Волшебство чуждого ребенка

Когда-то я в юности я была на тренинге, где нас поделили на команды и отправили в город «собирать улыбки». Нужно было фотографировать незнакомых людей и выигрывала команда, принесшая наибольшее количество улыбок. В нашей команде было 5 человек. Я обычно автоматически включаюсь в руководство, поэтому немедленно было выбрано место с большим количеством слоняющихся днем людей (Арбат), распределены мини команды, придуман план обращения. В нашей команде была девушка, мне, скажем прямо, чуждая. Из тех людей, которые бесят просто своей отличностью: манерная, охи-ахи, реснички-вздохи. Ну в общем пока мы все ринулись в бой, она пошла гулять. В назначенное время мы собрались, сверили результаты. Пришла и девушка, назовем ее Наташа. Она не подходила к чужакам на улице, она нашла один автобус с группой китайских детей и сняла их. 24 улыбки на одном кадре, наш лучший результат.
Я вынесла из этой истории один из своих зароков: лучшие уроки и результаты могут прийти от тех, кто тебе совершенно чужд и неблизок.

Инаковость вызывает смешанные чувства, от раздражения до иронии, и от любопытства до бешенства. Это почти инстинкт, ибо инаковость бросает вызов нашим верованиям и ценностям, и мы инстинктивно защищаемся: обесцениванием, унижением, сарказмом, высмеиванием. Я регулярно получаю поток язвительностей и оценок, стоит мне написать что-то более яркое, чем выдержанная безликая середина. Да и сама грешу регулярными уколами в сторону ксенофобов, ведических гуру, религиозных фанатиков и фитоняшек.

А дети — это отдельный вызов. Дети отличны от нас, и в то же время они только что были частью нашего тела — то есть почти нашей собственностью. И вот они отделились, и ко всему прочему «не понимают слов», «не слушаются», «не любят», «не просят прощения», «не хотят понять» и вообще всячески смеют отличаться. И каждый день с ребенком — это урок принятия его отличности: мы научены «не просить», а он «мам мам мам мам», нам нельзя ябедничать, ныть, скандалить, требовать и хотеть неразумного и невозможного, впадать в зависимость, надоедать, доставать окружающих, вредничать, злиться, проявлять агрессию, быть неаккуратными, непоседливыми, неразумными, кричать и бурно выражать эмоции, показывать страх и слабость, быть непоследовательными, забывать обещания, обижать, обижаться и залезать в ботинках на сиденье в метро.

А они все это бесконечно делают!

Они вынуждают нас каждый день совершать один важный родительский выбор: сталкиваться с тщетностью, принимая их такими, какие есть, или винить, шпынять, выговаривать, поучать, вынуждать, манипулировать или еще как-то иначе править их объективную детскость.

И выбор этот сложнее, чем кажется на первый взгляд. Нахождение в тщетности «меня внутри дико бесит, что ты орешь из-за такой ерунды, но я сознательно не буду селить в тебе чувство вины за твою незрелость» — это трудно и неприятно. Здорово, когда муж или близкие поддержат, дважды труднее, когда принятие приходится еще и защищать от окружающих.

Но что-то волшебное происходит благодаря этому душевному усилию, что-то такое для себя, важное и глубокое, рождается внутри, когда вопреки всем своим внутренним условностям ты делаешь выбор не оттолкнуть, а услышать. При этом роль и ответственность родителя никуда не девается, ты по-прежнему разводишь драки, уговариваешь мыть руки и не лезть с ногами на сиденье. Но ты не можешь добиться этого манипуляцией страхом, виной, высмеиванием, обесцениванием, ты самостоятельно лишаешь себя «оружия» и вынужден искать другие способы.

Как написал Элфи Коэн в своей книге «Безусловное родительство»: «Пока мы манипулируем, мы никогда не научимся влиять».

Решение принять детскую незрелость и не пытаться ей попользоваться для достижения своих воспитательных целей вынуждает нас выстраивать иные отношения с ребенком.

И вот эти отношения, эта близость, привязанность и доверие — это то волшебство, та самая «тайная опора», о которой внутри себя знают и мечтают все, кроме самых отчаявшихся. Принимая незрелость, ограниченность, чуждость ребенка от «правильного» взрослого человека, мы строим близость с ними, мы принимаем и свою детскость и незрелость, мы обретаем себя обратно.

Вся эта хрень про «поиск половинки» — она начинается и кончается именно в родительстве, а вовсе не в любовнике. Наша отсутствующая половина была потеряна в детстве, а не по дороге на дискотеку.

Принимая детей, мы не можем не принять себя-детей, в себе незрелость и слабость, не простить и не найти эту отчужденную и давно спрятанную под коврик половину, и наконец перестать бояться оценки «ты не такая», «ты такая нам не нравишься».

Когда мы можем сказать чуждому, неприятному, раздражающему сейчас ребенку «я люблю тебя. ты мой. я люблю тебя любым»., мы научаемся говорить такое себе.

И вот это и есть волшебство.

В преддверии материнства

Когда-то в далекой юности я пребывала в полной уверенности, что выбор мой – свободен и бесконечен, и я занималась тем, что умею и люблю, – я становилась тем, кем хотела, я сбывала мечты. Однако, вот мне 32, и на носу «материнство», и мое совершенно ясное понимание, что работа, интересы и ребенок друг другу совсем не мешают, теперь выстаивает Кибальчишом под градом информации о том, как я не права и ничего не понимаю.

Но когда ты сама подлый манипулятор, то очертания чужих манипуляций проступают яркой сеточкой в этом мутном потоке «мамских войн», как их правильно называют.

Что же мы имеем: распространенное мнение о том, что женщина совершает свободный выбор между материнством и карьерой. Кто-то решает отказаться от карьеры и посвятить себя материнству (тут обычно добавляются приятные эпитеты типа «такому естественному»), а кто-то ценой своего общения с детьми и немалыми деньгами за уход за ними покупает себе возможность продолжать заниматься любимым делом (вторая часть выбора обычно снабжается уже не такими приятными эпитетами и сравнениями).

То есть мне, свободомыслящей гражданке, пытаются продать нагора развод на «черное и белое» и подсунуть выбор, который на самом деле выбором НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. Ни одно, ни другое альтернативой не является, и быть ей не должно. Меня, нормального и полноценного человека хотят разделать на две половинки, и заставить выбирать, какую из них гнобить, называя это свободным выбором – от чего мы откажемся сегодня, цену какой стороны своей души мы должны заплатить, и более того, почему собственно должны?

Хитрость подставы заключается именно в неадекватности альтернативы, которая искусственно предлагается в качестве выбора:

Сами мы не местные, и я, конечно, дико извиняюсь, но то материнство, которое я своей малоопытной в этих делах головой вижу пропагандируемым и распространяемым повсеместно – это, мягко говоря, больше похоже на легкую форму паранойи.

Икона идеального материнства, пропагандируемая в 21 веке – это женщина, настолько погруженная в ребенка, настолько от него неотделимая, что она сама – ее душа, мысли, тело – практически исчезает как самость. Она отдает ребенку собственный дом, позволяя ему рисовать на стенах и портить мебель, она настраивает сознание на скучное многократное повторение действий и отказывается от быстрых решений и критического мышления, чтобы совпадать больше с ребенком в ритмах, она воспринимает акт смены подгузника как акт важный сам по себе, а не поиск решения проблемы. Ее личные вещи – одежда, украшения – пошли в детские игры, были порваны, залиты овощным пюре, убраны в дальний ящик. То же самое произошло и с ней самой. Она приняла, что романтическим отношениям, которые были у нее с мужем ДО детей – нет возврата. Она приняла, что, в конце концов, он не будет делить с ней домашние дела (например, как оттереть морковный сок от ковра), не потому что он «не хочет», а потому что, ну, потому что просто женщины и мужчины, они «разные», и в этом нет ничего страшного (хотя помнится, ранее она считала нечто совершенно противоположное).

Хорошей маме больше не нужно искать «истинной близости» с мужем – взамен у нее есть «глубокая связь» с ребенком. Она проводит массу времени на полу – на его уровне, помогая ему учиться и исследовать. Она превращается в замену игровому комплексу, позволяя ему лазить по себе, дергать ее за волосы, тыкать пальцами в глаза. Она никогда, НИКОГДА не выпускает ребенка из поля зрения, она никогда не отключается от фонтана творчества в режиме «мама-затейник». Она никогда не использует телевизор как няню – однако если он все же включен, она смотрит с ним вместе, и дает «развивающие пояснения» в секунды тишины. Она носит его на себе, она спит с ним в одной кровати, потому что она прочитала, что так ему полезнее. Если же нет, она находит другие способы «компенсировать отсутствие мамы» — она ударяется в раннее развитие, они вместе читают книжку про цвета и формы с неослабевающим интересом, потому что если бы она позволила себе проявить скуку, ее ребенок бы немедленно это почувствовал. Она всегда присаживается на колени рядом и смотрит ему в глаза, когда говорит. Она занята «позитивным отзеркаливанием».

Если бы она этого не делала, у ребенка был бы комплекс «брошенного ребенка».

Она не позволяет ребенку испытывать одиночество и боль. Она всегда с ним на связи, всегда рядом.

Она кормит грудью КАК МИНИМУМ год. Если она работает, она сцеживается, сидя в кабинке на крышке унитаза, пока ее друзья идут обедать, читают книги или ходят в кафе. Она не может позволить себе остановиться раньше, ведь исследования показывают, что лишении ребенка материнского молока раньше чем в год, могут стоить ему несколько баллов IQ – ту самую разницу между ребенком «нормальным» и «одаренным». Грудное вскармливание вдруг оказывается не только полезным и хорошим способом НАКОРМИТЬ ребенка, это уже часть пакетного предложения «супермама».

Она отказалась от мыслей, которые могут быть сочтены «эгоистичными». Ведь все, любой момент в жизни ее ребенка вдруг оказались настолько важным, настолько ОПРЕДЕЛЯЮЩИМ, что это требует отдавать себя полностью постоянно.

Она позволяет себе два типа существование – погружение в нужды ребенка и чувство вины – ведь что бы она ни делала, на какие жертвы бы ни шла, этого никогда не достаточно.

Эксперты и психологи тоже не дают ей продыха. Очередные исследования показывают, что нельзя оставлять дошкольника играть в одиночестве более чем на 15 минут, и большинство его времени должно быть проведено в «прямом контакте». Что нужно брать пример с женщин Мексики, которые кормят грудью 70-90 раз в день. А самое интересное, что все они сходятся в том, что ничто из этого, ни кормление, ни постоянное совместное угугуканье, ни обнимания, ни зрительный контакт, ни песенки, ни чтение, ни совместное складывание формочек и долбежка половником по кастрюле – ни стоят ничего – если это не делается с абсолютной радостью, с удовольствием и интересом, каждую минуту и секунду каждого дня.

Но так было не всегда.

Наши мамы не проводили огромную часть времени на полу с нами – они стирали, готовили, консервировали, ходили на работу. Кто из нас вырос на таком же количестве религиозных повторений «молодец», «у тебя отлично получается» по тысяче раз на дню в процессе размазывания фруктового пюре по белой скатерти? Кого из нас пускали спать дни и ночи в родительские постели, обнимали и целовали столько, сколько это делают мамы сейчас? Скольких из нас не пускали в папины кабинеты и к папиным столам, и отправляли спать пораньше, чтобы провести время вдвоем с мужем – не беспокоясь, что они помешают нам «развить тягу к знаниям», или заставят «потерять доверие к родителям»? К нам даже изредка применялось (о, ужас!) НАСИЛИЕ в виде шлепка по попе. И все это считалось совершенно естественным.

Полное отсутствие разумных пропорций между ужасом наших преступлений против ребенка (настоящими и вымышленными), и та глубина вины, которые они вызывают у молодых мам, должны были бы вызвать тревогу. Если дети не набирают вес, если у них изжога или колики, если они меньше улыбаются, не хотят, чтобы их обнимали столько, сколько хотят обнимать их мамы, рисуют черным цветом или выучили слово «умер» из мультика, не читают до детского сада – это страшный эффект «отделения от мамы». Мы не можем уйти из дома, мы даже не можем выйти из комнаты, не беспокоясь при этом о пожизненной травме, которую мы немедленно нанесем детям. Ставки слишком высоки. Попытка самореализации теперь стоит, ни много, ни мало – страшную невосполнимую травму, практически проклятие для ребенка.

Постоянный режим слежения – за едой, за окружающими, за другими детьми, за другими взрослыми, за последними тенденциями психологии, медицины, гомеопатии, психиатрии – это нормальное состояние родителя. Никто не доверяет никому присмотреть за своим ребенком. Не только потому, что ОНИ могут причинить им некий физический вред (а они могут!), но потому что могут сформировать у них ПЛОХИЕ ПРИВЫЧКИ.

Наше беспокойство только подкрепляется СМИ, голодными до сенсаций в отсутствие интереса к положительным новостям. Детские сады полны педофилов. Смертельные пищевые аллергии заразны. Аутизм вырос на 273% — и – а это самое главное – никто не говорит почему. Никаких прививок. Даже молоко теперь запрещено в связи с новооткрытой Лактозной Непереносимостью. СМИ не только питают наши страхи и фобии, почти каждая истории снабжена моралью: «ВЫ МОГЛИ ЭТОГО ИЗБЕЖАТЬ!» Вы могли сделать что-то, чтобы плохое не случилось с вашим ребенком. Чаще всего для этого нужно что-то приобрести, купить, записаться на какую-то очередную терапию, или, любимое «сходить к психологу».

И как может родитель, перед лицом такого прессинга и стресса, не попасть в ловушку ответственности и вины за, в общем-то, ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ.

Современная религия подкреплена всеми возможными доводами экспертов. Но почему-то все забывают, что например, в 70-х те же психологи предостерегали от излишней материнской привязанности, рекомендовали женщинам вести более полную, свободную жизнь, и большинство из них до сих пор сходятся, что в ролевую модель ребенок выбирает того из взрослых, кого он ощущает более властным, компетентным, и уверенным источником благ и достатка. И если важно, чтобы девочка хотела стать мамой, может, лучше подумать об образе мамы, отличающемся от нынешнего идеала?

Все это известно уже долгие годы, но мы почему-то предпочитаем этого не замечать. Мы продолжаем, несмотря ни на что, поступать согласно Религии, вопреки собственным интересам и интересам наших детей, выбирая такую теорию материнства, в которой нам никогда не стать идеальными, которая оставляет нас в постоянном чувстве страха, тревоги и вины.

Разделяя и противопоставляя амбиции в работе (ту же самую возможность обеспечить ребенка) и заботу о нем, которую по нынешней моде работающая мать дать ну просто не может, мы на самом деле делим неделимое в женщине, и в человеке.

Запросы современной работы делают это насильственное раздвоение еще глубже – 10-12 часовой день, часы в пробках, в большинстве случаев отсутствие помощи от мужа по дому, отсутствие адекватных недорогих садов – все это отделяет мать от ребенка на гораздо более долгий период, чем она хотела бы. Отсутствие гибкости, отсутствие нормальной социальной политики, отсутствие адекватной защиты прав работающей матери действительно заставляетделать выбор в пользу одного из путей.

Только не надо продавать мне, что эта неадекватность альтернатив – это мой свободный выбор! Или мое естественное желание посвятить себя полностью материнству.

Все мамы, и работающие и нет – амбициозны, все хотят статуса, достаточно посмотреть на смертельные схватки в мамских комьюнити. Тогда почему бы не признать, что то, что мы делаем – это естественно, и прекратить демонизировать работающих мам. Зачем вообще заниматься этой теологией, а не улучшением реальной жизни? Насколько бы было эффективнее, если бы вся энергия ушла не на порицание работающих мам, а на борьбу за улучшениеусловий, которые могли бы позволить им работать и иметь адекватный присмотр за ребенком одновременно?

Но почему же модная нынче теория материнства получила такую популярность? Почему глянцевые журналы манипулятивно позиционируют новую ценность «ты можешь позволить себе быть дома с ребенком». Мысль о том, что работать, имея маленького ребенка, ПЛОХО – теперь вдруг стала общепринятой истиной. «Чья жизнь важнее – твоя или ребенка» — это уродливое уравнение вдруг было подсунуто как единственный выбор. Выбор был очевиден – работающая женщина работает ЗА СЧЕТ времени с ребенком. Домохозяйство же – это «естественный» путь.

Однако если присмотреться к тем примерам, которые создают чувство вины ВСЕМ работающим матерями, то те, кто отказался от работы – это примеры чаще всего женщин, чьи мужья зарабатывают достаточно, чтобы содержать семью, оплачивать преподавателей, массаж и развивающие группы, психологов и логопедов и новые платья жены. Чувство же вины внедряется в тех, чьи зарплаты кормят семью, оплачивают посильную медицину, растущие цены на жилье, квартплату и детские сады.

Огромное количество мам с любимой и интересной работой ХОТЕЛИ БЫ работать, даже если бы муж и обеспечивал всю семью более чем достаточно. А самое плохое, что, так или иначе, не работающие мамы (или действительно радостно выбравшие стезю домохозяек, или ласково «выдворенные» с работы, чтобы дать место тем, кто готов пахать по 14 часов, или ушедшие под давлением мужа и общества, приглушившие свои мечты и амбиции «во имя»), опять же, вместо того, чтобы говорить о трудности и неадекватности ситуации, которая не позволяет женщинам БЫТЬ ТЕМ, ЧТО ИМ ХОЧЕТСЯ, СОВМЕЩАТЬ, набрасываются на мам работающих, «ну тех, которым, вы же понимаете, по большому счету вообще наплевать на своих детей».

А живуче это все потому, что за экстремально черно-белой альтернативой (100% материнство или 14 часовой рабочий день) не видно того, что в РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ альтернативой не является.

Вполне МОЖНО совместить ОБЫЧНЫЕ амбиции с ОБЫЧНЫМ материнством, если иногда не помогать плодить паранойю и перфекционизм, или хотя бы отслеживать в себе эти мании и страхи.

И вместо услужливо скрытых колкостей «я ратую за более внимательный подход к нуждам ребенка» (о, давайте же покажем пальцем на тех, у кого этот подход так явно менее внимательный), лучше бы потратить массу позитивной энергии на улучшение и упрощение той жесткой жизни, от которой этого ребенка так неусыпно нужно оберегать.

Стресс

Мысль вот какая.

Мы растем путем стресса. Если мышца не заболела, она не укрепится и не вырастет. Если не произошло выхода за зону комфорта — не произошло прогресса. Одновременно с этим известно, что долговременный и сильный стресс убивает. То есть «полезный» стресс — это стресс, который выводит за зону комфорта, но позволяет туда вернуться и восстановиться прежде, чем снова за нее выходить. Работает как с телом, так и с волей, умениями, навыками. Чтобы перестать стесняться, нужно перестать стесняться на 5 минут. Давясь и стесняясь, и постепенно привыкнешь к этому уровню дискомфорта, расширив зону комфорта, и снова будешь расти следующим шагом, и следующим шагом.

Так вот, возвращаясь ко всячески уважаемому мною современному родительству, получается, что совсем неплохо не «подрываться на каждый писк» в глобальном смысле слова. Иметь право на свое плохое настроение и нервы. Уставать. Уходить и отдыхать. Срываться иногда. Позволять ребенку время от времени оказываться вне зоны комфорта, в стрессе, вынужденным искать решение — и снова возвращаться в лоно безусловности, любви, принятия, тепла, восстанавливаться там. Если не выводить совсем, не будет роста. Если не давать восстанавливаться — не будет роста.

Так вот, раз мы растем через стресс, может быть «безусловная» любовь невозможна и не должна быть возможна в принципе (в силу того, что мы человеки, а не боги), и ее периодический срыв в условность и есть нужный дозированный стресс, и так и задумано природой. Как стерильность, которая в природе невозможна. Когда открыли бактерии, все помешались на стерильности, пока не выяснили, что с бактериями-то в разумном количестве — оно здоровее получается, хотя вот тиф и холеру лучше исключить.

Так и с безусловным родительством. Стараться быть богом вредновато. Периодически быть человеком — здоровее получается. Но унижение и дрессировку лучше исключить.