Когда внезапно кончаются слова

Пытаешься ногой взвести, как побитый «Иж», грррн-грррн-гррррн, «а в ответ — тишина». Шаблонная, плоская тишина. В ней огни непременно проносятся, чернота непременно зияет, и молочный свет фонарей разгоняет причудливые тени. 

Когда выбежала на публику, гордая и голенькая, с флажком, оп-ля! А вокруг тысячи каменных лиц, покерных лиц, то ли расступятся улыбкой, то ли пожмут плечами и уйдут, то ли вообще сомнут плечом на бегу. 

И ты уже в голове, заранее, готовишь приличный некролог, ты уже объяснила маме, папе и всем, кто был настолько глуп, что тобой обманулся, что последним красивым жестом нужно признать свой полный провал. Эта обезумевшая от стыда и ужаса надвигающегося позора старая некрасивая женщина бьется, как спеленутая шизофреничка, в крепкие стены твоих висков, взгрызается в основание черепа, хочет на выход, хочет выть от страха, орать матерно на судьбу, за что ей, она во всем старалась, хочет спрятаться, и чтобы все наконец закончилось, и что она маленькая, и лучше бы не жить, проще бы не жить, проще бы.

Я откидываю волосы, чтобы ее там тряхануло внутри, и она замерла, и она замирает. Я расправляю плечи, я встряхиваю мышцы лица в спокойную, уверенную улыбку. Я пускаю по венам древнюю песнь стойкости, и она поет мне, что я выдержу. Что нужно просто прожить день. И подняться, если упал. Вот и все, вот и весь секрет. Вставай и проживи этот день.

Но пока я заставляю ее молчать, у меня кончаются слова. Исчезает волшебство, которое всегда со мной, поймать миг и обратить в диковинку. Не могу писать. Изо рта только жабы и змеи, кто-то там фшоке, кто-то нервно курит, что-то зашкаливает стремительным домкратом, и тени непременно причудливые. 
Стою, как расстрельный, и жду, что мимо. 

Больше моей веры в себя только мое неверие в себя.

КТО ВИНОВАТ?

Это учитель виноват. Нет, это родители виноваты. Нет, это система виновата. Нет, это наша культура виновата. Нет, это прошлое виновато.

Автоматическая реакция культуры — мы ищем виновного. Вина предполагает кару и, в лучшем случае, покаяние. Он такой-сякой, мы его накажем. Я такой-сякой, меня надо наказать. Я такой-сякой, мне плохо и стыдно. Из вины нет выхода — все ужасное уже случилось, остается только наказывать или каяться. Гнетущее, подавляющее чувство, из которого хочется сбежать. Как? Отрицая вину, перекладывая вину, каясь.

Рискну предложить перепрошивку — ответственность. То есть осознание, что за решением следует результат, и результат можно поменять, поменяв решение. Ответственность — это уверенность. Система, прошлое, культура могут быть виноваты, но что изменить, чтобы было по-другому.

Ответственность — это свобода.

Все можно отнять у человека, за исключением одного: последней частицы человеческой свободы — свободы выбирать свою установку в любых данных условиях, выбирать свой собственный путь.


Виктор Франкл

Кто бы ни был виноват, где моя ответственность? Что я буду делать дальше? Как я выберу поступить? Разница между ними так же огромна, как разница между силой и бессилием. Вина погружает нас в пучину уничижения и бессильной злобы, ответственность наполняет нас сильнейшим желанием расти, защищать, помогать и выстраивать. Интересное исследование проводилось на мужчинах, пойманных на домашнем насилии. Некоторой группе из них их «кураторы» рассказывали о их вине, и запрещали оправдываться, потому что это «отговорки и виктимблейминг». Они приходили домой униженные, озлобленные, раздраженные, и выливали вину на своих близких. «Из-за тебя мне пришлось сидеть и слушать этих идиотов, которые обращались со мной, как с преступником». Это была реакция на чувство вины, которое, как им виделось, «насаждалось им». Ими манипулировали чувствами вины, стыда, морального превосходства и страхом последствий. И они трансформировали их в еще большее насилие.

Со второй же группой работали с точки зрения ответственности. Они разбирали, что вынуждает так поступать. Какие у этого последствия. Как человек чувствовал себя. В какой момент мог остановиться. Что ему помешало. Без обвинений и стыда. И результат разительно отличался. В этом я вижу огромное отличие этики западного общества. Культура ответственности, нацеленности на то, что пошло не так, и что нужно изменить.

Внедряемая и проникшая повсюду: в детском саду воспитатели говорят детям «как бы ты мог по другому сказать, что ты хочешь эту игрушку?», а не «как не стыдно отбирать игрушки!».

В школе, когда учитель пишет в тетради «как бы ты мог развить эту тему подробнее в следующий раз?», а не «тема не раскрыта, 2».

В бизнесе, где одобряемым считается подход «мы допустили ошибку, поняли причину и внедрили следующие меры, чтобы такого больше не повторялось», а не «надо замять, а то с нами работать не будут».

Это вектор «что мне делать», вектор вперед, вопрошающий, а не вектор «что же я наделал!», вектор назад, обвиняющий. Система не может чувствовать вину. И история не может чувствовать вину. Мы ищем виновных, потому что сами не хотим чувствовать вину. Но если бы мы жили в векторе ответственности, то нам не надо было бы искать виноватых. Если бы мы не искали виноватых, нам не надо было бы перекидывать вину друг другу, как раскаленную картошку. Мы бы думали, и что мы теперь со всем этим будем делать? С этой историей, системой, семьей, прошлым, учителями — вот такими вот, которых не изменишь, с этим багажом — что мы дальше-то будем делать, чтобы жить в согласии с собой?

So what you’re gonna do about it?

Четвертое измерение

Давным давно книги писали на глиняных табличках, на кусочках кожи и бересты, потом появилась бумага, и рукописные книги создавались годами и принадлежали избранным. Market Disruption устроили книгопечатники. Именно благодаря их массовым технологиям люди получили бездушные, механические, одинаковые слепки выхолощенной химической бумаги, которые вытеснили живые, рукодельные книги. Проклятые дети с утра до вечера читали, погружаясь в выдуманные миры — вместо того, чтобы учиться общению и жить настоящей жизнью. Улыбнулись? Я тоже.

Следующая революция пришла в виде электронных книг. Вместо живых, бумажных, вкусно пахнущих книг люди получили в руки куски бездушного пластика с экраном. Я почти уверена, что еще через какое-то время мы будем поглаживать старые, живые, в родных царапинках айпадики, и говорить, что в новой технологии подачи книги сразу в мозг нет души.

Виртуальная реальность интернета пугает многих, и меня в том числе. Но мы почти всегда побаиваемся нового, пока не научимся с ним жить, и не наделим его чертами родного и понятного настоящего.

green led display, symbolic of completion, despair gloom and dejection

Давным давно у человека была одна реальность — его деревня. Список профессий числом в пять и невест числом в двадцать. Потом появилась реальность города, страны. Потом мира: живи на Бали, работай в Америке, деньги получай в Швейцарию.

Виртуальность — просто еще одна возможность. Еще одно измерение.

Раньше музыку можно было услышать, только прийдя на концерт. А потом появилось радио и звукозапись. И столько людей погрузились в «виртуальный мир ненастоящей музыки». Посмотреть на живого актера можно было только при жизни и только в театре. А потом появилось кино, и продажи кино порвали продажи театральных билетов. И мы можем смотреть живого Чаплина, Брандо и Джона Леннона, которых нет уже десятки лет.  Люди смотрят на виртуальных, неживых актеров на экране. Это плохо? Можно поучиться в Массачусетском Технологическом, сидя в деревне Верхние Пупырки. С виртуальными неживыми преподавателями. Разве это плохо? Разве от этого погибнут живые лекции?

Появилась виртуальная реальность, но театр не умер, книги не умерли, концерты не умерли, семинары не умерли — просто выросла их ценность. 

Виртуальная альтернатива жизни дала возможность миру прикоснуться к иначе недосягаемому искусству, знаниям, науке. Она дает возможность общаться с близкими на расстоянии, находить друзей и соратников, думать, делиться, получать помощь и просить помощи.

Почему же столько страхов от «дети погрязли в интернете». Что им противопоставить, как конкурировать, как запретить? «Как избавиться от влияния улицы, когда вокруг одни улицы» (с) М. Жванецкий.

Мое ощущение такое: актуализированный (то есть имеющий стержень, ценности, интересы и цели) ребёнок или взрослый возьмёт оттуда лучшее и сможет пройти мимо худшего. Надломанный ребёнок или взрослый и в пасторали будет бить камнями птиц и плевать в колодец.

Чем нас пугает интернет и игры:

Чернухой-порнухой-привыканием?

В моем детстве уже были компьютерные игры, а так же были подвалы, наркотики, воровство, мошенники и братва — в той самой, полезной реальной жизни. И как-то я нашла свой путь, и уверена, что мои дети найдут. В наркомании виноват не наркотик, а зависимая незрелая душа. Наркотики есть повсюду, но не все на них садятся.

Чем еще пугает интернет? Ощущением дистанции, нереальности, ненастощести, и как следствие — безнаказанности.

Похожий пример можно привести с машиной. Нахождение в машине дает ощущение «кокона», там ты можешь, не глядя на соседа, подрезать, нагло лезть вперед и громко материться. Сделать то же самое с теми же самыми людьми не в очереди на светофор, а в очереди на кассу в магазине — уже совсем другое.  Более того, мы все более осознаем, что «виртуальный след» практически нестираем. То, что я по пьяной лавочке в 26 лет целовалась с женатым бухгалтером на корпоративе — канет в лету, а неосторожная фотография или некрасивая свара может остаться с нами навсегда. Поэтому не знаю как вы, лично я всегда думаю, что я говорю в этом «безнаказанном» пространстве.

Люди остаются людьми — просто они осваивают новое измерение. И наши дети его осваивают легче и быстрее, чем мы.

Тем важнее научиться в нем жить, с ним жить, а не запрещать и ругать, как луддиты — и нести в него все лучшее — наши мысли, ценности, теплоту общения, искусство, красоту. Это новое измерение, в наших силах его наполнить.

Отечество

Месяц назад меня за рулем остановила полиция, ибо я держала в руке мобильный телефон. Тут это нельзя никак, и хотя я по нему не говорила, но в руке держала. Обычно при таком нарушении дают выбор: или 3 балла в права, или иди на курс Driving Awareness. Ежу понятно, 3 балла в права никто не хочет, иду на курс.
 
В отеле, где проходит курс, собирается человек 20. Разговоры как у новопосаженных «а тебя за что?». Естественно, никто не виноват, никогда так не поступает, курс считает дорогой профанацией, и все обсуждают, что полиции нет другого дела, кроме как нас обуть на 100 фунтов и полдня личного времени. Вокруг столов все рассаживаются с циничными лицами, обмениваясь понимающими ухмылками, мол придется вытерпеть.
 
Я, как человек с советским анамнезом ожидаю 4 часа обвиняющих втирательств о том, как важна безопасность, для чего созданы правила ПДД, и мол больше ни-ни, нехорошие вы люди. Критики, занудства и поучений я жду.
 
Следующие 4 часа были для меня в своем роде культурной встряской. Курс начался с вопроса — кто знает, что такое эмоциональный интеллект? И далее в течение 4 часов я оказалась на сеансе очень качественного психологического тренинга, интерактивного, веселого, трогательного, в котором мы проигрывали эмоциональные ситуации на дороге, обсуждали, какие чувства нами движут, говорили о базовых мотивах, об иллюзиях ума, и ошибках суждений, о воле и эго, о построении привычек и осознанности. И хотя я про все это читала и знаю, вышла я оттуда с открытыми глазами, улыбкой и измененным отношением к тому, как я веду себя за рулем.
 
Но самое сильное впечатление на меня произвел тот факт, что та самая «бездушная чиновничья машина», от которой я по привычке не жду ничего, кроме формалистики, отписок и галочек, почему-то вместо формалистики, отписок и галочек взялась и задумалась, а почему все-таки люди нарушают? И потратила деньги налогоплательщиков на неблагодарное дело образования, работы с истинными причинами, выстраивание доверия и повышения осознанности. Кто-то там в этажах министерств вместо очередного занудного «блаблабла нельзя нарушать правила» озадачился и попытался сделать правильно и хорошо.
Возможно, это те же самые люди, которые пишут государственные программы инклюзии, поддержки инвалидов, адаптации эмигрантов, заботы о стариках — и они, как бы мне, советскому циничному человеку ни казалось это удивительным, действительно пытаются поддерживать, адаптировать и заботиться.
light-black-and-white-people-dark-large
Я так подсознательно привыкла считать «государство» циничным, жестоким и вороватым надсмотрщиком, что иное вызывает у меня когнитивный диссонанс.
 
Когда я пишу критично о России, я часто получаю упреки в отсутствии патриотизма. Вот и сейчас я чувствую себя детдомовским ребенком, который попал в семью и удивленно сталкивается с человечностью и доверием, и оттаивает от своего безверия, и сильно задумывается о том, кто же настоящее отечество.

Мой рок-н-ролл

Был какой-то на редкость тяжелый день, может просто за неделю накопилось, спала мало очень, работа, всякие мелкие стрессы, гонка вечная, ехала в метро и от усталости была просто никакая, даже в голове гудело.

Поставила в наушники музыку, закрыла глаза.

Подумала себя пожалеть — не пожалелось.

Подумала, что вот сейчас доеду, и в меня вцепятся двое, и им тоже нужно дать, а потом еще и поработать хоть чуток, и еще миллион каких-то мелочей, и вот как на ринге, еле выползаешь с третьего раунда, а впереди не выдох, а четвертый.

И тут обычно в комментах появляются реплики, мол «надо жизнью наслаждаться», и «нахрен такая жизнь сдалась», и «ради чего это все», «так себя можно загнать», так вот, не надо.

Когда я нахожусь на пике усталости, я очень ясно чувствую одну вещь.

Мы вечно меряемся храмами.

Мы ищем то теплое благоговение, которое на кого-то нисходит в церкви, на кого-то — в объятиях любимого, на кого-то наедине с природой, на кого-то от созерцания искусства, то ощущение внутреннего света, которое наполняет, дает энергию, помогает жить, надеяться, подниматься после поражений, верить и влюбляться…

Пробуем один храм и глубоко верим, что мы нашли, что она именно там, эта энергия, именно в веганстве и медитации, или именно в патриархате и молитве, или еще где, и зовем других в наш храм, и отговариваем от других храмов, а они, ну как они не понимают, что «надо жизнью наслаждаться», и «ради чего это все».

 

Мы потому находим ее в разном, что ее там нет.

 

Это сила, любовь к жизни, источник энергии

 

— он в нас.

 

Поэтому я иррелевантна религиям и практикам. Мне не нужно искать любовь к жизни в позе лотоса на восходе солнца. Она у меня уже есть, эта любовь, в метро, между третьим и четвертым раундом, всегда.

«И старушка увидала,

Что не там очки искала,

Что они на самом деле

У нее на лбу сидели.»

Let it be

Когда я рожала, я бегала от врачей. Вовсе не потому, что подозревала их в каком-то злом умысле — я бегала от их способа мышления. Мозг врача натренирован на то, чтобы вычислять симптомы, а далее назначать решение на основе их анализа. Для меня участие врачей в родах было так же уместно, как их участие в первом свидании: «так, она смотрит на него, засеките, задержка взгляда 4 секунды, зрачки расширены, наблюдаем возбуждение, прилив крови» — суфлер из кустов. Для меня все, что происходит в родах — это жизнь, а не набор симптомов болезни, и  бытие препарированной лягушкой мне претит. Но этот пост не о родах, а об алгоритме мышления, который вместо жизни видит кусочки симптомов.

Не вдаваясь глубоко в образные параллели инь-ян, двух сторон медали, просто скажу что жизнь — в моем представлении — она как бы целостна. То, что происходит в ней, механизмы, изменения, вся эта сложнейшая система — она взаимонастроена, все части работают всклад. Чтобы согнуть руку, один мускул должен сократиться, а другой — расслабиться. Когда мы сосредотачиваемся на одном, мы отвлекаемся от другого. Глубочайшая мудрость нашего устройства, которую мы видим, например, в родах человека — где все, все механизмы и стихии — работают целостно и верно — поразительна. То, как взаимодействует химия гормонов, чувства, реакция тела, изменения тканей и настроения, колебания пульса и чувств — все это имеет смысл, свою партию, свою роль.

Современное отклонение в гедонизм и наслаждение каждым моментом жизни не оставляет места грусти, сомнениям, боли, горю. То, что обычно позиционируется под «жить в моменте», чаще всего предполагает, что моменты все как один должны быть нежно радостными в пастельных тонах. Статей про «быть в моменте злобы и жалости к себе» нет. Все чувства поделены на хорошие и плохие, и хорошие нам надо испытывать непременно постоянно, меняя маршрут на работу, глядя на небо и пиная осенние листья, а плохие, ну они как бы нет. Есть даже особо умные, которые рекомендуют и предлагают «не чувствовать». — «не надо завидовать», «что вы злитесь», «вам ли грустить» — люди и впрямь уверены, что если они скажут «не горюй», то я прекращу горевать. Ну как бы они мне сказали «не болей» я в ту же секунду вылечилась бы от порока сердца.

Эта смесь страха перед «негативным» с врачебной пристальностью и потребностью во всем увидеть симптом и немедленно его убрать — страшная штука. Маленькие дети — чудесная иллюстрация того, как бурно и вдохновенно мы радуемся, и как бурно и глубоко огорчаемся. И как это совершенно естественно сосуществует. Ребенок, истово плачущий двенадцать раз в день, остается счастливым существом до тех пор, пока мама не завела песню «хватит плакать!». А мы за полдня хандры линчуем себя мыслительным позорным столбом.

Мудрая боль отводит нас от яда, спасительная хандра вытаскивает из перенапряжения, злость мобилизует, горечь ведет за руку сквозь нетерпимое, обида выводит из конфликта, ярость бросает в конфликт, нетерпимость выдергивает из неприятности, нетерпение толкает к цели. Попробовать не бояться и побыть собой, и побыть в этом — мне сегодня грустно. Настроение никуда. Делать ничего не хочу. Злая, лучше не трогайте. Смысла не вижу. Себя жалко, и стыдно за это тоже, да.

Это не модно — модно быть позитивным, собранным и заниматься исключительно любимым делом. Даже кошачий туалет надобно убирать с улыбкой на лице. Нельзя злиться на мужа, раздражаться на детей, уставать от работы, винить родителей, чего-то ожидать. Нельзя иметь глухоту, порок сердца, бесплодие, нельзя  быть жертвой насилия, страдать от эпилепсии, жалеть себя.

243H

Неприятие в себе всего «плохого» обратно пропорционально готовности отвечать за свою жизнь. И это логически понятно. Пока живешь в страхе, что вот только позволю себе, сразу ужас-ужас — живешь в плену у страха собственной страшной тайны, которая вообще не тайна, и звучит примерно так: «если я себе позволю, то я не смогу себя остановить».

А парадокс в том, что позволение себе быть в негативе — это как нырок на дно, тот самый прыжок глубоко за зону комфорта. Тот, кто прыгал, знает, что как-то все сложится так, что он вынырнет. Мама звонит мне и говорит «Ну ты не горюй», — а я отвечаю «нет, я погорюю. Я знаю, что будет потом».

Не ставить себе диагнозов, просто побыть. Загореться, броситься, пробовать, всем рассказывать, сиять, провалиться, разочароваться, стыдиться, горевать, делиться, учиться, воскреснуть.

 

Кто не зассыт, тому приз.

Ванька-встанька

Я до сих пор руками помню шороховатость красно-синего пледа на кровати, солнечные блики на темно-желтых обоях с неаккуратно сведенными швами, ощущение затекшего локтя, пустого дома, детства — я читала. Я приходила из школы, кормила брата, и читала. Читала. Читала. Темно оранжевый, обтертый до мягкой тряпочки корешок Майн Рида, истрепанная супер-обложка поэтов серебряного века, Шолохов, Чехов, По, Ремарк, черно-белая фотография и красной надписью Повесть о Настоящем Человеке.  Я читала неаккуратно, загибая уголки, подчеркивая ручкой и засыпая крошками, читала запойно, выписывая хорошие обороты в блокноты, сострадая, сорадуясь, соукрепляясь вместе с книгами.

В голове у меня сидит до сих пор цитата из какой-то позабытой книги про войну, ни автора, ни названия я уже не помню, в ней говорилось о старике, который помогал партизанам. «А потом японцы поймали его и засунули ему ноги в огонь. Он кричал все время, пока не умер, не он ничего не рассказал». Вместе с Мересьевым это осталось у меня образом очень важного качества: истинного упорства. Пока популярная литература живописала героев в хлестких фразах, железной выдержке и горделивом превосходстве нордического характера, мне оказался  близок другой образ: образ человека, который не стыдится боли, слабости, но тем не менее продолжает ползти, зубами, как может,  но вперед.

Я знаю, как приятна стезя выдержки лица. Горделивое не показывание боли и слабости, всезнающий прищур и сжатые челюсти — это богатая, благодарная позиция с бонусами морального превосходства, неоцененности и собственной исключительности. Я до сих пор прекрасно помню победное ощущение, с которым говоришь «да режьте, у меня низкий болевой порог», «это всего лишь растяжение, я дойду сама», «я справлюсь», «спасибо, я не нуждаюсь в утешениях», и так, с сарказмом, «не дождетесь».

Без героической маски неуютно. Быть на нулях, застревать, болеть, теряться, сомневаться — неприятно, а делать это открыто — неприятно вдвойне. И зачем, казалось бы? Слабость  омерзительна, наивность смехотворна, доверчивость и открытость наказуема. Кто же как не я об этом знает все.

Ради детей. Нельзя, никак не получится любить и уважать ребенка, если мы считаем его незрелость, наивность и зависимость — постыдной недоделкой, которую нужно срочно доделать. Нельзя любить, презирая и стыдясь самой сути. Дети всегда будут знать, что любят не их, а то, чем они должны поскорее стать. А их — вот таких неправильных и нескладных — не видят и не хотят.

Ради себя.  Нет таких людей, которые не переживали бы моменты слабости. И здесь важна не столько возможность публичных откровений, сколько прежде всего честность с собой.

Есть ли у меня право быть потерянной, неумной, непоследовательной, проживать эти периоды, не вынося себе приговоров. Есть ли у меня право плакать от боли, грустить, обижаться, быть непродуктивной, вредной, непоследовательной, мелочной и злой?

Не люблю духовные практики — они табуируют эмоции. В зависимости от религии, адепты исправно лишают себя права на гнев, злость, уныние, зависть и так далее. Логика этого понятна: не приняв ответственности, нельзя разделить чувства и поступки. Не будучи способным разделить чувства и поступки, мы навсегда остаемся в ловушке, где мы пытаемся заткнуть родник вместо того, чтобы направлять воду в нужное русло.

 

Мы можем чувствовать все, что угодно, но при этом поступать так, как считаем нужным.

В этом для меня величайшая свобода и сила ответственности.

 

Принимая в себе любые чувства (да, и самые низменные и противные тоже), понимая их отдельность от своих поступков и выборов, мы освобождаем в себе огромную энергию и силу, всю ту, которая годами тратилась на сдерживание и прятание от себя «негативных» мыслей и чувств. Нет ничего страшного в том, что сегодня я не чувствую любви, обижаюсь, теряю надежду, впадаю в уныние и извожу себя чувством вины. Наверное, это почему-то надо, и пусть. Главное, что я знаю про себя, что я буду кричать, ругаться, ныть, ходить, как волк, в клетке, но я не сдамся. Я встану и снова пойду вперед. И эта вера появилась только тогда, когда ты сто раз тонул, но всегда выплывал. Когда позволил себе тонуть чтобы обнаружить, что умеешь плавать.

photo-1439902315629-cd882022cea0

Эта вера в себе стоит всего на свете.

Эта та же самая вера, с которой ты берешь на руки маленького ребенка зная, что он научится ходить. С которой ты заканчиваешь в унынии долгий безрезультатный день, как мой день сегодня, когда все не так и непонятно, куда идти, и все тускло кроме знания того, что я снова встану на ноги.

Поскользнусь, упаду, ударюсь, заплачу, пожалуюсь, попеняю судьбу, пожалею себя, вздохну и поднимусь снова.

 

Эволюция личной истории

Cумбурная мысль, пока мозги мои были заполнены только праздниками и детьми и отдохнули от рацио и целей. Я тут прочитала, что согласно исследованиям, мы помним только 4%. Ну то есть люди описывали событие, а через 10 лет описывали его снова, и совпадало только 4%. А когда им обращали внимание, они говорили «странно, почерк мой, но не мог я этого написать 10 лет назад, я точно знаю, было по-другому». Так я к чему это. Если это так, то все истории, с которыми мы идем к психотерапевтам — эта наша выдумка. Почему-то нам так выгодно думать и таким помнить свое прошлое, чтобы настоящее было таким, как есть сейчас.

 

Наш организм постоянно компенсирует все свои недостатки. Если у нас падает зрение, у нас повышается слух. А если слух тоже падает, то вырастает подозрительность. Значит, своими «историями» мы достраиваем свою текущую жизнь до баланса. Если нам не ладится, то наша личная история объяснит, почему. Это не отрицает психологические травмы, это говорит о том, что нет некоего исходного «себя», к которому можно вернуться, отмотав на терапии обиды детства. Мы цельны в любой момент, и весь этот бред в нас — гармоничен нам текущим. И тогда, получается, что нет особого смысла пытаться отмотать жизнь обратно и подправить в детстве. Мы будем пытаться исправить выдуманное детство. Что-то конечно в нас изменится, непонятно, правда, что и зачем.

 

Можно по-другому. Действовать, без всякой мотивации и смысла. И вдруг появится мотивация и смысл. Неожиданный. Мы снова компенсировали. Родили новую историю себя. Записали ее в и итогах года. Разве это не свобода? Уехать в Индию, сажать бамбук и найти себя в ведах. И быть в балансе. Построить компанию, заработать миллион и найти себя в коучинге и быть в балансе. Это значит, что можно делать все — что угодно. И личная история подстроится. Это и есть свобода.

Это же классно, верно?