“Миссис Джекил и Миссис Хайд”. Статья из журнала World N1, 2012 год.

8web

Мне 36 лет. С 33 я вице-президент крупной компании. Я специалист по кризисному менеджменту и развитию бизнеса, и одинаково хорошо себя чувствую в переговорах с арабами, нигерийцами, пьяными хорватами и невыносимыми французами. Я хороший руководитель и дотошный аналитик. У меня шрам от ножевого ранения в боку, татуировка ведьмы на животе, и при желании я еще могу отправить маваши в висок. Я вожу спортивные машины, ем сырое мясо, пью текилу и ношу узкие платья.

 

Мне 36 лет. У меня двое малолетних и синеглазых, дом 1874 года в Лондоне со стеклянными дверями в сад, где цветут розы и черешня. Я рожаю без врачей и с удовольствием, и кормлю грудью, несмотря на командировки. Мне хорошо удаются чизкейки и селедка под шубой, я мариную собственные огурцы, и леплю с дочкой крокодилов из пластилина. Я пишу щемящие тексты и плачу от мелодрам.

 

Имея в моделях собственного отца-профессора, блестящего лектора и харизматика, именно таким мужчинам не верю. Чем больше лоска, слов, обаяния, тонкости, манер, романтики, стиля и острословия, тем больше мой взгляд начинает скучнеть и блуждать по комнате в поисках кого-то угрюмого в растянутом свитере в углу. Гоша, он же Жора, он же Гога – мой герой. Простота. Немногословие. Внутренняя прямота – чем же еще уравновесить фарфоровое кружево в моей голове.

 

Я мотаюсь между Каирами, Варшавами и Касабланками, в моей сумке лэптоп, три договора на отчитку, корпоративная кредитка и молокоотсос. Я крашусь за две минуты, одеваюсь за пять, и сплю в среднем 5 часов в сутки. Я звоню домой и шепчу моей малышеньке сказку на ночь, я срываю комфортную дистанцию, и, почти касаясь губами щеки вредоносного байера, произношу хрипловатым, многообещающим голосом “я уверена, что мы можем договориться о пяти процентах, но если я в вас ошиблась, скажите прямо”.

 

В Кейптауне свежий ветер, облака над плоскими горами и пустые дороги. У нас деловая встреча, мы обедаем на террасе у скалистого берега, море штормит, и ниже, на шоссе, двое серферов в послуспущнных костюмах болтают с водителем техасского старого грузовика. У обоих мокрые длинные волосы и крутой склон плеч, я скольжу спокойным, гладящим взглядом от размахнувшихся лопаток вниз до узких, почти мальчишеских бедер, и двух ложбинок чуть ниже талии, Кэмерон ловит мой пристальный взгляд и ему становится неспокойно. Кэмерону 25, он в выутюженном костюме, с переливающимися мускулами рэгбиста под рубашкой, метр девяносто, вихраст, белобрыс, и очень старается. Кэмерон говорит что-то умное по работе, я киваю и делаю глаза мягкими, мамскими и ободряющими, и удерживаюсь, чтобы не включить тяжелый и нехороший взгляд, за которым обычно я беру за галстук и веду в постель, просто и бесцеремонно. Для этого взгляда не хватает сигареты, свисающей из уголка рта, и чтобы некому было звать меня “солнышко”, и чтобы некому было звать меня “мама”. Мы летим вместе в Йоханнесбург, и в забитом самолете мы травим лучшие байки про самолеты, аэропорты и пьяные вечеринки, а потом Роджер отвозит меня на тюнингованном двухдверном бумере в отель, и мы говорим о работе и ценах не детские сады, и договариваемся на завтра на 9 утра. Я 6 лет как не курю, и почти 6 лет, как замужем, и два хитрых тигренка висят на мне и зовут меня “мама”, поэтому миссис Хайд во мне молчит.
“Какая с тобой была самая невероятная история?”, спрашивает Кэмерон, и рассказывает, как он напился и потерял ключи, и лез в окно. У меня много историй, мой хороший, юный Кэмерон, какую тебе рассказать? Про исчезнувшего австрийского банкира или про торговцев оружием в Китае, про три дня с цепью на ноге или про то, как нереально медленно и гулко бьется сердце, когда твой любимый достает из кармана гранату,  про нелегальные азиатские притоны или про заброшенный странный говорящий дом в степи, про восемь ожегов от сигарет на запястье или про бездомную холодную ночь под чужим именем и с чужой внешностью в Рейкъявике, про то, как я убила кошку, или про то, как выволокла на себе стокилограммового мужика по острым горным камням, про то, какие на вкус живые скорпионы или какие на вкус женщины, откуда у меня ножевое ранение или после которого десятка ты перестаешь пытаться запомнить имя, про то, как ударить до крови, и про вкус выбитых зубов во рту, про то, как считывать женщин по векам и мужчин – по кистям рук, и твои руки, мой хороший, юный Кэмерон, не сулят мне ничего особо захватывающего, несмотря на переливающиеся мускулы регбиста под рубашкой.
Моя миссис Хайд спит. Я втяну когти и шершавым языком буду вылизывать своих белокурых и неуемных, и позволять им скатываться по моей мягкой шкуре, и набрасываться, и быть юными и сильными. Я уткнусь бугристой головой, и мой мужчина накрутит мои волосы на кулак, заломит мне в оскале шею, и отведет к себе, потому что он мой муж, и все про меня знает, и называет меня “мамаситой” и “солнышком”, несмотря на проступающие сквозь кожу тигриные полосы. Кошачьи не знают верности, но привыкают к дому, и в этом их верность. Я позвоню домой, мы помолчим в трубку, и я отправлюсь работать и спать.

Здорово, что была шальная, бесстрашная, бесчувственная жизнь.

Здорово, когда всему свое время.

Покойно.