды и жалости к себе.

Я смотрю на детей и чувствую, как в эти моменты их невыносимости им просто плохо изнутри, и так хочется пожалеть себя, а им нельзя, мы же учим их не быть нюнями. Мы на каждую фразу: «Мамаааа, я не могуууу» говорим: «Ты можешь, ты сильный». Он сильный, он может, у него нет права на жалость к себе, поэтому он дерзит, нарывается и невыносим. Чтобы мы рявкнули, отчитали, сорвались, и ему наконец разрешено было заплакать и попроситься на ручки и запричитать «меня никто не любиииит».

Мой опыт говорит, что все значимое получается только через долю фанатизма и отсутствие жалости к себе. И вот такой мир.

Мы не можем избежать злости и раздражения, потому, что мир никогда не соответствует нашим ожиданиям, а мы не можем не иметь ожиданий.

Мы не можем не накапливать это, потому что не всегда можем тут же выплеснуть.

И мы не можем жалеть себя постоянно, чтобы злость сбрасывать, потому что не выживем. А значит агрессия — неизбежна.

Агрессия, или «выход через злость» — это просто слезы тех, кто не умеет плакать.

photo-1451471016731-e963a8588be8

Поэтому когда ребенок трудный, я себе говорю «не трусь, это надо пройти», и иду в прямое лобовое «нет», жертвуя правом быть хорошей.  Потом глажу по спинке, пока он ругается и вопит, и сразу видно, насколько ему легче стало. Поэтому я так не люблю техники увода и отвлекания. Из-за того «осадочка», который в детях остается.

Тесса на своей белой доске в комнате написала вчера: «Ты самая лучшая и добрая мама на свете. Ты меня много обнимаешь.» Я прям прослезилась, ибо она у нас девушка серьезная и на нежность и приятные слова — скупая. А сегодня рявкнула на них с утра, потому что опаздывали и не собирались, Тесса вошла, долго в упор меня смотрела, а потом сказала твердо: «Мама, если ты злишься, ты можешь пойти и посмотреть, что у меня на доске написано». 

Такой парадоксальный круг: целостность и мир в душе приходит тогда, когда позволяешь злость агрессию, а не когда бегаешь от нее. Право на злость дает другому право на злость без вины в нагрузку, исцеляет нас от накопленной желчи и обиды. Исцеленные, мы становимся сильнее и способны выдержать злость другого, не пытаясь ее заткнуть или обесценить. Тем самым исцеляя его.

И тут возникает закономерный вопрос: а что, если не можешь выдержать? Как не раниться? И мне кажется единственный ответ — это вектор. Это либо «мы» лечим друг друга, мы вместе, мы за-одно, либо мы каждый защищаемся, мы против, каждый за себя. Мы либо в спирали вниз, к разьединению и закрытости, пусть даже из лучших побуждений, или в спирали вверх, к близости, к единству, к любви.

Свой собственный демон

В каждом из нас живет наш собственный демон. Он знает нас идеально, знает, чем уколоть, куда нажать, какой довод или воспоминание подкинуть, что сделать, чтобы подталкивать, уводить нас на путь саморазрушения — потому что он питается энергией нашей боли, гордыни, одиночества. Ему это нужно как воздух, и он не успокаивается.

И когда мы встречаем человека, который может нас на этот путь не пустить, он восстает и делает все возможное, чтобы этот человек исчез.

Если я сопротивляюсь — это он сопротивляется. Если я ухожу — это он меня уводит. Но он не способен сопротивляться одному — любви и вере. Потому что они настолько сильны, что он скукоживается, делает злое личико и с пшиком исчезает.

И тогда я плачу по пять часов. От счастья и свободы.  

Я не зря так долго отсиживалась, хмурилась и бессветилась.

Я видела, как меня поглощает чернота истерии ума, как цепляет крюками и начинает растаскивать в разные стороны. Я захотела это прожить, а не выключить, как водится. Я превратилась в достаточно сильно озлобленное, закрытое, испуганное, несчастное существо, я не знала, какой будет выход, и решила терпеть до утра, решила дождаться второго дыхания. Я хотела видеть и прочувствовать себя такой.

walk-human-trafficking-12136-large

Сначала была Настя. Я ехала домой на грани озлобленной истерии, проклиная всех и вся, страстно жалея себя и полностью погрузившись в диалог, что я достойна большего. Я купила себе целую гору тюльпанов, сказала мужу, мол, пусть попьет кефиру вместо ужина, и пошла поговорить с Настей, моей давней, еще со школы, подругой.

Я стала окольными путями подбираться к теме (на самом деле я конечно знала, что хочу ей поплакаться на свою несчастную жизнь, но признаться в этом мужества мне не хватило, поэтому я ударилась в политессные заходы на «как у тебя», «все мужики сво…» и о чем там девочки обычно говорят). Когда она наконец поняла, что я хочу банально поплакаться, она чуть не упала — во всяком случае такой удивленной я ее не видела давно. После этого заправским мамским жестом она утащила меня в туалет, усадила на табуретку, заперла дверь, уселась напротив, и сказала: «Ну, выкладывай!».

— Да нечего, даже не знаю… Все как-то надоело, понимаешь… Да все нормально, просто как-то не так, а объяснить не могу. Раздражает все… И с ним не могу поговорить, начнет там себе накручивать, и ни с кем не могу, потому что сама не знаю, что не так….

Я узнала много нового о себе. Маленький яростный ребенок устроил мне глобальную встряску мозга, говорила она мудро, метко и не щадя, и хотя я изо всех сил пыталась продолжить беседу в русле «психоаналитических штудий», в какой-то момент комок подкатился к горлу, и вот тут настал настоящий п….ц.

Это было ужасно, страшно, неприятно, отвратительно. Это была какая-то молчаливая истерика — желание немедленно провалиться сквозь землю, желание не быть там, в этом месте, в это время, до физической дрожи невозможность сделать этот шаг, и немедленное желание все исправить, объяснить, превратить в шутку. Ощущение слона в посудной лавке, ощущение наготы на площади, не-у-ют-но, коряво, стыдно, плохо. Слова застревают в горле, руки отказываются двигаться, все тело немеет и мечтает лишь об одном — чтобы этого не было.

А что случилось? Я всего лишь заставила себя выговорить два слова.

«помоги мне».

Как же трудно. Боже, как это оказывается невероятно трудно.

Потому что этими двумя словами я разрушила то, что я вижу в зеркале глаз своих друзей последние пятнадцать лет. Я сломала какую-то глубочайшую внутреннюю кольчугу, о которой никогда и никому не признавалась, которая буквально вросла в меня.

Как трудно содрать ее с себя, и остаться так, как страшно быть непонятой и нелюбимой такой, как хочется немедленно вернуться, защититься, надеть на себя уверенность и самолюбивую гордость.

Когда хрупкий ребенок, которого я могу запросто поднять одной рукой, обнимает меня и говорит: «Ты моя маленькая большая девочка», и гладит меня по голове, до которой еле дотягивается – я не могу существовать, это невозможно, это не сочетается со всей мной, это разламывает мой мир на части, это разламывает меня на части.

И это очень очень нужно было сделать.

И я очень горжусь собой, что я смогла. Что не отступила в последний момент.

И, господи, какое счастье, что у меня такие друзья.

А потом я попросила у любимого прощения за свою гордыню, и попросила принять меня такой. Потерявшейся.

А потом было «искусство любить» Фромма, и вдохновение.

Было желанное одиночество на крыше отеля на берегу теплой безбрежной ночной Адриатики. И вновь обретенное чувство единства, чувство правильного пути, чувство вдохновения ночи и тишины, чувство парения над тщетой, и чувство свободы, смирения и первой за долгое время искренней улыбки уголками губ.

Я рада вернуться в себя.

Я рада вернуться на путь учения.

Все не зря.

Пластика крыльев, недорого.

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет — это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Да все нормально. У всех так. Нас тоже били и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это я не в ресурсе. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь — боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один — мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности решать ее. Это шаг — к ответственности.

Перейдя от отрицания и виктимности (не виноватая я, он сам пришел), к ответственности мы забираем рычаги изменений от мира — себе.

Мы понимаем, что решать проблему придется самим, мы представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как мы пытались раньше избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо, мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало «я самая обаятельная и привлекательная», и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, «соберись, тряпка» — это все из одной серии. Как проснуться миллионером не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию «это они во всем виноваты».

Если мы были не очень смелы и попытались накидаться морфином и решить, что не так-то и нужен нам этот вывихнутый локоть, чаще всего мы придем обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания — раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

И это так. Именно пребывание в чувстве потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно пребывание в тянущей боли родовой схватки выбрасывает нам в кровь нечеловеческое количество гормонов любви и счастья, именно пребывание в боли натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши — порвешь. Убеги от боли — не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

149H

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап — качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные типа меня проходят через это только дойдя до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе в лицо (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг) — говоришь «девочка. милая. я с тобой. тебе плохо. я тебя не оставлю». Это можно сделать только отчаявшись дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу «как это с нами случилось? как нам выбраться?». Это можно сделав, только отчаявшись требовать все то, что он тебе должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку «мне так стыдно. и я не знаю, как с этим быть».

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые, и неуверенные. Хрупкие, и страшно — но ты вдруг чувствуешь в себе силу, что справишься, что еще не знаю как — но полетишь, найдешь, решишь.

Потом приходит подростковый период «новообращенных». Первая крепость в крыльях, первый успех приносит опьянение знанием и силой. Мы внезапно обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем в я-сообщениях. Записались  на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто «ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?».

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат, и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял — и ушел. Или на улице кто-то взял и послал — вместе с проповедями — очень далеко, и обидно плюнул прямо в белое пальто.

И тут опять ловушка, опять, как в snakes & ladders, возможность скатиться прямо на уровень «это они виноваты. непросветленные». Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир. Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием — мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее, и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем нежнее справляются с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего — вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и рраз — тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то. «Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать». Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно прожить жизнь. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ — это быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев, и не убегать.

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии — это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных, и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать — это быть там и искать смысл.

Каждая погода благодать

Чтобы задуматься о том, что себя нужно принимать, нужно себя не принимать. Не уверена, в каком точно возрасте условность отношения к нам мира (родителей, одноклассников, бабушек с лавочки), их оценивающего взгляда и поджатых губ заглушает робкую надежду, что со мной и так все хорошо. Возможно, это неизбежная программа, без недовольства нет роста (спорное, впрочем, утверждение), и все такое. Так или иначе в какой-то момент мы оказываемся в теле, которое нас не устраивает, с мыслями, которые нас не устраивают, и жизни, которая тоже не очень-то. И мы беремся созидать: приводим себя в порядок, накачиваем шестерочку на прессе, делаем карьеру, получаем мореходные права и записываемся на курсы укулеле. В этом суть рывка молодости — выбросить нас как можно выше под солнцем, застолбить площадку, оторвать высокорангового и родить от него двоих с музыкальным образованием и трехкомнатную в центре.

И вот по мере того, как наша кривая взлета становится все длиннее, по идее кинетическая должна перейти в потенциальную, а годы — в мудрость. Опыт учит нас не рыпаться на каждый нырок поплавка, выбирать войны и не командовать по мелочам. Мы становимся более наблюдательными и раздумчивыми, мы экономим бисер и доходим до «и это тоже пройдет». Это и есть жизнь, взросление, мудрость — мы перестаем состязаться в громкости лая и высоте каблука, мы становимся куда более разборчивы и куда менее зависимы от того, что о нас нашепчут на лавочке. Мы как бы возвращаемся по кругу к тому чудесному состоянию, которое было у детей, пока им не сообщили, что с такой жопой никакого балета. Мы танцуем как нам нравится, вот прямо с такой вот жопой.

Для меня остается загадкой, почему вместо наслаждения этим чудесным временем, ресурсности, опыта, возможностей, вкуса, временем, когда можно уже уйти от потребления мира по пунктам bucket list и развиваться вглубь, так хочется вцепиться в прошлую условность неприятия, и накачивать попу вакуумными помпами и осуществлять круговую подтяжку по показаниям. Это такая иллюзия побега от смерти? Мол если я в 50 выгляжу как барби с намеком на 30, то я не умру в 80? Почему мы пытаемся выделать дубленой ботоксом кожей себе лицо на 20 лет моложе? Зачем? Какой в этом смысл? Кого мы обманываем, придавая себе товарный вид подростков на танцполе? Неужели это настолько невыносимо — вырасти из девочки в женщину в возрасте, неужели только хотелкой малознакомых мужчин определяется наша ценность?

«Наш чудесный крем поможет вам убрать морщины». А что еще он может убрать? Карьеру, ум, опыт, детей обратно запихнуть, вернуть меня в сьемные хрущевки и доширак на ужин? Я не хочу убирать морщины — в каждой из них кусочек моей жизни, я не хочу натужно скакать на лабутенах и заискивающе отслеживать намек на сексуальный интерес. У меня давно все сложилось с сексуальным интересом, с моей жизнью, детьми, с моим телом и лицом — это мой мир, мой дом, и моя семья, и я не хочу их предавать и расшаркиваться, как будто 40 лет жизни — это что-то постыдное.

photo-1444760134166-9b8f7d0fc038

Мне хочется прожить долгую, интересную жизнь, мне хочется оставаться как можно дольше здоровой, чтобы видеть своих внуков, помогать своим детям и делиться, и оставшиеся мне 30, 40, 50 лет мне хочется прожить, не стесняясь себя. Наслаждение жизнью — не только в бешеных вечеринках, оно и в тихих вечерах, и в фотографиях подросших детей, и в том, что я буду постепенно становиться слабее и тише, буду отступать в тень, и рано или поздно уйду туда, подарив внукам память о теплых бабушкиных руках и о морщинках вокруг ее любящих глаз.