Когда все с ног на голову

Я постоянно сталкиваюсь в русскоязычном интернет-общении с одним интересным феноменом: люди друг другу настоятельно рекомендуют, что должно чувствовать. Это при том, что чувства мы можем в лучшем случае осознать, когда они случились, попытаться подавить или проигнорировать, когда они случились, но мы не можем ими управлять. Они просто рождаются, а потом проходят, как роды. Если это утверждение кажется неверным, попробуйте немедленно кого-то полюбить, или вот прямо сейчас испугаться. Мы можем посмотреть жалостливое кино или фильм ужасов, зная, что это вызовет в нас чувства, но мы не можем вызвать чувства сами по заказу. Поэтому советы «что вы злитесь?», «лучше порадуйтесь», «нечего обижаться», «да не грустите», они не только обесценивающие, они еще и утопические.

Не будучи в состоянии решать, что нам чувствовать, мы зато в состоянии решать, как нам действовать. Можно испытывать какие угодно чувства, но человек в состоянии регулировать свою реакцию. Так вот, на фоне нереального запроса чувствовать по заказу собеседника, параллельно живет феномен признания неспособности действовать согласно ценностям, а не чувствам. «Ну что вы хотите, он же мужик, вот и взбесился». «Ну была расстроена, наговорила гадостей, что ж тут взять». Дело даже не в том, что все мы человеки и можем не справляться (и я в их числе), а в перевертыше того, на что мы влиять не можем (чувства), и того, на что мы влиять можем (действия). А ведь именно эта короткая пауза между вспышкой гнева и решением не выливать этот гнев — и есть ответственность. С ног на голову.

photo-1453974336165-b5c58464f1ed

Далее по кругу: ответственность явно перепутана с  чувством вины. В общем неудивительно, если мы не справляемся с задачей чувствовать наказанную радость, и одновременно считаем, что бессильны и ничего не можем изменить в том, как живем. Единственный выход из этого — чувство вины за этакую свою корявость и никчемность.  Ответственность — это состояние, наполняющее энергией, дающее нам возможность поступать согласно ценностям и целям, а не влачиться на поводке своих гормонально-эмоциональных реакций. Вина — чувство деструктивное, энергию отьедающее, чувство своей неадекватности. Ответственность дает право исправить и изменить, вина требует наказания. Отсюда формула «раз я так чувствую, я плохая мать». А могло бы быть «я так чувствую, но стараюсь поступать по иному, поэтому я хорошая мать». Вина и ответственность — с ног на голову.

Поговорим о «я хорошая мать». Когда я в текстах пишу что-то подобное, я получаю большое количество комментариев с словами «кичиться», «соревноваться», «выпячивать», «демонстрировать». «Гордиться можно только поступками, а не тем, что вы русский человек» — написали мне недавно в посте про русский менталитет. Вообще-то согласно словарю гордость — это «наличие самоуважения, чувства собственного достоинства, собственной ценности», в вовсе не почетная грамота со списком достижений. Поэтому я горжусь своими детьми в принципе, а не тем, как они играют на скрипке или какую медаль принесли с соревнований. Гордость напрочь перепутана с тщеславием и гордыней, что неудивительно — о какой гордости может идти речь? Разве по кругу виноватое, несправляющееся с чувствами и неспособное ничего изменить существо может гордиться собой… просто так?

И вся эта перекошенная структура, в которой чувства перепутаны с делами, ответственность с виной, а гордость с тщеславием, обрушивается всем своим воспитательным масштабом и на детей. Им нельзя злиться, расстраиваться и обижаться, но зато можно переложить ответственность за уроки и собранный портфель на маму (что с них взять!), их надо контролировать, лишая их ответственности, но можно винить за проколы, и гордиться им пока тоже совершенно нечем, особенно если в четверти тройка и в комнате бардак, ведь уважение нужно заслужить, верно? Разве можно уважать писающегося крикливого трехлетку? Или, может быть, так же, как свобода перепутана со вседозволенностью, принятие — с потакательством, мягкость со слабостью, твердость — с хамством, уважение у нас перепутано с …?

На ночь, высокопарно.

Психологи говорят (хотя достоверных интервью-опросников новорожденных нет), что для новорожденного ребенка родитель = весь мир, практически божество, всесильное, и все принимающее, знающее все его чаяния и удовлетворяющее все его нужды. Ребенок же рождается животным, движимым программами и инстинктами, эгоистичный и занятый целиком и полностью удовлетворением собственных нужд и потребностей.

По сути идея бога — это противопоставление идее животного, это начало, не имеющее собственного эгоизма, целей и потребностей, кроме заботы, мудрости и принятия. Так как я атеистка, для меня идея бога — это просто аккумулированная Человечность, не зря именно про максимально альтруистичных, всепреемлющих и творящих безусловное добро людей говорят, что «он ближе к богу». Для меня такие люди, напротив — это гимн человечности.

Взросление — это долгий и постепенный путь потери внешнего божества и нахождения внутреннего (даже если человек в силу воспитания предпочитает называть это внутреннее — Иисусом). Это постепенное перерождение из животного — в Человека, обретение эмпатии, сознательности, ценностей, идей, ответственности,  способности заботиться, принимать, любить, поддерживать. Поэтому взросление неизбежно проходит путь разочарования в родителе, момент прозрения, когда ребенок понимает, что мама — не бог. В идеале это происходит очень постепенно, и ребенок не чувствует себя брошенным и одиноким, и не ищет себе новых богов, в идеале это не момент — а медленный и плавный процесс.

CLY0RHC9T1

Именно поэтому так важно понимание законов взросления ребенка. Человечность в нас рождается постепенно и не сразу, и, мне кажется, гармоничное взросление происходит тогда, когда родитель отдает роль «бога» по мере того, как ребенок способен ее проращивать в себе.

Когда годовалого ребенка обличают в эгоизме и манипуляциях, когда от трехлетнего ожидают способности сочувствовать, прощать, брать ответственность за свои действия, понимать маму, быть щедрым, выполнять обещания — мама по сути отказывается работать богом, отдавая эту роль ребенку сразу. Но «бог» внутри ребенка не родится еще несколько лет, ребенок просто сталкивается с тем, что он один, и некому довериться, и никто не поймет и не пожалеет. Если попытаться отдать «бога» слишком рано, ребенок не сможет его принять. Он просто вырастет без веры в маму, и как следствие, без веры в себя.

Моей старшей скоро будет 8 лет. Это был очень интересный год, я замечаю, как в ней родилась способность сочувствовать и желание заботиться, как она учится справляться с новыми чувствами сожаления и вины, как постепенно в ней пробуждается душа, как новый мир чужих чувств, боли, сопереживания иногда окатывает ее волной, как она учится выплывать и жить с этим, как там внутри, из животного инстинктивного детеныша рождается человек.

На днях она соврала в чем-то мелком, продуманно и легко, и если еще пару лет назад я по наитию улыбнулась бы, сейчас я чувствую, как приходит время уступить ей кусочек моего бога. Я поговорила позже, через пару дней, говорила искренне и нежно о том, как это больно, когда вот так, в глаза, ради мелкой мелочи она разменивает мое доверие — и я чувствовала, как ее окатывает жар, как бушует внутри смена новых для нее чувств, я не обвиняла, не стыдила, я просто рассказала о своих чувствах, об обиде, и сказала «я с тобой». Мы с ней оказались в одной из многих ситуаций, когда мама становится чуть менее безусловный принимающий бог, и становится чуть  более ранимый, живой человек, а она становится чуть менее бездумный, детский ребенок, и становится чуть  более мудрый, чувствующий человек. Я отдала ей кусочек ответственности, кусочек свободы осознанно менять мир.

Сейчас много споров в терминах о том, что «идти за ребенком», или «вести за собой», «делать счастливую маму» или «понимать ребенка».

Я не вижу необходимости противопоставлять или выбирать.

Рождение ребенка награждает нас таким боговым уровнем ответственности, что от нее часто хочется «чик-чик, я в домике, мне на маникюр». Но это огромный дар, который мы постепенно, по крошке и вовремя передаем ребенку, не раньше, и не позже, а когда он готов.

Ни бежать от роли «полубога», ни цепляться за нее я не хочу.

Я внимательно всматриваюсь в детей и делаю еще один шаг на долгой, долгой дороге:

я отдаю им уверенность во мне, чтобы они обрели уверенность в себе

я отдаю им веру в меня, чтобы они верили в себя

я отдаю влюбленность в меня, чтобы они научились любить

Просьба

Мы все испорчены броской фразой: «Никогда ничего не просите — сами предложат и сами все дадут». Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся, или требуем. Нина мне недавно отлично проявила это различие.

Если подумать, почему мы не любим просить? Потому что просьба оставляет нас открытыми к двум потенциальным вариантам:

— нам откажут.

— нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказа, мы из поколения, которое росло в заборах из «нет», на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого нет, и даже не уважительно аргументированного нет, а унизительного: «Нет, ты еще маленький», «Нет, потому что я так сказала», «Нет, что за глупости!», «Нет, ишь ты придумал» и так далее. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. «Нет» для нас почти равняется «нет, я не люблю тебя», «нет, ты меня раздражаешь», «нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный».

Мы не любим «нет», и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы научились не просить, как научились не просить ласки, нежности, понимания, помощи, поддержки, всегда того, что складывается в одно простое счастье.

Мы не верим, что можно сделать просто что-то для нас, просто так, без причин. Мы переделываем просьбы в поучительные объяснения с массой аргументов, как будто нам нельзя попросить просто так, без причин.

Но если прося, мы называем причины, мы несем другому определенное послание. «Помоги мне донести сумку, мне тяжело» — это уже не совсем просьба, а маленький легкий шантаж. Потому что чем больше аргументов есть на просьбу, тем меньше шансов сказать нет. «Нет» на «мне тяжело» означает «тебе не тяжело, ты несешь чушь, врешь и т.д.» или «мне плевать, что тебе тяжело». Мы сообщаем другому, что в случае, если он откажется, он — по сути — плохой человек. Который либо не верит, либо ему на тебя плевать. А никто таким чувствовать себя не хочет.

А второе послание это — «если мне не тяжело, мне не нужно помогать». Мне не нужно помогать просто так. Просто так, из любви и желания помочь. А именно это и есть та помощь, которая нам нужна.

Получается, что чтобы ее получить, мы должны просить просто так, не шантажируя. «помоги мне донести сумку». Точка.

И еще получается, что если мы просим так, мы даем человеку право сказать «нет». И готовы это «нет» принять, нравится нам или нет.

Вторая часть касается должествования, и также связана с обесцениванием. Если мы попросили и нам помогли, мы как-то внутренне «должны» теперь тоже помочь по просьбе. И это должествование обесценивает ту помощь, которую мы получим, потому что нам она дана уже не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. А неприятно быть в долгу.

И вот этот парадокс вдруг уравнивается, когда понимаешь, что можно услышать нет, и, значит, можно сказать нет. Этого долга нет. Мы имеем право сказать «нет», так же как принимаем «нет».

photo-1439920120577-eb3a83c16dd7

А еще просить не страшно, когда не боишься «быть в долгу». Прося, мы говорим «я прошу тебя просто так, я знаю, что твоя помощь будет чиста, и я готов тебе помочь в ответ, я не боюсь этой ответственности». Просьба просто так — это смелость.

Это нелегко. Я вот сейчас учусь просить. Просто так. Я аргументирую только на вопрос «почему». Вопрос не задан — вопроса нет — ответа или аргументации не требуется. Принимать «нет» я умею, это как-то было и раньше, мне здесь не сложно. Сегодня нет — завтра будет да, если мне не горит, то человек имеет право на свое желание, так же, как я на свое. И я говорю «нет».

Самое интересное, что дети гораздо лучше реагируют на простую просьбу, чем на поучительную.

— Надо собрать игрушки.

— Я не хочу.

— Иначе будет бардак.

— А я устала.

— Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

Мой ребенок пока такого не говорит, но я заранее слышу подростковое «тебе надо — ты и собирай».

Просьбы нет. Есть «надо», которое мало значит, не несет ни тепла, ни желания, ни моей просьбы. Нет моей готовности услышать, хочет она помочь или нет, и принять это. Нет моего обязательства быть благодарной. Нет моей готовности помочь в следующий раз. Быть в долгу, быть обязанной. Я ничего не готова ей дать, никак не готова открыться, я требую — пустыми, ничего не значащими словами и аргументами, нацеленными вселять чувство долга и вины.

Но! Я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства долга. Или вины. Я хочу то самое заветное любовное «просто так».

— Ребята, помогите собрать игрушки

— Я не хочу.

— Ладно, тогда я соберу сама, подождите меня.

Это говорится без упрека в голосе, просто факт, я согласна, что они не хотят, я принимаю это.

— Ребята, помогите собрать игрушки. — Помогают молча

— Спасибо, малыши мои.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в сожительстве со мной ребенок постепенно научился:

— Просить, не чувствуя себя униженным.

— Принимать отказ, не равняя его нелюбви или собственной никчемности.

— Уважать «нет» другого.

— Говорить «нет».

— Почувствовал и научился действовать согласно внутреннему позыву, а не под давлением шантажа, угроз, обвинений.

И все они касаются не только просьб. Как по мне, так это очень глобальные жизненные навыки, поважнее вежливости или умения читать к 3 годам.

Одна из моих любимых цитат:

«Если ребенок не может сказать маме «нет», то как он скажет «нет» наркотикам».

Уверенность-2

olya640_0006

Наверное, у каждой мамы есть такие страхи.

В детстве я была ужасно стеснительным ребенком. Я отлично училась, ходила в кружки, занималась спортом, дружила с ребятами во дворе, но это были все знакомые, понятные ситуации, а вот заговорить с незнакомым человеком, выйти на сцену, вступить в конфликт, познакомиться в новой компании — была страшно до пота в ладошках, презренного помидорного лица, и предательски бьющегося сердца. Я совладала с этим гораздо позже, пустившись во все тяжкие в ранней молодости, и нарочно загоняя себя в эти стрессовые ситуации. Но вот этот удел ссутулившейся девочки, смотрящей с завистью и страхом на бойких подруг, и презирающей себя за слабость, и мечтающей потом в одиночестве, как она научится танцевать (петь, кататься на коньках, одеваться, драться — нужное подставить) и тогда точно всем покажет — это мой страх. Страх передать это дочери. Этот образ — один ходячий комплекс с прижатыми локотками и поджатыми губками. Как я эти локотки, эти неуверенные, скованные, движения из себя выбивала — сальсой, сексом, боксом, бизнесом — выбивала и выбила. Но все равно страшно. Потому что, несмотря на размашистость плечей и оскалистость вгляда, иногда посреди бела дня понимаешь, что стесняешься позвонить незнакомому человеку.

Именно благодаря этому страху, при детях я гораздо чаще пою вслух на улице, влезаю в конфликты, иду общаться с незнакомцами, строю рожи в отражения витрин и выкидываю прочие прилюдные глупости. Чтобы они не боялись. Не боялись громко крикнуть в тихой комнате, попросить помощи незнакомого взрослого, ответить задиристому пацану с площадки, не боялись гостей, сцены, внимания. Чтобы они танцевали так, как будто на них никто не смотрит.
И мне нет большей радости врубить какую-нибудь шансонистую ерунду, от которой ностальгично хочется в пляс, и смотреть, как Тесса, вслед за мной, расправляет плечи, гикает молодецки, обстукивает себя ладошками по бокам, мы с ней расходимся с хитрым взглядом, чтобы вплясаться в русского, босыми пятками по деревянному полу, кружимся, руки в боки, — “иииии, пошла моя красава!”, — в такт, в такт, в такт, и Данилыч носится вокруг нас козликом, и визжит от восторга.

Нерастраченная энергия воли

Мой осененный всевозможными научными регалиями папа считает, что в ребенке воспитано все, и не врождено ничего, кроме простейших инстинктов, причем по сравнению с животными, их количество минимально. Наверное, он прав, тем более что у него наверняка полно научных доказательств, поэтому вопрос мой скорее риторический: интересно, а мы рождаемся с потребностью в правоте? А если она созревает, то в какой момент?

Впрочем, это не важно. Практически с того момента, как мы начинаем хорошо понимать ребенка (что в большинстве случаев, включая мой, к сожалению означает, что ребенок начинает говорить), его, уже, кажется бесит морализаторство, наставления, и уговоры. Какое-то время удается еще выезжать на «ты хочешь чистить зубы красной или синей щеткой?», но моя старшая года в три уже вполне освоила сказать: «Я никакой щеткой чистить зубы не хочу».

Я в последнее время испытываю нехватку словоформ. Все от того, что думающая мама пытается слышать себя со стороны, и у нее уже к девяти утра переполняется буфер от указаний «давай вставать, уже пора в садик, давай снимем пижамку, нет нельзя пойти в садик в пижамке, в пижамке мы спим, не крутись дай мне причесать тебя, нет нельзя ходить непричесанной тебе будут волосы в глаза лезть, надень носочки, нет мы не пойдет в этой юбке, надо умыться сначала, надо умыться, нет, надо умыться, мы умываемся, мы не ходим грязными…» и далее со всеми остановками, а ведь прошло всего десять минут с момента подъема.

Думающая мама ставит себя на место ребенка, и думает, что, сопровождай ее утро такой суфлер, он получил бы в глаз. Так что учитывая обстоятельства, у моей дочери в ее два и девять совершенно ангельское терпение.

А что делать? Как протащить ребенка через день, не застревая на каждой кочке? Умные книги для родителей говорят, что детям нужно это постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим, хотя у меня нет научных доказательств, но я ощущаю, как в ребенке копится «энергия нерастраченной воли» (с) мое.

Говоря философски, именно воля к жизни — основная наша движущая сила, воля, то есть потребность инициировать действие, совершать, решать — а не исполнять, отдаваться на волю, позволять.

2012-08-08 15.23.18

Если за ребенка чрезмерно решать, даже если он по привычке или доброму нраву принимает, у него копится энергия нерастраченной воли, это мое такое ненаучное предположение. И эта энергия найдет себе выход в других «решениях», где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, решении, правоте, тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь.

Как можно найти компромисс между волей ребенка, и потребностью ребенка в ощущении крепости и предсказуемости окружающего бытия (простите за слово, знаю, отдает учебником по философии, но мне кажется, ребенок ощущает все окружающее — родителей, маму, телевизор, погоду, время, людей, кошек и шум фена именно как единое текучее бытие, а не набор отдельных событий. Мне кажется, в его «сказке» это все такой матрицей течет). Я про это отдельно напишу.

Я вижу такие компромиссы:

— «готовить» ребенка к событию заранее в нейтральной форме («оо, смотри-ка, уже стемнело, скоро время купаться» вместо «малыш скоро пойдем в ванную». «ну мы и нагулялись сегодня, самое время для обеда» вместо «нам пора идти обедать». Как и в любом деле, чем лучше подготовка, тем легче жить. Если целый день проговаривать ход событий как данность, ребенок «естественнее» в них входит. Мы целый день рассказываем сказку про день. Жила была девочка и проснулась она, и оделась и умылась…

— дать ему возможность самому проговаривать — «нам скоро в кроватку ложиться, а что мы делаем перед сном?». Знаю по опыту переговоров, что задавать вопросы куда эффективней, чем давать ответы. Сказанное человеком становится его мыслью, волей, решением. Хотя предположу что у этого подхода очень короткий срок действия.

— дать ему возможность собственно проявлять волю, а заодно учиться управлять временем. «нам пора одеваться и ехать, когда будешь готова, подойди я надену тебе ботинки». (замечу, что в 90% случаев моя дочь, внешне полностью игнорирующая такого рода заходы, тем не менее действительно подходит сама через 5-10 минут).

— придумать игру «Тесса не хочет собираться в сад, а мама злится». Обыгрывая ситуацию, мы позволяем ребенку взглянуть на нее со стороны, то есть освободиться, проиграть и пойти дальше. Я комично изображаю рассерженную маму, Тесса с визгом от меня носится выкрикивая «никогда не пойду сегодня в садик!» И ржет аки коник. В процессе ржания часто удается ребенка скрутить и одеть.

— оставить в покое. Периодически я плюю и пусть ходит в пижаме, ест на полу в комнате, и натрескивается печенья перед ужином. В конце концов, себе же мы такое позволяем.

— «давай быстро-быстро». Фокусируюсь не на десятке скучных задач (одеться, умыться, почистить зубы, позавтракать, собраться, причесаться», а на том, что релевантно ребенку. «а хочешь в садик поедем на коляске быстро-быстро, бегом?» — «хочуууу!» — давай тогда быстро-быстро причешемся и побежим в садик».

Это касается не только совершения действий, но и простейшего выбора — куда ехать, что надеть, что есть, каким цветом закрашивать, какую книжку читать. И запретов тоже.
Подводя итог — найди ребенку максимальное количество возможностей для растрачивания энергии воли, избежишь многих битв. Найди возможность помочь ему увидеть предсказуемость мира на его языке (вместо языка понуканий, напоминаний и одергиваний), и день станет куда спокойнее и плавнее.

А то избалуешь — 2

Прошлый пост выявил необходимость поговорить о вседозволенности. Не стану углубляться в размышления, почему в сознании такого количества людей слова «любить» и «принимать» ассоциируются со вседозволенностью. Уверена, на это есть масса исторических и культурных причин.

Что такое «вседозволенность»? Это создание ребенку такой среды, в которой каждое его «хочу» всячески поддерживается и удовлетворяется. Вседозволенность случается зачастую из лучших побуждений, когда родитель, особенно переживший полное лишений детство, стремиться «дать ребенку все». Опасность вседозволенности даже не в том, что ребенок теряет ориентиры всех сил мира, кроме своего «хочу», а в том, что ребенок научается жить, исходя из «хочу». А «хочу» не равняется «нужно».

Природа нас интересно создала: мы с самого малого возраста награждены практически взрослой силой желаний: мы хотим, требуем и добиваемся. Это великая сила, бесконечно толкающая ребенка на приобретение новых знаний и умений (и вещей!), освоение мира и пространства, отстаивание себя. Это, как бы сказать, 100 лошадей под капотом.

Вот чего нет у маленького ребенка, так это опыта, позволяющего ему отличить плохое от хорошего, вредное от полезного, опасное от безопасного, здоровое от ядовитого. Нет руля.

Еще чего нет у маленького ребенка — это датчика температуры двигателя, датчика топлива и давления в шинах, а еще нет тормозов, ручника и стеклоочистителей (уж простите мне такой материалистическое сравнение).

Поэтому дети не могут вырасти без взрослых. Взрослый исполняет все эти роли — направляя, приостанавливая, улучшая видимость, подпитывая, поддерживая и вовремя чиня поломки. Собственно взросление — это постепенная передача этих ответственных ролей ребенку по мере того, как он отращивает себе умение управлять своими чувствами, формирует ценности, набирается опыта, создает свои алгоритмы и учась себя слышать и вовремя распознавать, когда нужен отдых, а когда — ремонт.

Принятие ребенка — это понимание его незрелости. Это бережная готовность вовремя поставить границу, вовремя притормозить, вовремя напитать, это забота, внимание, поддержка. Это понимание сути растущего незрелого существа, понимание, с высоты собственного опыта, его НУЖД, а не только желаний.

Ребенок хочет скакать в кровати, но НУЖДАЕТСЯ в сне. Ребенок хочет ссорится, но НУЖДАЕТСЯ в понимании. Ребенок хочет немедленно отобрать понравившуюся игрушку, но НУЖДАЕТСЯ в столкновении с границами других.

Давая ребенку по потребности, родитель поневоле учит ребенка замечать свои потребности, и отличать их от желаний. Если 4 летний упрямец вопит «я хочу, чтобы банан был опять целым» принятие — это слова «ты не хотел, чтобы я ломала банан», а не попытка банан склеить. Потому что требуя невозможного, ребенок НУЖДАЕТСЯ быть понятым и услышанным, но ХОЧЕТ целый банан.

Говоря о «принятии» ребенка, я всегда говорю о таком состоянии родителя, в котором он с вниманием и заботой доносит до ребенка: «я вижу, слышу и понимаю тебя». Это прежде всего сосредоточенное внимание и понимание, что сейчас проживает это растущее незрелое существо.

Я понимаю, как тебе хочется, понимаю, как грустно, понимаю, каково было тебе в этот момент, понимаю, что сейчас ты на меня ужасно злишься. Мир — вот такой, но я с тобой, я понимаю тебя. Я не могу изменить мир, не могу позволить тебе бить сестру или портить вещи, я не разрешу тебе скакать полночи на голове или залезать на кресло с ногами. Ты наверное на меня обидишься,  но будет так. Но я понимаю, каково тебе.

8282489023_f9c30420e6_h

Возможно, принятие порождает такие страхи, потому что оно требует понять ребенка. Не выполнить некую воспитательную манипуляцию, а каждый раз понять. А как только этот канал эмпатии открывается, его сложно закрыть. Сложно спрятаться обратно в скорлупу из методов воспитания и шаблонов. Внезапно перед тобой  не непослушный скандалист, который ремня просит — а живая, ранимая, доверчивая душа, смотрящая на тебя во все свои детские глаза. Почти такая же, как у тебя самого где-то глубоко внутри.

И ее нельзя развидеть.

А то избалуешь

2681083646_467e833b70_b

Один из странных и мало-логичных для меня мифов звучит примерно так: «если ребенка любить безусловно и принимать, он вырастет избалованным неприспособленным хамом».

Миф этот базируется на нескольких интересных идеях:

Идея 1: «Человек же должен знать, что жизнь бывает жестока». Не то что бы он кому-то должен, но скажем прямо, сложно будет от него это скрыть. Кроме правильного десятиминутного разбора, который знающий осознанный родитель провел в векторе принятия и эмпатии, есть все остальные 23 часа 50 минут, в которые ребенок учится пассивно всему: и нашей поднятой брови, и раздражению, и ухмылке, и нашим взрослым неэмпатичным разговорам, и ругани, и обидам, и анекдотам, и злости, и кроме родителя его окружают еще сотни и тысячи не эмпатичных и не любящих столкновений с жизнью, начиная от медсестры в роддоме и заканчивая соседками по подъезду. Поверьте, ребенок успеет увидеть разнообразие жизни. Намеренно делать ребенку прививки «нелюбви» — это примерно так же, как намеренно заставлять дышать его из выхлопной трубы: а то вдруг привыкнет дышать чистым воздухом. Прививки эти он получит, хочется нам или нет. Ребенок, выросший в попытке любви и принятия (попытке, ибо никто из нас не бог) — будет куда сильнее, просто у у него будет шанс сказать «здесь душно», и «я не ем тухлое». Потому что он не привык.

Идея 2: «если приучить, он привыкнет». Этот миф базируется на незнании особенностей развития личности. На том, что те или иные черты личности формируются поэтапно, и это не вопрос привычки. Что нельзя ждать от ребенка желания делиться в два года, сочувствия — в три или осознанности в четыре. Ребенок не только крайне пластичен, он еще и развивается не сразу. Поэтому ребенок, истерики которого родители пережили в терпении и понимании в 2-3 года не будет истерить в 7 лет, точно так же как ребенок, писающий в штаны в год не будет делать это в 10. Незнание особенностей детского развития рождает массу страхов, и ребенка «приучают» быть добрым в 2 года в страхе, что детский эгоизм сохранится до 25. Сохраниться он и правда может, причем именно тогда, когда нормальному взрослению ребенка мешают, и он застревает в периоде войны за право иметь синюю ложку и мамину любовь, и воюет с упорством трехлетки, до сорока. Он не привыкнет, если ему дать право быть собой в каждом возрасте. Он вырастет. Из мокрых штанов, забывчивости, истерик и бардака.

Идея 3: «если детей любить, они останутся эгоистами». Вот это очень опасный миф, потому что за ним стоит еще более глубокое убеждение, что человек по сути своей — существо дурное, и только жесткий запрет на эгоизм делает из него Человека.

Человек по сути своей — существо социальное. Он обладает способностями ко всему: как к величайшему эгоизму и потребности защитить себя, так и к величайшему самопожертвованию и любви, и проявляет и развивает в себе эти способности в ответ на окружающих людей. Если человек живет в опасной агрессивной среде, где много унижения, насилия и бесчувствия, он вырастает защищенным, озлобленным и бесчувственным. Если человек живет в поддерживающей, уважительной и питающей среде, он вырастает уважающим, благородным и щедрым.

При прочих равных есть овощи с огорода и дышать соснами полезнее, чем жить в Капотне и есть картофельные очистки.

Но мир удивителен: всегда находятся те, кто это отрицает. Кто говорит: «а вот меня били по рукам смычком, и теперь я прекрасно играю на скрипке».

Ну что ж. У нас у всех есть возможность бить ребенка по рукам, и даже не оправдываясь скрипкой. Мало ли что. А вдруг.

Любовь — это действие

Публикую без ссылок и имен, так как это давний диалог в чужой (открытой) ветке.

Диалог меня поразил совершенно. Даже не столько тем, что человек не верит в теорию привязанности — много кто держится бихевиористского авторитарного воспитания. Тут другое, такое открытое, больное отрицание права на любовь, своего, чужого — именно внутреннее жесткое отрицание самого факта просто любви.

 

Комментатор:

—  Я считаю, что любовь это плата за что-либо. Любить хулигана никто не будет. Если ребенок ведет себя хорошо и слушается, значит будет мамина любовь и дружба. Нет, значит иди гуляй. А так дитя с пеленок усвоит, что все равно эта дура меня любит, значит можно все и ничего мне за это не будет. В данном случае и страх должен присутствовать. Если я провинюсь или буду баловаться, мама просто не заберет меня из садика, бросит, отдаст, да просто выгонит из дома и все. Зависимость хорошего поведения и платы за это.

Я:

—  Боже мой. Можно я пожелаю, чтобы однажды жизнь ваша как-то так повернулась, чтобы вы почувствовали, что мама никогда никогда не оставит в саду, что даже если вы всячески провинились, рядом будет кто-то близкий, кто обнимет, возьмет за руку и скажет «Я всегда с тобой. Ты хорошая. Мы все ошибаемся. Я тебя не предам.». Так больно читать, что вы пишете. Такая детская боль и отвержение за этим.

Комментатор:

—  Если я провинилась, значит сама виновата и никто за мои ошибки отвечать не будет и рядом никого не будет, и никто не придет и по головке не погладит. Так было всю мою жизнь и так есть сейчас. Это жизнь и она может быть очень жестокой. А растить в тепличных условиях мужика, который должен в окопе на голой земле спать и есть армейскую кашу, выживать в нечеловеческих условиях и терпеть сложности, нельзя. Любовь это не для мужика. Он должен знать, что за ним есть люди и он в ответе за них, а не наоборот. Мама до 15 лет, а потом вольные хлеба и самостоятельная жизнь. Растить таких зализаных моральных уродов как мой бывший муж я не буду. Жестко. Но результат — крепкий и стойкий мужик, который не сопли жует, а действует, всегда впереди. .у нас уже в 4 года армейская муштра. Любить нужно, но любовь должна быть разумной и если он провинился, то должно быть жесткое наказание и страх, что будет мне за это. Любить за проступки нельзя. Я понимаю любовь, как вседозволенность. Люблю, значит все прощаю. Прощать все значит заниматься попустительством. Я не говорю, что нужно помнить обиды всю жизнь и мстить за них до гроба, но не спускать все с рук. Я люблю за что-то, просто так не могу. Доверять, да можно просто так, пока не сделал что-то из ряда вон выходящее. И еще маленький нюанс. Любовь это необходимость открыть себя перед другим человеком, вывернуть душу, оголить все. А зачем это делать?

SplitShire_Aluminium_Mask1

Стивен Кови в книге “7 навыков высокоэффективных семей” рассказывает, как на семинаре к нему подошел мужчина, и сказал: «Мне кажется, я больше не люблю свою жену, что мне делать, я не хочу терять брак». Кови ответил: «Любить ее».»

 

Мы привыкли «любовью» называть яркое эмоциональное переживание, «бабочек в животе», гормонально измененное состояние. Ключ — собственное переживание. Я люблю значит, что я испытываю эмоции.

Но «любить» — это глагол.

Это действие.

Когда мы ждем и просим любви, мы прежде всего просим действий: знаков внимания, выражения поддержки, тепла, ласки, проявления чуткости, защиты, поступков, заботы и так далее. Мы хотим не столько светящихся обожанием глаз, сколько действий, выражающих любовь.

Но когда мы говорим «я люблю», мы говорим не о том, сколько мы вежливо молчали, пока он рассказывал про рыбалку, как запомнили его любимый суп и как не стали упрекать, когда он забыл купить молоко, а о том, насколько остро мы чувствуем «бабочек в животе».

Именно действие ценно. И материнство дает это понимание: даже если внутри нас все переворачивается от бешенства на этого ребенка, мы все равно стремимся поступать, как любящий человек, то есть мы любим. Мы любим, когда обнимаем его вредного, принимаем его трудного, выслушиваем злого и так далее, именно тогда мы становимся любящим родителем, а не когда патока сочится от вида мягкой пяточки.

Отсюда и вечно сломанные копья, и амбивалентность утверждения «если мама любит ребенка, остальное ерунда». Если мама испытывает приступы глубокой нежности к удобному сладкому маленькому в кудряшках, но отталкивает его, как только он вдруг становится монстром, ребенок не чувствует это как любовь. Те несколько раз в жизни, когда мой собственный ребенок бросал мне в лицо «ты меня не любишь» — это были моменты ослепления собственными эмоциями, моменты, когда я погружалась в свои переживания, и забывала любить.

Может, поэтому так долго длятся испорченные отношения: мы уже давно не любим, хотя в душе «чувствуем тягу», но давно уже манипулируем, травмируем, разъедаем, обижаем и высмеиваем, и все это под знаком «люблюнимагу». Может быть, поэтому так трудно просить о тепле, ласке, поддержке — то есть о любви. Просьбой ты фиксируешь ее отсутствие.

Меня это осознание накрыло уже какое-то время назад. Бабочки — вторичны. Первично — любить, в его глагольной форме.

Когда я говорю о любви как действии, я говорю о тех действиях, которые позволяют другому чувствовать себя любимым, понятым, а не о тех, которые мы делаем, «потому что любим». Под тегом «это все ради тебя» можно сделать много страшного, да и просто ненужного. Так что судить о том, любят ли, может получатель. Какие бы бабочки в нас не взрывались в тот момент, когда мы посылаем тысячную раздражающую смску «Почему ты мне не звонишь, ты меня не любишь», сколько бы мы демонстративно не восклицали «я на тебя свою жизнь положила» — мы не любим, мы занимаемся чем-то совсем другим.

Любить — это поступать так, что другой чувствует себя любимым. Это единственное мерило.

Любить — это создавать другому чувство любимости.

Пролетая над Парижем

Масюкатор, требовательно: «Мама! Почему мы до сих пор не поехали в Париж? Мне же надо практиковать мой французский!».

10 секунд молчания, за которым я попустила фразы типа:

  • а спину тебе вареньем не намазать?
  • ой ты боже мой какие мы бедненькие, в Париж ее не возят!
  • а по попе не хочешь?
  • французский ей практиковать надо! Попу научись вытирать!
  • а ты уже на Париж заработала, я так понимаю.

И ответила: «Малыш, ну надо спланировать. Мы уже ездили в Барселону, Уэльс, Аликанте, Люксембург и планируем еще в Рим и в кэмпинг в лес. Надо подумать, когда, и хватит ли у нас денег. А что тебе там интересно?»

Это я к чему. К тому что немой хор бабушек у подъезда в голове с нами всегда.

-Вечно мы опазываем! А ну двигайтесь побыстрее! Сколько можно копаться!

— Мама. Почему ты всегда хочешь сделать только нас виноватыми? Мы же все вместе опаздываем.

Обожаю свою дочь.

XSV1UVLKCC

 

Много говорится и пишется о важности возможности проживания детьми тщетности, как опыта смиряться и управлять своей энергией.

И как-то мы мало говорим о проживании тщетности родителями. Мы до последнего проговариваем, уговариваем, выслушиваем, озвучиваем и даем понять, что мы-то справляемся, с нами-то ему спокойно.

Но тем не менее мы постоянно оказываемся в ситуациях, в которых мы сталкиваемся с тщетностью наших родительских усилий.

Вот хочешь ты от ребенка чего-то, а он уперся и все. И можно обмануть, заставить, сманипулировать — но не хочется таких методов. И остается только в очередной раз выбросить приготовленный ужин, это я образно, в ведро, и принять как есть.

Мне кажется в необходимости быть альфа-фигурой есть опасность постоянно требовать от себя быть альфа-фигурой. Смысл проживания тщетности не в том, что ты рационализируешь или включаешь дзен, а в том, что ты отпускаешь через фрустрацию, тем самым принимая ситуацию. Иными словами, проживания невозможно без фрустрации, горевания. Смысл в проживании эмоций, а не замазывании их мамским дзеном.

Не знаю, смогла ли я понятно выразить.

Чтобы мы сами были здоровы и могли двигаться вперед и расти внутренне, нам нужно позволять себе не быть альфой — а сталкиваться с нашей собственной тщетностью без вранья себе. То есть — злиться, плакать, отпускать.

Все это не какая-то новость, а вполне описано в концепции «достаточно хорошей мамы». Просто есть такой нюанс, что «злиться и плакать» — воспринимается скорее как неизбежный срыв, все мы смертны, простительно, можно иногда и оступиться, полезно показать ребенку, что и мама совершает ошибки. ОШИБКИ.

А это — не ошибка. Это — эмоциональное здоровье.

 

Подружитесь с собой

Что делать, если внутри бушует некошерное раздражение, а хочется быть хорошей.

Точно не «думать позитивно»

SONY DSC
SONY DSC

Просто подавлять свои порывы и программы — путь в никуда. Делать вид, что все миленько, когда внутри ненавидишь — ребенок почувствует и будет давить дальше.

Я написала в посте про работу мамой:

«Вся это ежедневная работа — понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавить, но поступить правильно».

Я прекрасно знаю, что такое подавление. И как оно чувствуется внутри. То, о чем я пишу — это не подавление. Это результат тренировки, по сути.

Раньше я просто не сдерживалась и вываливала на ребенка «как ты мне надоел!!!», потом отходила и через полчаса обнимала искренне.

Потом я научилась подтормаживать, выдыхать, выходить, и выплескивать «как ты мне надоел» в многозначительном вздохе или битье головой об стену, а потом возвращалась через пять минут и обнимала искренне.

Потом я научилась делать это, не выходя и громко не вздыхая. Просто мысленно произнося «как же ты мне надоел» и уже через минуту искренне обнимая.

А теперь я могу делать это параллельно. Одновременно где-то в одном отделе идет выплеск «как он мне надоел!», и почти тут же идет желание искренне обнять.

Мне не нужно подавлять исковерканную маму, чтобы изобразить понимающую маму. Они обе — это я. Они сожительствуют.

Более того, понимающая мама загнется, если исковерканную маму подавлять, отрицать и клеймить. Для меня огромный ресурс пришел именно с принятием мамы исковерканной, с пониманием, что себя мне не переделать, она перестала пытаться прорваться в узкие щели, он там внутри всегда, серой тенью, и  ничего страшного.